Лёд в голове (джен)

Глава двадцать вторая. Дата закладки

1. Солянка

Утро после «Спектра» выдалось мирным.

Это было настолько непривычно, что Лина проснулась в семь и минут десять лежала, прислушиваясь, — не потому, что ждала беды, а потому, что не понимала, чего не хватает.

Не хватало тревоги.

Никто не орал, никто не бежал, никто не поджигал усы.

Борисыч спал в своей комнате и храпел — ровно, с присвистом на выдохе, и этот присвист был слышен через две стены, потому что фанера.

Молли, проснувшаяся, судя по всему, часа в пять, уже сидела в мастерской с кружкой и смотрела в стену.

А из-за перегородки пахло.

Лина пришла на запах.

Рита варила в большой кастрюле — той самой, пятнадцатилитровой, которую Нюх использовал под компот, — и в кастрюле булькало.

Пахло грибами, картошкой, чем-то кислым и чем-то копчёным.

— Что это? — спросила Лина.

— Солянка.

— Из чего?

Рита посмотрела в кастрюлю.

— Из синтетической ветчины, — сказала она. — Опят из банки, которую Нюх называет корпоративными, потому что они на этикетке написаны «премиум». Двух солёных огурцов, за которые он меня чуть не убил. И картошки.

— И это съедобно?

— Это, — сказала Рита, — вкусно ровно настолько, насколько ты голодная.

— А почему солянка?

Рита ответила не сразу.

Она помешала в кастрюле, попробовала с ложки и поморщилась.

— Потому что я её варила матери, — сказала она. — Каждое воскресенье, восемь лет. Это единственное блюдо, которое я умею делать не думая.

— А сегодня что?

— А сегодня, — сказала Рита, — у меня трясутся руки, и я не хочу об этом разговаривать, и я варю солянку.

Лина посмотрела на её руки.

Они действительно чуть подрагивали.

Она ничего не сказала.

Она села за стол и стала ждать солянку.

2. Пища конструкта

Близнецы пришли через десять минут.

Женя клевал носом и держался за кружку обеими руками, как за поручень.

Жанна, наоборот, была бодрая до неприличия и ела хлеб с маслом со скоростью, которая вызывала уважение.

— Как ты можешь есть в семь утра? — простонал Женя.

— Я могу есть всегда, — сказала Жанна. — Это моё единственное конкурентное преимущество.

— Ты ешь как экскаватор.

— Я ем как человек, которого четыре месяца везли из Апрелевки, — сказала Жанна. — Отстань.

— План на сегодня, — сказала Молли, отставляя кружку.

Все обернулись.

— Разведка, — сказала Молли. — Лёд, Женя, Жанна — со мной. Идём по району.

— Наконец-то! — сказала Жанна. — А то сидим в подвале как кроты.

— Кроты — полезные животные, — заметил Скайдайн через динамик. — Они роют ходы, аэрируют почву и предупреждают о подвижках грунта. А вы едите солянку и жалуетесь.

— Ты тоже ешь, — сказала Лина.

— Я конструкт. Моя пища — информация.

— Тогда жуй свои байты и не лезь.

— Малявка, — сказал Скайдайн, — я за последние сутки прожевал четыреста мегабайт исходного кода и три года чужой истории изменений. Мне, если хочешь знать, тяжело.

3. Переодевание

Переодевание заняло полчаса и оказалось отдельным мероприятием.

Молли натянула чужую куртку — потёртую, с чужого плеча, добытую Нюхом на барахолке за четыреста, — и надвинула кепку.

Зеркальные линзы всё равно выдавали.

— Не выйдет, — сказала Лина.

— Что не выйдет?

— Твои глаза. В кепке они не тусклые, они просто в тени, и от этого ещё страшнее.

Молли посмотрела на себя в кусок зеркала, прибитый в коридоре.

— Ага, — сказала она.

Решение придумал Нюх.

Он принёс очки.

Обычные, в толстой пластиковой оправе, со стёклами такими мутными, что через них было видно только на два метра.

— Это что?

— Это очки моей матери, — сказал Нюх. — Плюс четыре с половиной. Она в них двадцать лет читала.

— Я в них ослепну.

— Ты в них не ослепнешь, — сказал Нюх. — Ты линзами смотришь, а не глазами. Стёкла тебе вообще не мешают, они мешают тем, кто на тебя смотрит.

Молли надела.

Эффект был мгновенный: женщина с зеркальными глазами превратилась в женщину в очках, за которыми что-то мутно блестит, и весь мир немедленно потерял к ней интерес.

— Работает, — сказала Лина.

— Работает, — сказал Нюх. — Люди не разглядывают тех, кто в очках. Это неприлично.

Близнецы переоделись во что-то чёрное и мешковатое.

— Вы во что превратились? — спросила Лина.

— В подростков, — сказала Жанна.

— Вам двадцать пять.

— Нам двадцать пять, — согласился Женя. — Но в этом районе двадцатипятилетний в чёрной толстовке — это подросток, который не вырос. Их тут полно, на них никто не смотрит.

Лина достала из рюкзака свою старую одежду.

Ту самую.

Свитер, растянутый на локтях, и куртка, которая до сих пор слегка пахла мусоросжигателем, хотя Рита стирала её дважды.

— Ты в этом ходила в Питере? — спросила Жанна.

— Я в этом ходила в феврале, — сказала Лина. — И в марте. И в апреле.

Она натянула свитер.

Он был велик — не потому, что она похудела, а потому, что он всегда был велик, и она про это забыла.

— Выглядишь как пугало, — одобрила Молли.

— Спасибо. Старалась.

4. Наверх

Наверх выходили через подвал четвёртого подъезда — не через школьную будку, которую после дронов решили не трогать.

Нюх проверил сенсоры, посмотрел на экран, потом принюхался у щели в двери и махнул рукой.

— Чисто, — сказал он.

— Ты нюхаешь через дверь? — спросила Жанна.

— Я нюхаю щель, — сказал Нюх. — В подъезде всегда тянет снизу вверх. Если наверху кто-то чужой, он приносит с собой запах, и его тянет ко мне.

— И что сегодня?

— Кошка, — сказал Нюх. — Курили в подъезде вчера вечером. И у кого-то на третьем варят капусту.

Улица встретила их серым.

День был без дождя — редкость, — и от этого местные повылезали: во дворе играли дети, на лавках сидели, у подъездов курили.

Пахло мокрым асфальтом, кошками и жареным луком.

Лина вышла и на две секунды остановилась.

— Ты чего? — сказала Жанна.

— Ничего, — сказала Лина. — Отвыкла.

— От чего?

— От неба, — сказала Лина.

5. Ларёк

Первое, что они увидели, — ларёк.

Он стоял у выхода со двора: белый железный куб с окошком, из которого шёл пар и запах.

Над окошком висела вывеска: «ГОРЯЧЕЕ. КОФЕ. СОСИСКИ В ТЕСТЕ».

