Soulmate (гет)

Они стояли в тёмной прихожей, так близко, что почти касались друг друга, и молчали — потому что никакие слова не смогли бы передать тех чувств, которые Джордж и Джуди испытывали в эту минуту. Джордж смотрел на губы Джуди — бледные, дрожащие, такие близкие и такие недоступные одновременно, на её ресницы, всё ещё мокрые от снега, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное, что-то, что он сдерживал уже очень давно. Он вспомнил, каково это — быть рядом с ней, видеть её, хотеть её, и вдруг почувствовал такое сильное возбуждение, что у него закружилась голова.

Джордж оперся рукой на дверь, чтобы не упасть, и Джуди оказалась слишком близко к нему — теперь он нависал над ней, сам того не желая, чувствовал её запах, слышал, как она дышит, и это окончательно сломало в нём какой-то барьер, заставило забыть обо всём, что когда-то его ограничивало и позволяло держать себя в руках. Она была рядом, она была здесь, на его территории, она сама пришла к нему, и осознание этого было таким одурманивающим, что Джордж выдохнул и потянулся к её губам — медленно, но уверенно, почти коснулся их, думая о том, что вот сейчас, наконец-то... А потом, когда между ними осталось расстояние в дюйм, Джордж посмотрел в её глаза.

В них был страх — такой откровенный, что он замер. Джуди боялась — боялась его, боялась того, что могло случиться, если он сделает этот шаг. Он был так близко, что слышал, как бешено колотится её сердце, знал, что она не сможет сопротивляться, если он всё-таки её поцелует... И понял, что должен остановиться. Потому что, если он не остановится, то Джуди ответит — конечно, ответит, — и это сломает её, сломает его, превратит их обоих в монстров, уничтожит её жизнь, его жизнь, и он не мог этого допустить. Ему было бы наплевать на себя — но Джуди смотрела на него так испуганно и так умоляюще, что Джордж не мог позволить себе стать тем, кто её уничтожит. Только не он. Только не сейчас.

Джордж медленно убрал руки с двери, выдохнул и сделал шаг назад, потом ещё один, и спросил — совершенно спокойно, совершенно буднично, как будто ничего не произошло, как будто он не стоял секунду назад на краю пропасти:

— Хочешь чаю?

Джуди молча смотрела на него, и в её глазах теперь было такое изумление и непонимание, словно он только что заговорил на незнакомом языке, и она пыталась перевести его слова, но не могла, потому что они не укладывались в её голове. Она моргнула, потом ещё раз, и наконец до неё дошло — Джордж не настаивает, не давит, не пытается воспользоваться её слабостью. Он даёт ей возможность отступить, уйти, сделать вид, что ничего не случилось.

— Чай, — повторила она растерянно и вздохнула. — Да. Чай. Я... Да.

Джордж молча повернулся и повёл её на кухню — она пошла за ним, не глядя по сторонам, и сразу же опустилась на стул напротив окна, за которым так любила сидеть в той, прошлой жизни, когда они ещё жили втроём. Он зажёг свет, поставил чайник на плиту, достал из ящика две чашки и отвернулся к окну, прижался лбом к стеклу и остался стоять так, чувствуя, что у него больше нет сил на неё смотреть. Джордж бы с радостью сейчас остался один, подумал о том, что только случилось, пережил это в одиночестве, как всегда — но попросить Джуди уйти он не мог.

А она сидела за столом, глядя на его спину, на то, как он стоит у окна, и чувствовала, как внутри неё медленно, очень медленно утихает тот дикий, животный страх, который сжал её сердце, когда он чуть не поцеловал её в прихожей. Она знала, что он хотел этого, видела по его глазам, и знала, что он остановился только потому, что увидел её страх. И осознание того, что он способен остановиться, что он всё-таки не переступил черту почему-то сделало ей только хуже, потому что она вдруг поняла, что он не чудовище, что он просто человек, который любит её, и это было ужасно, это было так больно, что у неё снова защипало в глазах.

Чайник закипел, и Джордж молча заварил чай, поставил одну чашку перед ней, а вторую взял в руки, но не сел — остался стоять у окна, глядя на тёмную метель, которая кружилась за стеклом, заметая всё, что могло бы напомнить им о том, что только что не произошло. Джуди смотрела на чай, чувствуя, как тепло от кружки согревает её замёрзшие пальцы, и понимала, что должна что-то сказать, как-то перевести тему, иначе они так и застрянут тут, ничего не решив.