— Ой, — сказал Скайдайн.

«Что?»

— Ничего, — сказал он. — Просто прочитал вывеску.

«И?»

— И теперь я в некоторой растерянности относительно того, как к тебе обращаться, — сказал Скайдайн.

У ларька толпились дети.

Штук восемь, лет по десять-двенадцать, с рюкзаками.

Лина, проходя, посмотрела на их затылки — машинально, потому что уже не могла иначе, — и увидела то, что теперь видела всегда.

Прямоугольники под кожей.

Не аккуратные, поставленные в клинике, а самодельные: у одного шрам шёл косо, у другого разъём был посажен слишком высоко, у третьего вокруг разъёма кожа была тёмная — застарелое раздражение.

И у пятерых из восьми чипы мигали.

Синим, в такт.

— Что они делают? — спросила Лина.

— Слушают музыку, — сказал Женя.

— А почему мигают?

— Потому что дешёвые чипы при работе аудиоканала сбрасывают лишнее питание на индикатор, — сказал Женя. — Это брак, но детям нравится.

Лина смотрела.

Пятеро детей стояли у ларька, ели сосиски в тесте и синхронно мигали затылками, потому что слушали одно и то же.

«Скайдайн».

— Слышу.

«Это красиво».

— Это брак, — сказал Скайдайн.

«Это красиво и брак», — сказала Лина.

— Ты становишься невыносимой, — сказал Скайдайн.

6. Барахолка

Барахолка в этот день была большая.

По четвергам, как объяснила Жанна, сюда приезжали с двух других районов, и проход между гаражами удлинялся вдвое.

Торговали всем.

Импланты — на одеялах, разложенные по назначению. Протезы — на гвоздях. Разъёмы — в коробках из-под конфет, рассортированные по поколениям.

И зазывали.

— Свежее! — орал мужик у третьего одеяла. — Пальцы, почти не бывшие! Три штуки, две левых, одна правая, беру недорого!

— Почему две левых? — не выдержала Лина.

Мужик обернулся.

— Потому что правую забрали, — сказал он. — Правые всегда быстрее уходят.

— Почему?

— Потому что люди правши, — сказал мужик с достоинством человека, объясняющего очевидное.

Дальше торговали оптикой.

Женщина лет сорока разложила на бархатке — настоящей, вытертой, — глазные блоки. Штук двенадцать.

— Смотрит в темноте, — говорила она покупателю. — Красный не различает, но зато в темноте.

— А почему красный не различает?

— Потому что дешёвый, — сказала женщина. — Тебе за восемьсот кредитов ещё и красный?

«Скайдайн».

— Тут.

«В твоё время тоже так было?»

— В моё время торговали носками и воблой, — сказал Скайдайн. — Малявка, я не шучу. В две тысячи сотом на барахолке в Купчине продавали носки, воблу, старые телефоны и котят. Импланты продавали в двух местах в городе, и оба были подпольные клиники, а не одеяла на асфальте.

«А теперь?»

— А теперь это, — сказал он. — И знаешь, что самое поганое? Это прогресс. Это буквально означает, что имплантов стало настолько много, что они подешевели до цены носков.

7. Бабушки

У третьего подъезда сидели три бабушки.

Не Нина Петровна с Галей — другие, из соседнего дома, но того же вида.

Они обсуждали суставы.

— А мне поставили китайский, — говорила одна. — И он, зараза, сам ходит.

— Как сам?

— А так. Идёшь ты по прямой, а он решает, что надо левее. Вчера меня понесло в кусты. Еле выгребла.

— А ты в сервис?

— Я в сервис! А там говорят: калибровка две тысячи. А у меня пенсия.

— А у меня японский, — сказала вторая. — С подогревом.

— Ой.

— Правда. Зимой — благодать.

— Дорогой?

— Дочка ставила, — сказала вторая с достоинством. — Из Хабаровска перевела.

— Повезло тебе.

— Повезло, — согласилась вторая. — Только она четыре года не приезжает.

Третья бабушка на это ничего не сказала.

Лина прошла мимо и через тридцать шагов остановилась.

— Что? — сказала Молли.

— Ничего.

— Лёд.

— Хабаровск, — сказала Лина.

— И что?

— Ирина Николаевна вчера сказала, что у неё дочь в Хабаровске и они четыре года не разговаривают.

Молли посмотрела на неё.

— Это совпадение, — сказала она.

— Я знаю, что совпадение, — сказала Лина. — Просто мне от него нехорошо.

8. Прайс

В середине барахолки, у гаража с зелёными воротами, стоял стол.

Не одеяло — настоящий раскладной стол, застеленный клеёнкой, и на нём лежали коробки.

Коробки были из-под конфет, и в них по отделениям лежали чипы, рассортированные по поколениям.

За столом сидел человек лет сорока пяти.

Аккуратный.

Это было первое, что бросалось в глаза: у всех на барахолке товар лежал как попало, а у него — по линейке, с бумажными ярлычками, на которых от руки были написаны цены.

Лина остановилась.

— Не стой, — сказала Молли негромко.

— Секунду.

Она смотрела на ярлычки.

«4 ПОК. ВОССТ. — 1500»

«4 ПОК. НОВ. — 3200»

«5 ПОК. ВОССТ. — 2800»

«5 ПОК. НОВ. — 6000»

— Это он, — сказала Лина.

— Кто?

— Тот, у кого мальчику купили за полторы тысячи.

Продавец поднял голову.

Он посмотрел на Лину — не как на ребёнка, а как на покупателя, и это оказалось неожиданно неприятно.

— Что ищем? — спросил он.

— Ничего.

— Тогда не стой у стола, — сказал он. — Ты мне обзор закрываешь.

Лина не сдвинулась.

— У вас четвёртое восстановленное, — сказала она.

— И?

— Откуда?

Продавец медленно откинулся на стуле.

— Ты кто? — спросил он.

— Никто.

— Ты та девчонка из Никулина, которая бесплатно чинит.

— Возможно.

— Ага, — сказал продавец. — Ну, слушай сюда.

Он придвинулся к столу.

— Мне сорок семь лет, — сказал он. — У меня трое. Я беру восстановленные у трёх поставщиков и продаю их с наценкой сорок процентов. За полторы тысячи ты нигде в этом городе не купишь чип, кроме как у меня.

— Он не очищен, — сказала Лина.

Продавец моргнул.

— Что?

— Тот, который вы позавчера продали женщине с мальчиком, — сказала Лина. — Он не был очищен. В нём остался идентификатор предыдущего владельца и вся история.

Продавец молчал секунд пять.

— Ты уверена? — спросил он.

— Я его вчера чистила.

Он положил ладони на стол.

— Слушай, — сказал он. — Я их не восстанавливаю. Я их покупаю.

— У кого?

— У троих, — сказал продавец. — Один в Люблине, двое в Царицыне. Они снимают, чистят и продают мне.

— Они не чистят.

— Значит, кто-то из них не чистит, — сказал продавец.

Он сказал это медленно, и Лина увидела, что он не врёт: он в этот момент думал.

— Как узнать? — спросил он.

— По истории, — сказала Лина. — Если чип чистили, у него журнал начинается с даты обнуления. Если не чистили — журнал начинается с первичной регистрации.

— И как я это посмотрю?

— Никак, — сказала Лина. — У вас нет интерфейса.

Продавец потёр лицо.

— И что мне делать? — спросил он.

Лина подумала.

Она подумала пятнадцать секунд, и всё это время Молли стояла рядом и молчала, и близнецы стояли и молчали, и это молчание было очень плотное.

— Приносите, — сказала Лина.

— Что?

— Приносите мне партию, — сказала Лина. — Я посмотрю каждый и скажу, какие чистые, а какие нет.

— Бесплатно?

— Бесплатно.

— В чём подвох?

— В том, — сказала Лина, — что грязные вы после этого не продадите.

Продавец смотрел на неё.

— Их у меня штук сорок, — сказал он.

— Значит, посмотрим сорок.

— А если половина грязных?

— Значит, половину вы не продадите, — сказала Лина.

— Это двадцать тысяч убытка.

— Да, — сказала Лина.

Он сидел и смотрел на неё.

— Ты понимаешь, что я не принесу? — сказал он.

— Понимаю.

— Тогда зачем предложила?

Лина пожала плечами.

— Затем, что теперь вы знаете, — сказала она. — И теперь вы будете об этом думать каждый раз, когда будете продавать. Это, между прочим, гораздо хуже, чем двадцать тысяч убытка.

Продавец открыл рот.

Закрыл.

— Иди отсюда, — сказал он.

Лина пошла.

Через сорок шагов Молли сказала:

— Он принесёт.

— Не принесёт.

— Принесёт, — сказала Молли. — Через неделю, вечером, когда никто не видит. И принесёт не сорок, а штук восемь, самых сомнительных.

— Почему восемь?

— Потому что на сорок у него не хватит духу, — сказала Молли. — А на восемь хватит. Люди, Лёд, делают правильное частями.

9. Оклик

Их окликнули у гаражей.

— Эй! Молодые!

Голос был старый и очень уверенный.

Из подворотни вышел старик.

Ему было под восемьдесят.

Он был высокий и очень худой — из тех стариков, которые с возрастом не оседают, а вытягиваются, — с седой щетиной трёхдневной давности и в куртке, которая была ему велика на два размера.

Он опирался на трость.

Трость была странная: не деревянная и не алюминиевая, а из чего-то серого, с обмотанной изолентой рукоятью, и в нижней части у неё было утолщение, из которого торчал огрызок антенны.

А левый глаз у него смотрел не туда.

Молли шевельнулась.

Лина положила ей руку на локоть — не удержать, а просто обозначить.

— Здрасьте, — сказала Лина.

— Здорово, — сказал старик.

Он посмотрел на неё.

Потом на Женю и Жанну.

Потом опять на неё.

— Ага, — сказал он.

10. Ванька Косой

— Здравствуйте, дядя Ваня, — сказала Жанна.

Старик перевёл на неё взгляд.

— Жанка, — сказал он.

— Я.

— Выросла.

— Восемь лет прошло.

— Ага, — сказал старик. — А Женька?

— Тут я, — сказал Женя.

— Тоже вырос, — сказал старик. — И оба живые. Это, я тебе скажу, хорошая новость. Я, честно говоря, был процентов на тридцать уверен.

Лина смотрела на него.

— Вы Иван Матвеевич? — спросила она.

— Я.

— Который дал им бумажку с адресом.

Старик посмотрел на неё внимательно.

— Дал, — сказал он. — И это, детка, всё, что я сделал. Так и запиши, если ты из тех, кто записывает.

— Я из тех.

— Оно и видно, — сказал дядя Ваня.

11. Перечница

Он подошёл ближе.

Молли сдвинулась на полшага — так, чтобы оказаться между ним и Линой, и сделала это настолько естественно, что старик, кажется, не заметил.

Заметил.

— Не боись, — сказал он Молли. — Я за корпоратов не работаю. Я вообще ни на кого не работаю с девяносто девятого года.

— А на что живёте?

— Чиню, — сказал дядя Ваня. — Людям. За еду, за деньги, за интерес. В основном за интерес, потому что деньги у них редко.

Он посмотрел на Лину.

— У тебя чип, — сказал он.

— У всех чип.

— У тебя чип не такой, — сказал дядя Ваня. — Дай гляну.

— Зачем?

— Затем, что мне интересно, — сказал он. — Я, детка, сорок лет чиню железки в головах, и мне до сих пор интересно, а это, если хочешь знать, единственное, ради чего стоит жить в моём возрасте.

Лина посмотрела на Молли.

Молли качнула головой — еле заметно, вниз-вверх.

— Можно, — сказала Лина.

Дядя Ваня достал из кармана штуку.

Она была похожа на перечницу: цилиндр сантиметров восемь, с решётчатым торцом и с двумя кнопками.

Он поднёс её к затылку Лины и подержал секунды четыре.

Потом посмотрел на торец, где что-то светилось.

— Так, — сказал он.

Потом ещё раз посмотрел.

Потом посмотрел на Лину.

— Т-девять, — сказал он.

— Да.

— Военная серия. Не гражданская.

— Да.

— Мосты на семидесяти двух.

Лина открыла рот.

— Вы это видите?!

— Это перечница видит, — сказал дядя Ваня. — Я её собрал в две тысячи третьем и с тех пор четыре раза переделывал.

Он смотрел на торец.

— И тут что-то ещё, — сказал он.

— Что?

— Не знаю, — сказал дядя Ваня. — Вот тут, — он показал на что-то на торце, чего Лина не видела, — сидит нагрузка. Постоянная. Двадцать четыре процента ёмкости, ровно, не меняется.

Он поднял глаза.

— Это не программа, — сказал он. — Программы так не сидят. Это как будто у тебя там кто-то живёт.

12. Здрасьте

Скайдайн сказал:

— Здрасьте.

Он сказал это через динамик на поясе Лины — тот самый, который Борисыч приладил к коммуникатору ещё в Парголове.

Дядя Ваня замер.

Он стоял так секунды три.

Потом медленно опустил перечницу.

— Ага, — сказал он.

— Что «ага»? — спросил Скайдайн.

— Ничего, — сказал дядя Ваня. — Просто я про такое читал, а видел один раз в две тысячи девятом, и то была неудачная попытка.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Скайдайн.

— Позывной?

— Позывной.

— А по-человечески?

Скайдайн ответил не сразу.

— Не помню, — сказал он.

Дядя Ваня кивнул — без всякого удивления, как кивают на «у меня спина болит».