— Я не шутила, — сказала Джуди, нарушая затянувшееся молчание, и он вздрогнул, как будто забыл, что она здесь. — Насчёт переезда.

Джордж медленно повернулся к ней, и в его глазах она снова увидела привычную гамму чувств — боль, смирение, усталость от того, что он ничего не может изменить.

— Джуди...

— Нет, — перебила она, требовательно глядя на него. — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Я всё понимаю. Но мы взрослые люди, Джордж, мы должны научиться держать себя в руках.

Джордж покачал головой, и безжизненно — как будто он давно сдался и теперь просто плыл по течению — ответил:

— Мы будем жить в одном доме, Джуди. Ты же знаешь, что за этим последует. Ты видишь, что я не могу держать себя в руках, когда ты рядом?..

Он сказал это и осёкся, потому что сказал слишком много — но Джуди и так знала это, потому что то же самое ощущала и сама, знала, что он прав, что они не смогут долго сопротивляться — но они должны были попытаться. Она не могла поступить иначе — потому что Фред заслуживал счастья, и она была готова заплатить любую цену, чтобы он был счастлив, даже если это означало, что она будет жить в аду.

— Это ничего не значит, — тихо, но упрямо сказала она. — Мы справимся, Джордж. И твой отказ... Твой отказ сделает только хуже, но не мне, а Фреду. Ему плохо без тебя, и даже я не могу справиться с его тоской, потому что я — не ты. Он думает, что не нужен тебе, понимаешь? Даже несмотря на то, что вы видитесь каждый день...

Джордж закрыл глаза, чувствуя, что слова Джуди попали в больное место — Фред действительно мог так подумать, он знал брата, знал, как тот умел накручивать себя, особенно после травмы, которая изменила его, и знал, как тяжело он переносит их разлуку. Перед его глазами встало лицо Фреда — в день, когда он очнулся в больничной палате, в день, когда он уезжал в Америку, в день, когда он вернулся — и Джордж понял, что, если он откажется, если скажет «нет», то Фред будет страдать — не из-за того, что он, Джордж, предал его, а потому что он, Джордж, не захотел быть рядом. И от этой мысли ему стало очень, очень больно.

Но другая часть его души — та, что жила отдельно от логики и здравого смысла, — говорила ему, что его переезд уничтожит их всех. Он видел перед глазами картинку: он в их доме, за одним столом с ними, и каждый день, каждую минуту он будет видеть Джуди, слышать её голос, чувствовать её присутствие, и он не сможет контролировать себя, он сорвётся, точно сорвётся, и будет только хуже.

Джордж зажмурился ещё сильнее, пытаясь найти какой-то выход, третий вариант, который спас бы всех, но его не было. «Если я откажу, — думал он, — я буду винить себя до конца жизни. Фред будет страдать, и я буду знать, что мог это остановить, но не сделал ничего, потому что боялся за себя. А если я соглашусь, то предам его ещё сильнее, чем сейчас — потому что я буду жить в его доме, есть его еду, разговаривать с его женой, и каждый день буду хотеть её, зная, что она никогда не будет моей».

Он открыл глаза и посмотрел на Джуди — на её бледное лицо, на глаза, в которых всё ещё блестели слёзы, на руки, которые сжимали чашку, и понял, что она тоже страдает. Что она тоже не знает, что делать, тоже боится того, что будет дальше, и тоже хочет найти какое-то другое решение, но не может — так же, как и он. И Джордж ненавидел её — так же сильно, как любил — за то, что она сделала с ним. Ненавидел за то, что она появилась в его жизни и перевернула всё вверх дном, за то, что она выбрала Фреда, но продолжала смотреть на него так, как будто без раздумий пошла бы к нему, если бы только могла, и этим дарила ему надежду. И из этой ситуации не было ни одного хорошего выхода.

— Я подумаю, — сказал он наконец. — Я не обещаю, Джуди. Я ничего не обещаю. Но я подумаю.

Джуди смотрела на Джорджа долго-долго, словно не веря в том, что он согласился хотя бы рассмотреть этот вариант, а потом слабо улыбнулась. Она отодвинула в сторону мысли о том, что, если он согласится, то может случиться катастрофа — главное, чтобы Фреду стало легче, а с остальным... С остальным они разберутся потом. Может быть, когда они будут жить вместе, все наладится, и они смогут справиться с тем, что их мучило — по крайней мере, они хотя бы попытаются.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Спасибо, Джордж.