— Бывает, — сказал он. — Пойдёмте ко мне. Тут стоять неудобно, а разговор длинный.

13. Мастерская

Мастерская была в подвале того же дома, где он жил.

Не в бомбоубежище — в обычном подвале, где обычно сушат бельё, и часть подвала была отгорожена сеткой, а за сеткой стояли стеллажи.

Внутри было тесно и очень чисто.

Не «убрано» — именно чисто, как бывает у людей, которые работают руками и не выносят беспорядка на столе.

Инструмент висел на магнитных полосах, рассортированный по размеру.

Платы лежали в антистатических пакетах, подписанных от руки.

В углу стояли две серверные стойки — старые, с половиной пустых юнитов.

И на верхней полке сидел робот-пылесос.

Он был древний.

Круглый, сантиметров сорок, с треснувшим корпусом и с наклейкой на крышке: «БОЕВАЯ ЕДИНИЦА № 1».

— Это что? — спросила Лина.

— Это Толик, — сказал дядя Ваня.

— Он работает?

— Он работает четыре минуты в день, — сказал дядя Ваня. — Потом у него кончается батарея, потому что батарея две тысячи седьмого года и я её не меняю принципиально.

— Почему?

— Потому что если я поменяю батарею, он будет работать час, — сказал дядя Ваня. — А я к нему привык таким.

Он разлил чай.

Чай был из настоящего чайника — не эмалированного, а керамического, с отбитым носиком, — и заваривал он его при них, и от этого в подвале стало пахнуть по-человечески.

— Садитесь, — сказал он. — Кто где сядет.

Сели.

— Так, — сказал дядя Ваня. — Значит, вы те, про кого весь район говорит.

14. Что говорит район

— Что говорит район? — спросила Молли.

— Много чего, — сказал дядя Ваня. — Хотите по порядку?

— Хотим.

Он загнул палец.

— Первое: в Никулине объявилась девочка, которая чинит чипы бесплатно.

Второй палец.

— Второе: она за две минуты убавляет разгон и объясняет как.

Третий.

— Третье: когда за ней приехали на машине с восемью ногами, она вышла во двор и всё объяснила тридцати четырём людям, и они согласились.

Он посмотрел на Лину.

— Вот третье, детка, — это то, из-за чего я тебя сегодня окликнул, — сказал он. — Первое и второе умеют человек десять в Москве. Третье не умеет никто.

— Это плохо? — спросила Лина.

— Это очень плохо, — сказал дядя Ваня. — Потому что через две недели про тебя будут знать четыре района. А через месяц — тот, кому не надо.

Он отхлебнул чаю.

— И ещё, — сказал он. — Про «Спектр» тоже говорят.

Молли выпрямилась.

— Что говорят?

— Что позавчера ночью туда кто-то зашёл, — сказал дядя Ваня. — И охрана до сих пор не понимает, что случилось, потому что четверо спали, а ничего не пропало.

— И что об этом думают? — спросила Лина.

— Разное, — сказал дядя Ваня. — Одни говорят: газ. Другие: спецоперация. Третьи, кто поумнее, говорят: скрипты.

— А вы?

Дядя Ваня посмотрел на неё поверх кружки.

— А я думаю, — сказал он, — что там кто-то был и ничего не взял.

— Мы взяли, — сказала Лина.

— Что?

— Копию.

— Копия — не пропажа, — сказал дядя Ваня. — Копия — это когда всё на месте. Меня, детка, интересует другое.

— Что?

— Мне сказали, что в их системе нашлась запись, которой не должно быть, — сказал дядя Ваня. — Про какой-то дрейф. И подписана она словом «Лёд».

Молли повернулась к Лине.

Очень медленно.

— Ты подписалась, — сказала она.

— Я подписалась.

— Ты мне не говорила.

— Ты видела, — сказала Лина. — Ты читала через плечо.

— Я не дочитала до подписи, — сказала Молли.

15. Зачем подписалась

— Зачем? — спросил дядя Ваня.

Он спросил без осуждения, с живым интересом.

Лина подумала.

— Затем, что запись без подписи — это анонимка, — сказала она. — А анонимку никто не читает всерьёз.

— Разумно.

— И затем, — сказала Лина, — что если я оставила им отчёт об ошибке, то я за него отвечаю. А отвечать анонимно нельзя.

Дядя Ваня поставил кружку.

— Детка, — сказал он. — Тебе сколько лет?

— Двенадцать.

— Ага, — сказал он. — Ну-ну.

16. Слух

— Теперь плохое, — сказал дядя Ваня.

Все замолчали.

— Я вам скажу три вещи, — сказал он. — Первую я знаю. Вторую слышал от людей, которым верю. Третью слышал от людей, которым не верю, и поэтому она может быть враньём.

— Начинайте с первой, — сказала Молли.

— Первое, — сказал дядя Ваня. — Корпорации разговаривают.

— Какие?

— «Крайо-Джен» и «Рос-Нейро».

— Откуда знаете?

— По людям, — сказал дядя Ваня. — Ко мне ходят чинить. За последние две недели ко мне пришли четверо, у которых на карточке страховка «Медфонд-Северо-Запад», а работают они в «Крайо-Джен».

— И что?

— А то, что «Медфонд» — это «Рос-Нейро», — сказал дядя Ваня. — Значит, кто-то кого-то посадил на свою страховку. А страховка — это первое, что объединяют, когда договариваются. Раньше договоров, раньше пресс-релизов, раньше всего.

Юля бы это оценила, подумала Лина.

— Второе, — сказал дядя Ваня.

— Слушаем.

— Есть заказ.

— На кого?

— На «Свободный сектор», — сказал дядя Ваня. — Точнее, на то, что от него осталось. И отдельной строкой — на кого-то, кого называют по позывному.

Он посмотрел на Лину.

— Ты, наверное, догадываешься, — сказал он.

17. Третье

— Третье, — сказал дядя Ваня.

Он налил себе ещё чаю и долго размешивал, хотя сахару не клал.

— Третье я слышал от двух человек, — сказал он. — Оба трепачи. Оба любят рассказывать. Так что верить не надо.

— Говорите.

— Говорят, у них появился новый охотник, — сказал дядя Ваня.

— Хронос? — спросил Женя.

— Не Хронос, — сказал дядя Ваня. — Хронос — наладчик, он не охотник. Он ездит и настраивает, и если под руку попадёшь — получишь, но он не ищет.

— Мы его встречали, — сказала Лина.

Дядя Ваня посмотрел на неё.

— И?

— Он лежит с переломанной ключицей, — сказала Молли.

— Ага, — сказал дядя Ваня. — Ну, тогда понятно, почему появился новый.

— Как зовут? — спросила Лина.

— Зовут «Призрак», — сказал дядя Ваня.

В подвале стало тихо.

Толик на полке тихо щёлкнул — у него, судя по всему, срабатывал какой-то внутренний таймер.

— Что про него говорят? — спросила Молли.