Он не ответил — только кивнул и снова отвернулся к окну, скрестив руки и прикрыв глаза. Джуди посидела ещё минуту, крутя в руках чашку с остывшим чаем, и поняла, что сидеть здесь дольше просто нет смысла: пусть Джордж побудет в одиночестве, подумает, а ей нужно возвращаться домой, к мужу, и тоже всё обдумать.

— Ну... Я пойду, — сказала она, поднимаясь из-за стола, и Джордж медленно, словно нехотя, оторвался от подоконника, чтобы проводить её. Джуди сделала шаг к двери, и в этот момент что-то произошло — что-то, чему ни она, ни он потом так и не смогли найти объяснения. Просто Джуди поскользнулась — на ровном месте, без каких-либо причин, как будто её что-то толкнуло, и Джордж, увидев это, бездумно шагнул вперёд, чтобы подхватить её, а Джуди схватилась за него — и что-то словно вырвалось наружу.

Волна — такая же, которую они ощущали всегда, касаясь друг друга, — снова прошла через них, но в этот раз она была мощнее: разлилась по венам, ударила в виски, заставила их сердца забиться чаще, так сильно, как никогда. Джуди почувствовала, как Джордж дёрнулся под её пальцами, как сбилось его дыхание, как его руки сжали её сильнее — и она не смогла отстраниться, потому что это неожиданное чувство было сильнее её, сильнее всего, что она знала до этого момента.

Она подняла голову и встретилась с ним взглядом — Джордж смотрел на неё так, как будто он ждал этого момента всю свою жизнь, и в его глазах была такая смесь боли и нежности, что у Джуди закружилась голова. Все её мысли куда-то улетучились, и она попыталась было вспомнить, кто она такая, зачем находится здесь, но могла думать только об одном: о том, как Джордж смотрит на неё, и о том, что сейчас произойдёт.

— Не надо, — прошептала она, цепляясь за остатки разума, но Джордж уже ничего не слушал. Он притянул Джуди к себе — так близко, как только мог, провёл пальцами по её лицу и прижался своей головой к её.

— Я не могу, — выдохнул он. — Я не могу больше...

А потом поцеловал её — жарко, отчаянно, грубо, как будто боялся, что она исчезнет, если он не будет держать её так крепко, как только может. Его рука скользнула по её спине, прижимая её сильнее, и Джуди чувствовала, как его пальцы сжимают ткань её мантии, как оказываются под ней, касаются платья, спускаются ниже, к бёдрам, как второй рукой он обнимает её за талию...

Джуди попыталась вырваться. Правда попыталась: её руки упёрлись ему в грудь, голова дёрнулась назад, но он держал крепко, и её предательское тело уже не слушалось, уже таяло, уже отвечало ему...

И Джуди перестала сопротивляться — не потому, что у неё не было сил, и не потому, что она сдалась, а потому, что впервые в жизни — в его объятиях, среди этого хаоса — почувствовала себя живой: настоящей, целой, такой, какой она не была никогда.

Она обвила его шею руками, притянула к себе, запустила пальцы в его рыжие волосы — такие же, как у Фреда, и совсем другие — и ответила. Так же горячо, так же отчаянно, теряя голову, и они словно стали единым целым, одним организмом, и это было так правильно и так безнадёжно, что сводило их с ума.

Наверное, они не смогли бы остановиться — но тут Джордж сжал её талию чуть сильнее, чем, наверное, хотел — просто не смог совладать с собой, и боль, которая последовала за этим, мгновенно отрезвила Джуди. Она резко оттолкнула его, отшатнулась, ударившись спиной о стену, и прижала ладони к лицу, пытаясь справиться с тем, что только что произошло. Её руки дрожали, губы горели от его поцелуя, и внутри неё всё ещё пульсировало что-то, что она не могла контролировать, как и Джордж: он стоял напротив неё, тяжело дыша — бледный, с каплями пота, выступившими на лбу, с дрожащими руками — и совершенно, абсолютно разбитый.

И вдруг Джуди накрыло осознание.

Она только что целовала брата своего мужа. Она целовала его, и ей понравилось, и она хотела продолжения, и её тело откликалось на Джорджа так, как никогда не откликалось на Фреда. Это так ужаснуло её, что Джуди протяжно застонала, не справившись со своими эмоциями — и Джордж снова потянулся к ней, чтобы утешить.

— Нет! — крикнула Джуди так резко, что он отшатнулся, и вжалась в стену ещё сильнее. — Нет, Джордж, не трогай меня! Пожалуйста, не трогай!

Он замер с протянутыми руками, как будто просил у Джуди милостыню, и непонимающе посмотрел на неё, открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог найти слов — они просто не существовали для того, что произошло между ними — и Джуди, правильно истолковав его замешательство, тихо, дрожащим голосом сказала:

— То, что происходит между нами, случается тогда, когда мы касаемся друг друга, Джордж. Поэтому... Поэтому нам нельзя прикасаться друг к другу, иначе... Иначе будет плохо.

Джордж медленно опустил руки, осознавая её слова, и почувствовал, что у него немеют кончики пальцев. Он несколько раз сжал и разжал кулаки, потёр руки друг о друга, пытаясь справиться с этим, а потом перевёл взгляд на Джуди, которая так и стояла, пытаясь вжаться в стену — и эта сцена была для него лучшим доказательством его правоты.

— Теперь ты понимаешь, почему нам нельзя жить вместе? — глухо спросил он. — Понимаешь, что я больше не могу сдерживаться?

Джуди не ответила — просто закрыла глаза, пытаясь понять, как ей быть дальше. Она знала, знала теперь совершенно точно, что они с Джорджем связаны чем-то, что сильнее их, чем-то, что раз за разом сталкивает их вместе — и вместе с тем понимала, что, чем дальше они находятся друг от друга, тем сильнее становится эта связь, как бы странно, парадоксально, невозможно это не звучало.

— Я всё равно прошу тебя переехать, — сказала она, открывая глаза и поднимая голову к потолку, чтобы не смотреть на него. — Ради Фреда. И ради нас.

— Ради нас? — непонимающе переспросил Джордж, и Джуди перевела на него взгляд.

— Ради нас. — тихо подтвердила она. — Ты помнишь, что, когда мы жили вместе, было гораздо легче? Не было этого влечения, этих вспышек, этих мучений? А теперь, когда мы далеко друг от друга, что-то пытается свести нас с ума. Я не знаю, что это за проклятие, как с ним бороться, но я знаю, что, чем мы дальше друг от друга, тем хуже нам будет. — Джуди обняла себя за плечи, словно пытаясь защититься, и продолжила: — Нам надо жить вместе, Джордж — и может быть, тогда это что-то от нас отстанет.

Джордж смотрел на Джуди, широко раскрыв глаза — потому что она, кажется, была права, хотя он сам никогда не думал об их проблеме в таком ключе. За все эти месяцы он пытался убежать от неё, спрятаться, сделать вид, что ничего не чувствует, но чем дальше они были друг от друга, тем сильнее становилось это влечение. Возможно, если они будут рядом, если он перестанет убегать, это странное, необъяснимое притяжение ослабнет — или, по крайней мере, станет более терпимым. Ему хотелось в это верить, хотя в глубине души Джордж знал, что это всего лишь иллюзия — иллюзия, за которую он цепляется, потому что не может принять правду.

— Если ты действительно хочешь, чтобы мы жили вместе, — наконец ответил он, — нам нужно будет навсегда забыть о том, что произошло сегодня. О том, что ты пришла сюда. О том, что мы... — он замолчал, не в силах закончить, и его лицо исказилось от боли. — Иначе ты никогда не сможешь смотреть Фреду в глаза.

Джуди замерла — с таким видом, как будто видела его впервые — или, возможно, впервые поняла, насколько он на самом деле уязвим ничуть не меньше, чем она. А потом спросила — тихо, спокойно, с какой-то затаённой болью:

— А ты сможешь?

Джордж отшатнулся, как будто она ударила его. Его лицо побледнело, глаза расширились, и он сделал шаг назад, как будто пытался убежать от её вопроса, от этой правды, которую она только что вытащила наружу. Он открыл было рот, чтобы ответить, но снова ничего не смог сказать — потому что знал, что не сможет. Знал, что этот поцелуй останется с ним навсегда. Знал, что он предал брата, и знал, что с этим ему придётся жить всю оставшуюся жизнь.

— Мы оба переступили черту, Джордж, — медленно сказала Джуди, отворачиваясь от него и делая шаг в сторону коридора. — И теперь ничего уже не будет, как прежде.

А потом она вышла в коридор, и Джордж слышал, как она возится там с замком, как открывает его далеко не с первого раза, как хлопает за ней входная дверь — и как хлопок аппарации разрывает тишину ночи.