— Говорят, — сказал дядя Ваня, — что он охотится не по адресу, а по сигнатуре.

— Как комплекс?

— Хуже, — сказал дядя Ваня. — Комплекс слушает. А этот, говорят, умеет достучаться.

— До чего?

— До головы, — сказал дядя Ваня. — Говорят, он подключается к чужому интерфейсу и что-то с ним делает, и после этого человек лежит.

— Насколько лежит? — спросила Лина.

— По-разному, — сказал дядя Ваня. — Говорят, троих нашли живыми, но они не разговаривают. И говорят, что это враньё, потому что имён никто не называет.

Он посмотрел на Лину.

— Вот поэтому я и сказал, что это третье, — сказал он. — В нём нет имён. А слух без имён — это, детка, почти всегда слух.

18. Фантом

— Откуда он взялся? — спросила Молли.

— Тоже говорят по-разному, — сказал дядя Ваня. — Одни говорят: наёмник с очень дорогим железом.

— А другие?

Дядя Ваня помолчал.

— А другие говорят, что он не совсем человек, — сказал он.

— То есть?

— Говорят, что это конструкт, — сказал дядя Ваня. — Слепок с какого-то хакера. Из ваших, из старых.

Лина почувствовала, как у неё внутри стало холодно.

«Скайдайн».

Он не ответил.

«Скайдайн».

— Слышу, — сказал он.

«Ты знал?»

— Нет.

«Ты сейчас думаешь».

— Я сейчас думаю, — сказал он. — Малявка, не мешай.

— Имя есть? — спросил Скайдайн через динамик.

Дядя Ваня посмотрел на динамик.

— Говорят, был какой-то Фантом, — сказал он. — Погиб в две тысячи сто шестом. Тело забрала корпорация.

Скайдайн молчал.

Он молчал секунд восемь, и Лина за эти восемь секунд успела испугаться четыре раза.

— Аркадий, — сказал он наконец.

19. Аркадий

— Ты его знал? — спросила Лина.

— Я его знал, — сказал Скайдайн.

— Насколько?

— Мы восемь лет были конкурентами, — сказал Скайдайн. — И четыре из них — довольно близкими друзьями, что, если ты не понимаешь, одно и то же.

— Как это одно и то же?

— В нашем деле — одно и то же, — сказал Скайдайн. — Малявка, нас было человек тридцать на страну. С кем ещё разговаривать?

— Какой он был? — спросила Лина.

— Умнее меня, — сказал Скайдайн.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — сказал он. — Я был быстрее. Он был глубже. Я находил дыру за час, он находил причину, по которой её сделали, за неделю.

— И что случилось?

— Он умер в две тысячи сто шестом, — сказал Скайдайн. — Мне тогда было девятнадцать.

— Как?

Скайдайн ответил не сразу.

— Не помню, — сказал он.

Лина закрыла глаза.

«Опять?»

— Опять, — сказал Скайдайн. — Малявка, у меня семьдесят семь и шесть. Ты уже знаешь, как это выглядит.

«Что помнишь?»

— Помню, что он умер, — сказал Скайдайн. — Помню, что мне сказали по каналу, и я в тот момент был в кафе на Литейном и не доел. Помню, что кафе называлось «Север».

«А как умер?»

— Ровное место, — сказал Скайдайн.

20. «Фантом»

И тут Лина вспомнила.

Она вспомнила это резко, посреди чужого подвала, с кружкой в руках, и от этого воспоминания у неё похолодели пальцы.

— Скайдайн, — сказала она вслух.

— М?

— В библиотеке.

— Что «в библиотеке»?

— Шестой скрипт, — сказала Лина. — «Фантом». Подстановка ложного изображения в оптический имплант.

В подвале стало очень тихо.

Скайдайн молчал.

— Совпадение, — сказал он наконец.

— Ты сам мне объяснял, что Куратор давал честные имена, — сказала Лина. — «Морковка» — оранжевая, безобидная, отвлекает. «Игла» — колет и проходит. «Слепой дождь» падает на всех подряд.

— И?

— И «Фантом» — это подстановка ложного образа, — сказала Лина. — Это честное имя. Оно подходит.

— Именно, — сказал Скайдайн.

— Но оно подходит дважды, — сказала Лина.

Дядя Ваня слушал это, переводя взгляд с неё на динамик и обратно.

— Я, кажется, чего-то не знаю, — сказал он.

— Вы много чего не знаете, — сказала Молли.

— Это точно, — согласился дядя Ваня. — Но я, между прочим, семьдесят четыре года живу тем, что вовремя понимаю, чего именно не знаю.

21. Что он предлагает

— Чем могу помочь? — спросил дядя Ваня.

Молли посмотрела на него.

— С чего вы решили, что нам нужна помощь?

— С того, что вас восемь человек в подвале, — сказал дядя Ваня. — Из них двое раненых, один старик, одна двенадцатилетняя. А их — корпорация.

— Девять, — сказала Лина.

— Что?

— Нас девять, — сказала Лина. — Он считается.

Дядя Ваня посмотрел на динамик.

— Прошу прощения, — сказал он. — Девять.

— Ничего, — сказал Скайдайн. — Я привык.

— Вот к этому не привыкайте, — сказал дядя Ваня.

— У меня нет оружия, — сказал он. — У меня нет денег и нет спутника, что бы вам про меня ни говорили.

— А что у вас есть?

Дядя Ваня улыбнулся.

Улыбка у него была хорошая — с недостающим зубом слева.

— У меня есть люди, — сказал он.

22. Люди

Он объяснил за десять минут.

— Я сорок лет чиню, — сказал он. — За это время у меня набралось некоторое количество тех, кому я чинил.

— Сколько?

— Не считал, — сказал дядя Ваня. — Тысячи полторы. Из них живых, наверное, тысяча.

— И что?

— И примерно двести из них, — сказал дядя Ваня, — сделают то, о чём я попрошу, не спрашивая зачем.

— Кто они? — спросила Молли.

— Разные, — сказал дядя Ваня. — Три диспетчера в транспортной службе. Одна женщина в паспортном столе. Четверо на скорой. Восемь дворников. Двое в управе. Женщина, которая сорок лет продаёт билеты на автовокзале в Тёплом Стане.

— И что они могут?

— По отдельности — ничего, — сказал дядя Ваня. — А вместе — знать.

— Например? — сказала Лина.

— Например, — сказал дядя Ваня, — если по Москве едет чужая машина без номеров, её увидят четырнадцать дворников, потому что дворники смотрят на улицу восемь часов в день и им скучно.

— И?

— И если я утром попрошу, к вечеру у меня будет список из шести адресов, — сказал дядя Ваня. — Не потому, что они шпионы. Потому, что они и так это видели, просто никто их не спрашивал.

Он отхлебнул чаю.

— Вот это, детка, единственная сеть, которую нельзя выключить, — сказал он. — Потому что в ней нет ни одного провода.