Джордж стоял в темноте, глядя на дверь, за которой она только что исчезла, и чувствовал, как его тело начинает дрожать — но не от холода, а от того, что он сделал. Он слышал её голос в своей голове: «А ты сможешь?», прокручивал этот вопрос за разом в своей голове, а потом его тело содрогнулось от беззвучного крика, и он согнулся, опираясь рукой на стену, чтобы не упасть. Он не знал, как долго стоял так, но в какой-то момент его вдруг прорвало — он зарычал, как зверь, и его рука сама собой потянулась к ближайшему стулу, схватила его и с силой швырнула в стену. Стул разлетелся на щепки с глухим треском, но Джордж не остановился — он схватил чайник, стоящий на плите, и запустил его вслед за стулом, потом вазу, которая стояла на подоконнике, потом всё, что попадалось ему под руку, круша, ломая, уничтожая всё — без магии, просто руками, не отдавая себе отчёта в том, что делает. А потом, когда вокруг не осталось ни одной целой вещи, он начал бить кулаками по стене — так остервенело, как будто хотел пробить в ней дыру, до тех пор, пока не разбил себе руки в кровь, а в его груди не осталось ничего, кроме этой глухой, безнадёжной боли.

...Но вспышка гнева кончилась так же внезапно, как началась, и Джордж остался стоять, тяжело дыша, посреди разрушенной кухни. Он огляделся по сторонам, посмотрел на свои руки, залитые кровью, а потом медленно опустился на пол, прислонился спиной к стене и закрыл глаза, ощущая, как по его щекам текут слёзы. Это были слёзы бессилия, которые он не позволял себе проливать столько лет, ещё с того момента, как Фред чуть не погиб, потому что он должен был быть сильным, он должен был держать себя в руках. Но у Джорджа больше не было сил притворяться, делать вид, что всё хорошо, что он может справиться со всем — потому что он не справлялся, ни черта не справлялся, потому что любовь к Джуди сидела в нём, как заноза, так глубоко, что он был готов не то, что предать брата — он отдал бы жизнь за то, чтобы она выбрала его. Его, а не Фреда.

Но шансов на это не было ровно никаких — Джуди замужем за Фредом, и даже сейчас, после их поцелуя, она думала и переживала только о своём муже, и это, наверное, было правильно... Но как только Джордж подумал об этом, его снова начала одолевать злость — злость и ревность, и он, застонав, усилием воли заставил себя выбросить мысли о Джуди из головы. Нет, сейчас у него не было сил для того, чтобы обдумывать свои чувства к ней, пытаться осознать то, что произошло, корить себя и ненавидеть её. Он подумает об этом позже, а сейчас...

Сейчас ему надо было понять, как теперь смотреть брату в глаза.

* * *

Джуди аппарировала на крыльцо почти бесшумно — только тихий хлопок разорвал тишину ночи, и на мгновение ей показалось, что метель стала тише, как будто даже природа затаила дыхание, наблюдая за тем, что будет дальше. Она стояла на крыльце, дрожа от холода, и понимала, что её тело всё ещё помнит его руки, его губы, его дыхание, и это ощущение было настолько реальным, настолько живым, что она почти готова была поклясться в том, что он всё ещё стоит рядом, что его пальцы всё ещё сжимают её талию, что его губы всё ещё касаются её губ. Джуди встряхнула головой, пытаясь прогнать это наваждение, но оно не уходило — оно сидело в ней, глубоко, где-то в мозгу, и она не знала, как от него избавиться.

Джуди тихо, почти не дыша, вошла в прихожую, закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз, прямо на холодный пол. Она сидела так, прижав колени к груди и обхватив их руками, смахивая слёзы, которые всё текли и текли по её щекам, закусывая губы, которые всё ещё горели, и в какой-то момент её тело начало неметь от холода. Джуди поняла, что должна встать, подняться наверх, проверить, спит ли Фред, потому что если она останется здесь, если она позволит себе утонуть в этом отчаянии, то никогда не сможет двигаться.

Джуди с трудом поднялась на ноги, чувствуя, как её колени дрожат, и на негнущихся ногах направилась к лестнице. Каждый шаг давался ей с трудом, как будто она несла на себе тяжесть всего мира, но она заставляла себя идти, делать хоть что-то, что поможет ей сбежать от своих мыслей, от воспоминаний, от стыда.