Лина сидела и смотрела на него.

«Скайдайн».

— Слышу.

«Он прав?»

— Он абсолютно прав, — сказал Скайдайн. — Малявка, я двадцать лет строил анонимные сети и ни разу не додумался до того, что самая устойчивая — та, где вообще нет техники.

«Почему не додумался?»

— Потому что я не разговаривал с людьми, — сказал Скайдайн. — Я разговаривал с системами. Это, малявка, диагноз, и я его получил только сейчас, через двенадцать лет после смерти.

23. Условие

— Что вы хотите взамен? — спросила Молли.

Дядя Ваня посмотрел на неё.

— Ничего, — сказал он.

— Так не бывает.

— Бывает, — сказал дядя Ваня. — Но редко, и вы правы, что не верите.

Он поставил кружку.

— Ладно, — сказал он. — Одно хочу.

— Что?

— Пусть она мне объяснит, — сказал дядя Ваня, кивая на Лину.

— Что объяснить?

— Всё, — сказал он. — Как она это делает. Как читает чипы на слух. Как убавляет разгон за две минуты. Что за штука у неё в голове живёт и как она с ней разговаривает.

— Зачем вам?

— Затем, что мне семьдесят четыре, — сказал дядя Ваня. — И я сорок лет чиню железки, и последние восемь лет мне никто не рассказывал ничего нового. Ни разу. А тут пришла девчонка, которая делает то, чего я не умею.

Он посмотрел на Лину.

— Это, детка, самое дорогое, что мне могут предложить, — сказал он. — Дороже денег. Я тебе за это район подниму.

24. Обратно

Возвращались молча.

Точнее, молчала Лина, а близнецы всю дорогу спорили о том, изменился дядя Ваня за восемь лет или нет.

— Он стал меньше, — говорила Жанна.

— Он стал таким же, — говорил Женя. — Это ты стала больше.

— Я не выросла с шестнадцати!

— Ты выросла внутри, — сказал Женя. — И теперь он кажется меньше.

Жанна на это ничего не ответила.

Она шла молча минуты три, а потом сказала:

— Ты иногда говоришь умное, и это ужасно бесит.

Молли шла и смотрела по сторонам.

Лина шла и думала.

«Скайдайн».

— Тут.

«Слух или правда?»

— Про Призрака?

«Про Призрака».

— Не знаю, — сказал Скайдайн. — И, малявка, тебе сейчас очень хочется, чтобы я сказал «слух», а я не скажу.

«Почему?»

— Потому что дядя Ваня прав в одном, — сказал Скайдайн. — В слухе нет имён. А это значит либо что слуха нет, либо что имена нельзя называть.

25. Компот

В бункере их встретил Вадим с кружкой.

— Пробуй, — сказал он.

— Что это?

— Компот.

— Твой?

— Мой, — сказал Вадим с гордостью.

Лина попробовала.

Компот был кислый.

Не «кисловатый» — по-настоящему кислый, до сведённых скул, и Лина еле удержалась, чтобы не выплюнуть.

— Ну как? — спросил Вадим.

Лина посмотрела на него.

Он смотрел с надеждой.

— Кислый, — сказала она.

— Это специально!

— Специально?

— Это освежающая кислинка, — сказал Вадим. — Для тех, кто понимает.

— Вадим, — сказала Лина. — Сколько ты сухофруктов положил?

— Много.

— Сколько сахару?

Он молчал.

— Ты забыл сахар, — сказала Лина.

— Я не забыл! — сказал Вадим. — Я решил, что фрукты сладкие сами.

— Они сушёные.

— И что?

— И то, что сушёные яблоки — это кислые яблоки, из которых убрали воду, — сказала Лина. — Кислоту-то не убрали.

Вадим сел.

— Значит, плохой компот, — сказал он.

— Плохой, — сказала Лина.

Она подумала.

— Дай сахару, — сказала она.

— Что?

— Дай сахару, я досыплю, и через десять минут будет нормальный компот, — сказала Лина. — Это, между прочим, единственная в мире ошибка, которую можно исправить, добавив сахару. Пользуйся.

26. Карта

Вечером Рита позвала её в закуток.

— Плановый осмотр, — сказала она.

— Мы вчера делали.

— Вчера был внеплановый, после «Спектра», — сказала Рита. — А сегодня плановый. Раздевайся до пояса.

Лина разделась.

Рита осматривала долго: шов, границу матрицы, разъём, посадку корсета.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Матрица растёт, шов чистый, посадка нормальная. Плотность семьдесят два и три.

— Семьдесят два?!

— Семьдесят два и три, — сказала Рита. — До твоей нормы полтора процента.

Лина села.

— То есть я почти...

— Ты почти, — сказала Рита. — Через двое суток будешь на семидесяти четырёх. Дальше расти некуда: это твоя норма.

Она отложила планшет.

И тут же взяла обратно.

— Слушай, — сказала она.

— Что?

— У меня к тебе вопрос, и я его два дня откладываю.

— Задавай.

Рита посмотрела в планшет.

— Когда у тебя день рождения? — спросила она.

27. Дата закладки

Лина открыла рот.

И обнаружила, что не может ответить.

— Четырнадцатое марта, — сказала она наконец.

— Это точно?

— Это в карте.

— Я знаю, что это в карте, — сказала Рита. — У меня твоя карта. Я её три недели назад вытащила из бункера и с тех пор вожу с собой.

— И?

— И там не написано «дата рождения», — сказала Рита.

Она развернула планшет.

Лина посмотрела.

Строчка была короткая, и Лина её знала наизусть, потому что видела в шесть лет и с тех пор не перечитывала.

«Образец 734-HT. Дата закладки: 14.03.»

— Закладки, — сказала Лина.

— Закладки, — сказала Рита. — Это день, когда оплодотворённую клетку поместили в инкубатор.

— А родилась я когда?

— Вот это, — сказала Рита, — я и хотела спросить.

Лина сидела на табурете в закутке, в майке, с корсетом на коленях.

— Я не знаю, — сказала она.

— В карте есть дата первичной регистрации интерфейса, — сказала Рита. — Пятое декабря.

— Значит, я родилась пятого декабря?

— Значит, пятого декабря тебе поставили интерфейс, — сказала Рита. — Обычно это делают через две-три недели после извлечения из инкубатора.

— То есть...

— То есть где-то в середине ноября, — сказала Рита. — Плюс-минус десять дней.

Лина смотрела в стену.

— То есть я всю жизнь праздновала не то, — сказала она.

— Ты праздновала?

Лина подумала.

— Нет, — сказала она. — Я никогда не праздновала. Я просто знала, что четырнадцатое марта.

— И что ты в этот день делала?

— Ничего, — сказала Лина. — Считала, сколько мне лет.

28. Двенадцать

— И сколько тебе лет? — спросила Рита.

— Двенадцать.

— По какой дате?

Лина замолчала.