В спальне было тихо — Фред всё ещё спал, даже не изменив позу, и Джуди, убедившись в том, что у неё есть ещё немного времени, чтобы прийти в себя, прошла в ванную, чтобы попытаться смыть то мерзкое ощущение, которое преследовало её весь этот час. Она постояла пару минут, глубоко дыша, а потом медленно расстегнула платье. И, когда ткань соскользнула вниз, обнажая её тело, Джуди вдруг поняла, что хотела бы, чтобы это сделал Джордж — чтобы он снял с неё платье, чтобы это его руки скользили по её телу, и это желание было таким реалистичным, что Джуди почти физически ощутила его пальцы на своей коже, его губы, ласкающие её шею, его возбуждение, которое он даже не пытался скрывать, когда целовал её на кухне.

А потом её накрыло волной стыда — такого сильного, что Джуди зажмурилась, сжала платье в руках и отшвырнула его в сторону, как будто оно было ядовитой змеёй, которая хочет её ужалить, и с ненавистью посмотрела в тот угол, куда улетело платье. Вслед за ним отправилось и бельё, и Джуди застыла — обнажённая, дрожащая, со слезами на глазах — от того, что она не могла контролировать свои мысли, не могла остановить этот поток образов, который захлестывал её, заставляя её снова и снова переживать их поцелуй.

Она включила воду и залезла под душ, надеясь, что горячие струи смоют с неё это желание, тёрла себя мочалкой, как будто пыталась стереть с себя его прикосновения, но они не уходили — они были внутри неё, в каждой клетке, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца, которое всё ещё билось в унисон с его сердцем. И перед её глазами снова и снова вставали картинки того, что могло бы произойти, если бы она не остановилась, если бы она не оттолкнула его, если бы она позволила ему сделать то, что он хотел, и это было отвратительно, ужасно, неправильно и несправедливо, потому что в глубине души она не хотела ничего забывать, не хотела, чтобы он останавливался, не хотела, чтобы всё закончилось.

Джуди простояла под душем, наверное, полчаса, может, и больше, даже успела успокоиться — но когда она наконец вышла из ванной, то поняла, что ощущение его губ на её губах никуда не делось — и никуда не собиралось пропадать. Она накинула ночную рубашку, дрожа, и вышла в спальню, буквально заставляя себя делать каждый шаг. Фред по-прежнему спал, но теперь он перевернулся на бок, и его рука лежала на подушке, как будто он ждал её даже во сне. Джуди легла рядом, и Фред тут же, сквозь сон, притянул её к себе, обнял за талию и прижался щекой к её волосам, что-то бессвязно бормоча — и тело Джуди тут же содрогнулось от отвращения. Его руки, которые ещё несколько часов назад были для неё источником тепла и безопасности, которые она так любила, теперь казались ей чужими, тяжёлыми, почти враждебными. Она лежала неподвижно, чувствуя, как он дышит ей в шею, как его пальцы сжимают ткань её ночной рубашки, и её тошнило от этого прикосновения — не от него, а от себя, от того, что она не могла ответить ему тем же, от того, что она хотела, чтобы на его месте был Джордж.

Это добило её окончательно, и Джуди снова начала плакать — беззвучно, чтобы не разбудить его, чтобы не пришлось объяснять, почему у неё текут слёзы. Она лежала и плакала, понимая, что она никогда не сможет быть с ним такой, как раньше, никогда не сможет забыть то, что случилось этой ночью, никогда не сможет вернуть ту Джуди, которой она была до этого поцелуя.

…Джуди не знала, когда уснула — просто провалилась в темноту, когда слёзы кончились, а тело перестало дрожать от бессильной злости на саму себя, — но проснулась от резкой, пульсирующей боли в висках, такой сильной, что на мгновение ей показалось, что её голова сейчас расколется на части. Она приоткрыла глаза и увидела, что в комнате стало светлее: рассвет ещё не начался полноценно, но серый свет уже заполнял спальню, предвещая новый день. Джуди поняла, что ей нужно встать, найти зелье от головной боли, иначе она не сможет больше терпеть эту агонию, и осторожно высвободилась из объятий Фреда, стараясь не разбудить его. Она медленно села на кровати, пытаясь поймать равновесие: голова кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна, вызывая тошноту, но Джуди, посидев так минуту, заставила себя встать и, пошатываясь, направилась к шкафчику, в котором всегда хранились зелья. Она сделала несколько шагов, прежде чем осознала, что мир начинает вращаться вокруг неё, попыталась схватиться за стену, но рука не нащупала опору, и Джуди упала на пол. А потом тьма сомкнулась над ней, забирая с собой всё, кроме жгучей боли — и это было последнее, что она почувствовала перед тем, как её сердце сделало последний удар.