— По закладке, — сказала она наконец. — По закладке мне двенадцать и полтора месяца.

— А по рождению?

Лина посчитала.

— Одиннадцать и восемь месяцев, — сказала она. — Или девять. Зависит от того, когда именно.

Она сидела и смотрела в стену.

— То есть я даже не двенадцать, — сказала она.

— Ты двенадцать, — сказала Рита.

— По бумажке.

— По бумажке ты образец семьсот тридцать четыре-эйч-ти, — сказала Рита. — Слушай меня внимательно, Лёд. Я тебе сейчас скажу медицинскую вещь, а потом человеческую.

— Говорите.

— Медицинская, — сказала Рита. — Костный возраст я тебе мерила в Парголове по снимку. Он соответствует одиннадцати с половиной — двенадцати. Так что разница в три месяца ничего не меняет: ты в том возрасте, в котором ты есть.

— А человеческая?

Рита отложила планшет.

— Человеческая такая, — сказала она. — Дату рождения назначаешь себе ты.

— Как это?

— Так это, — сказала Рита. — У меня в практике было четверо людей без документов. Знаешь, что мы делали? Спрашивали: какой день тебе нравится? И ставили его.

29. Выбрать

Лина сидела очень тихо.

— Я не знаю, какой мне нравится, — сказала она.

— Тогда подумай.

— Сколько у меня времени?

— Всю жизнь, — сказала Рита. — Это не медицинская процедура, Лёд. Это просто дата.

Лина думала об этом три часа.

Она думала об этом за ужином, во время которого Борисыч рассказывал, как в две тысячи четвёртом чинил директору мясокомбината протез руки и получил за это сорок килограммов колбасы.

Она думала об этом, когда мыла посуду.

Она думала об этом на лестнице.

И к вечеру у неё было четыре кандидата.

Первый: четырнадцатое марта. Оставить как есть, потому что привыкла.

Второй: середина ноября. Честно, но неточно, а неточное Лина не любила.

Третий: двадцать четвёртое апреля. День, когда Молли постучала в дверь три-два.

Четвёртый: тот день в бункере, когда она первый раз после семи месяцев вошла в сеть и сказала: «Я слышу. Я слышу сеть».

«Скайдайн».

— Тут.

«Помоги».

— Я не буду тебе выбирать день рождения, — сказал он немедленно.

«Почему?»

— Потому что это единственная вещь в твоей жизни, которую ты можешь выбрать полностью сама, — сказал Скайдайн. — Малявка, у тебя всё остальное назначили другие: генетика, номер, срок утилизации, позывной, даже железка в затылке. Дату выбери сама.

«А если я выберу плохо?»

— Плохо не бывает, — сказал Скайдайн. — Бывает не сегодня.

30. Блокнот

Блокнот Лина выменяла у Нюха за банку тушёнки.

Точнее — за две: он сначала сказал «за одну», потом посмотрел на блокнот, потом на Лину и сказал «нет, за две, он хороший».

Блокнот действительно был хороший.

Бумажный, в клетку, восемьдесят листов, с картонной обложкой, на которой было напечатано «ТЕТРАДЬ ОБЩАЯ» и стояла цена в старых деньгах.

Ему было лет тридцать.

Он был чистый — ни одной записи, — и Лина минут пять просто его листала, потому что никогда в жизни не держала в руках столько неисписанной бумаги.

— Зачем тебе? — спросил Нюх, отдавая.

— Писать.

— У тебя терминал.

— Терминал читают, — сказала Лина.

— А бумагу?

— А бумагу надо взять в руки, — сказала Лина. — Это гораздо труднее.

Нюх посмотрел на неё.

— Ага, — сказал он. — Ну, тогда две банки.

31. Крыша

На крышу она поднялась в десять вечера.

Через подъезд, не через будку.

Наверху было холодно и почти сухо: морось кончилась, и рубероид под ногами уже не блестел.

Лина села у парапета, подстелив капюшон.

Достала блокнот и карандаш — карандаш дал Борисыч, огрызок, и сказал, что точит его сам и чтоб не смела точить ножом.

И стала писать.

Писала она медленно.

Во-первых, потому что карандашом.

Во-вторых, потому что за двенадцать лет — или за одиннадцать и восемь месяцев — она не написала от руки ни строчки.

Буквы получались корявые, разного размера, и «б» упорно выходила похожей на «в».

«Меня зовут Лина. Мне двенадцать. Или одиннадцать и восемь месяцев, мы сегодня выяснили, что непонятно. Сегодня мы ходили по району. Я видела детей у ларька, у пятерых мигали затылки, потому что дешёвые чипы сбрасывают лишнее питание на индикатор. Это брак. Это красиво. Мы встретили старика, который дал Жене и Жанне бумажку с адресом восемь лет назад. Его зовут Иван Матвеевич, а район зовёт Ванька Косой. У него в подвале сидит робот-пылесос по имени Толик, который работает четыре минуты в день, потому что дядя Ваня принципиально не меняет ему батарею. Он сказал три вещи. Первую знает. Вторую слышал от людей, которым верит. Третью — от трепачей. Третья про то, что за мной идёт кто-то, кого зовут Призрак. Скайдайн говорит, что в слухе нет имён, и это значит либо что слуха нет, либо что имена нельзя называть. Я не знаю, что из этого хуже».

Она перечитала.

Потом дописала:

«И ещё сегодня выяснилось, что четырнадцатое марта — это дата закладки. Не рождения. Всю жизнь я считала не то».

— Ты серьёзно пишешь дневник? — спросил Скайдайн.

— А что такого?

— Бумага, — сказал Скайдайн. — Малявка, это негигиенично. Там бактерии.

— А ты гигиеничный?

— Я стерилен, — сказал Скайдайн с достоинством. — Я набор состояний в кремнии. Во мне не заводится ничего.

— В тебе завелась я.

Скайдайн молчал две секунды.

— Это, — сказал он, — был удар ниже пояса, которого у меня тоже нет.

— Пиши в терминал, — сказал он через минуту.

— Терминал читают.

— Зашифруй.

— Шифр ломают.

— Мой не ломают.

— Твой ломают через тебя, — сказала Лина. — Тебя выключат, и всё.

Скайдайн замолчал.

— Это, — сказал он, — второй удар за три минуты.

— Извини.

— Не извиняйся, — сказал он. — Ты права. Малявка, я двадцать лет объяснял людям, что нет ничего надёжнее бумаги, и умудрился об этом забыть за двенадцать лет в ящике.

32. Что будет потом

Лина закрыла блокнот и сидела, глядя вниз.

Никулино светилось.

Жёлтые окна. Красные индикаторы антенн. Зелёные габаритные огни дронов вдалеке, над кольцевой. У третьего подъезда кто-то курил — красная точка двигалась вверх-вниз.

— Скайдайн, — сказала она.

— М?

— А что будет, когда всё это кончится?

— Что именно кончится?

— Всё, — сказала Лина. — Корпорации. Погоня. Призрак. Если мы... — Она поискала слово и не нашла. — Если это кончится.

Скайдайн ответил не сразу.

— Ты хочешь честно или красиво? — спросил он.

— Честно.

— Тогда так, — сказал Скайдайн. — Это не кончится.

— Совсем?

— Корпорации не кончаются, — сказал он. — Они переименовываются. «Крайо-Джен» — это бывшая «Биотех-Север», а та — бывшая «Генлаб», а та — бывший НИИ, у которого в девяносто третьем кончилось финансирование.

— И что тогда кончится?

— Твоё участие, — сказал Скайдайн.

— Как это?

— В какой-то момент за тобой перестанут ходить, — сказал Скайдайн. — Не потому, что ты победишь. Потому, что искать тебя станет дороже, чем не искать. Это, малявка, единственная форма победы, доступная одиночкам.

— И что тогда?

— А тогда, — сказал Скайдайн, — ты будешь просыпаться в семь, есть, ходить, чинить людям чипы и злиться, что у Вадима кислый компот.

— Это скучно.

— Это, — сказал Скайдайн, — то, ради чего всё.

Лина сидела и смотрела вниз.

— А ты? — спросила она.

— Что «я»?

— Ты где будешь?

Скайдайн ответил не сразу.

— У меня год, — сказал он. — Семьдесят семь и шесть, и оно не растёт обратно.

— Я знаю.

— Тогда ты знаешь ответ.

— Я хочу услышать, — сказала Лина.

— Я буду в тебе, — сказал Скайдайн. — Ровно столько, сколько получится. А потом — в сорока двух строчках в файле, который ты назвала «Кухня».

Лина смотрела вниз.

— Сорок две — это мало, — сказала она.

— Сорок две — это много, — сказал Скайдайн. — Малявка, я двадцать семь лет прожил и двенадцать пролежал, и от меня остался бы ноль, если бы одна двенадцатилетняя не села ночью и не записала, что я ел пирожки по четвергам.

33. Ноябрь

Лина открыла блокнот обратно.

Она перевернула на чистую страницу и написала сверху, крупно:

«День рождения»

Потом посидела.

Потом написала под ним четыре строчки.

«14 марта — дата закладки. Не моя. Середина ноября — правда, но неточно. 24 апреля — день, когда постучали три-два. День, когда я услышала сеть».

Она смотрела на этот список минуты три.

Потом вычеркнула первую.

Потом подумала и вычеркнула третью — не потому, что день был плохой, а потому, что это был день, который выбрала Молли, а не она.

Осталось две.

«Скайдайн».

— Не буду помогать.

«Я не прошу помогать. Я прошу послушать».

— Слушаю.

«Если я выберу день, когда услышала сеть, — сказала Лина, — то это будет день, когда я стала Льдом. А если середину ноября — то день, когда я стала Линой».

— И?

«И я не знаю, кто из них я».

Скайдайн молчал долго.

— Малявка, — сказал он наконец.

«Что?»

— Возьми ноябрь.

«Почему?»

— Потому что Льдом ты становишься каждый раз, когда работаешь, — сказал Скайдайн. — Это не нужно праздновать, это и так происходит по четыре раза в неделю.

Он помолчал.

— А Линой ты становишься гораздо реже, — сказал он. — Вот это и надо отмечать.

Лина написала в блокноте.

Одну строчку, карандашом, кривыми буквами:

«Пятнадцатое ноября. Потому что должно быть число, а не „плюс-минус десять дней“».

Потом подумала и приписала:

«Выбрала сама».

34. Вниз

Она спустилась в половине двенадцатого.

В бункере ещё не спали.

Борисыч сидел в мастерской и что-то паял — Лина по звуку определила, что паяет мелкое, и по запаху, что канифоль.

Рита писала в планшет.

Юля и Вадим спорили о том, можно ли считать компот едой.

Близнецы спали в общей комнате, на двух матрасах, сдвинутых вместе, — Женя лицом к стене, Жанна лицом к брату, и оба свернувшись.

Молли сидела у гермодвери.

Просто сидела на табурете, лицом к двери, и ничего не делала.

— Ты так всю ночь? — спросила Лина.

— До двух.

— А потом?

— А потом Нюх.

— Вы дежурите?

— Мы дежурим шестой день, — сказала Молли. — Ты не знала?

— Не знала.

— Значит, хорошо дежурим, — сказала Молли.

Лина постояла рядом.

— Молли.

— М?

— Я сегодня выбрала себе день рождения.

Молли повернула голову.

— Что?

— Оказалось, что четырнадцатое марта — это дата закладки, — сказала Лина. — А не рождения. Рита нашла в карте.

— И что ты выбрала?

— Пятнадцатое ноября.

Молли помолчала.

— Хорошая дата, — сказала она.

— Почему?

— Потому что до неё полгода, — сказала Молли. — Значит, у тебя есть полгода, чтобы дожить.

Лина посмотрела на неё.

— Это ужасно сказано, — сказала она.

— Я знаю, — сказала Молли. — Я плохо умею.

— Ты очень плохо умеешь.

— Я знаю, — сказала Молли. — Иди спать, Лёд.

35. Ночь

Лина легла.

Комната без окна. Лампа в проволочном плафоне — она её больше не выключала. Трещина в пятьдесят один сантиметр от угла к светильнику.

Блокнот она положила под подушку.

Не потому, что боялась, что прочитают, — просто ей понравилось, что он там есть.

«Скайдайн».

— М?

«Мне страшно».

— Из-за Призрака?

«Из-за того, что в слухе нет имён».

— Мне тоже, — сказал Скайдайн.

Лина открыла глаза.

«Ты первый раз это сказал».

— Первый, — согласился он. — Малявка, я тебе за месяц говорил «боюсь» дважды: перед твоей операцией и за четыре часа темноты. Это третий.

«Почему сейчас?»

— Потому что Аркадий был умнее меня, — сказал Скайдайн. — И потому что если из него что-нибудь сделали, то это будет умнее меня.

Лина лежала и смотрела в трещину.

«Скайдайн».

— М?

«Пятнадцатое ноября».

— Я помню.

«Ты доживёшь?»

Он ответил не сразу.

— По расчёту — да, — сказал Скайдайн. — По расчёту у меня год, а до ноября семь месяцев.

«По расчёту».

— По расчёту, — сказал он. — Малявка, я тебе честно: расчёт врёт в обе стороны, и я не знаю, в какую.

Она полежала.

«Считай», — сказала она.

— Что считать?

«Дни до пятнадцатого ноября».

Скайдайн издал звук.

— Ты ненормальная, — сказал он.

«Считай».

— Двести четыре, — сказал Скайдайн.

«А теперь по одному».

— Малявка, это займёт...

«По одному», — сказала Лина.

И он начал.

Один. Два. Три.

Она уснула на сорок первом.