Горизонталь доверия (гет)

— Ну что, Владычица?

— Что сказали разведчики?

— Ничего хорошего… штаб-квартира совсем перестала "просвечиваться"…

— Значит, захвачена полностью.

— … а Джеймс арестован.

— Как, уже?!

— Так быстро?!

— Да. Они видели, как его вывели из здания под конвоем.

— Так надо выяснить, где его держат, и…

— Ты хочешь, брат Василий, чтоб ему навесили ещё и побег?

— А что ж, по-твоему: втянули человека — а теперь в сторону?

— Брат Михаил прав: "резкие движения" с нашей стороны могут сейчас только повредить ему.

— Но что делать?

— Прежде всего — делать своё дело. В конце концов, у власти тут не Сталин, не Иван Грозный, не Германарих — без суда и следствия не казнят. Разбирательство займёт какое-то время…

— И что за это время изменится?

— Скорее всего, сущность его так называемого "преступления" станет ясна для всех. В том числе и для тех, кто будет решать его судьбу.

— Ты думаешь, это неизбежно?

— Боюсь, что да. Но на всякий случай я велела разведчикам "держать руку на пульсе", и если вопрос встанет ребром, то мы…

— Алекс, ты забыл свои бутылки!

Все обернулись на дверь, открыв рты.

— Интернет твою мультимедиа… Мордредович!!! — Александр обнял англичанина.

— А мы-то уж!…

— Заходи!

— Как всё вышло?

— Рассказывай!!

— Ты бежал?

— А что же я должен был делать? Ждать, пока они разнесут Англию?

Брат Пётр, видимо, не разделял всеобщей радости.

— Владычица, если он и впрямь бежал из тюрьмы, пусть объяснит, почему при нём оружие.

— Всё очень просто — я храню его дома.

— Ты что, и дома был?

— Надо же было помотать нервы тем ребятам.

— Каким ребятам?

— Которые за мной следили. На вокзале от них оторвался.

— Ну, ясно, дали возможность бежать, чтобы вернее разыскать нас.

— И приставили ко мне каких-то недоумков — следить-то не умеют! Их бы и слепой заметил!

— Даже если бы приставили мастеров, они бы нас не нашли — Пендрагон позаботился… Надеюсь, ты матушку Мэй не очень перепугал?

— И не думал. Просто забрал "беретту" и бутылку…

— Молодец!!

— Ну, кто тебя просил!!!

— Смотри, Пётр, вот "беретта", вот бутылка. Можешь меня обыскать — больше ничего нет, — он поднял крышку на одном из котлов, — И здесь ничего нет…

— Здесь вот ещё осталось. Вроде не остыло ещё.

— А в тюрьме сейчас ужин, — многозначительно сказал брат Николай.

— У тебя большой опыт по этой части?

— А как же, с Сонькой Золотой Ручкой в одной камере сидел.

— Несчастная женщина!

— С чего ты взял, что несчастная?

— Обычно хорошо работает что-то одно: или язык, или …

— Джеймс! Можно не при моей Наследнице?! — Тар-Эленна поставила перед Джеймсом тарелку, и это заставило его на время замолчать.

В дверь заглянул Дениска и хотел, было, исчезнуть, но был замечен:

— Постой, Дэн, иди сюда. Нам надо познакомиться поближе — всё-таки я твой отец.

Николка присвистнул:

— Ну, даёте, разведка! Что у вас в Рыбинске-то было?

Елена определённо решила, что человек от свалившейся на него беды повредился в уме:

— Джемми, милый, ты в этом уверен?

— В этом уверена наша добрая Мэй. По её словам, он весь в меня — просто копия.

Денис молча стоял посреди комнаты, но было видно, каких усилий это ему стоит.

Увидеть в белокожем блондине Денисе копию смуглого черноволосого Джеймса было поистине непросто.

— И в чём же, по её мнению, сходство?

— В том, что этот парень всё утро шатался неизвестно где вместе с Димкой, явился с синяком под глазом, и на все расспросы твердил, что налетел на столб. Наконец-то узнал, какое у неё обо мне представление!

— Н-да. И что же ты ей ответил?

— Не стал разочаровывать. Сказал, что Денис действительно мой сын. И Дмитрий тоже, и ещё у меня 48 таких по всему миру, и скоро я их всех привезу в Лондон. Велел готовиться.

— С ней инфаркт не случился, надеюсь?

— Что ты, она у меня закалённая.

— Надо думать, если ты из каждой командировки по десятку русских домой приводишь.

— Первый раз в жизни привёл!

— В любом случае, стыдиться тебе нечего, — подытожил Александр, — раз ничего серьёзнее фонаря под глазом нет, значит, он победил того, с кем дрался. За то поручусь.

Тар-Эленна направилась к двери:

— Я сейчас — костёр проверю. Денис, вымой посуду.

Она вышла. Отрок забрал посуду и хотел выйти, но Джеймс задержал его.

— Вот что, сынок, когда в следующий раз будешь врать, делай это убедительнее. Для начала потрудись запомнить — когда налетаешь на столб, следы насилия на лице бывают не такие…

Денис поднял глаза и с ледяной учтивостью проговорил:

— Джеймс Мордредович, я бы не удивился, если бы узнал, что Вы и впрямь мой отец. А сейчас позвольте мне уйти — я должен выполнять приказ Владычицы.

Если Бонд ещё не разучился понимать людскую речь, перевод был примерно такой: "Я — отрок, что значит, "речь не ведущий", но будь я кметем посвящённым, мои речи не понравились бы тебе".

* * *

Отрок вышел за дверь. На лестнице он столкнулся с Димкой. В обществе друга Денис не считал нужным сдерживать эмоции.

— Проклятье!! Он уже успел поесть здесь!!!

— Кто?!

— Да агент этот! А то бы я…

— И что бы ты сделал?

— Я сложил бы на него нид!

— Вот что: тронешь Джеймса Мордредовича — будешь иметь дело со мной. Понял?

— Что ты защищаешь этого нидинга?!

— А то, что убивать надо было раньше, а сейчас…

— Что "сейчас"?

— Сейчас он и так лишен удачи. Сестра Ксения только что сказала мне, что он изгнан своим воеводой, хотя был верен ему — а на так называемую измену пошел, чтобы спасти дружину и вождя. Теперь он ищет помощи Нуменора, и ты обесчестишь себя и всё Братство, если что-нибудь против него сделаешь.

* * *

— Этот парень не слишком ладит с отцом? — спросил Джеймс, когда за отроком закрылась дверь.

— Нет у него отца, — ответил Александр.

— Умер?

— Бросил. Ещё до его рождения.

— Мечтает разыскать, должно быть?

— Мечтает… как Волх Змеевич.

— Как кто?!

— Как Волх. Ну, или как Гайавата.

Смысл слов отрока стал ещё яснее для Джеймса. Вошла Елена.

— Джеймс, нам надо поговорить.

Она ничего не сказала брату Александру, но тот и так понял и оставил их наедине.

— Ответь мне, Джеймс, означает ли твой приход сюда, что выбор сделан, и ты готов сражаться вместе с нами?

— Разве у меня был выбор?

— Что ж, это слова истинного христианина.

Так Бонда не называл ещё никто (вот богохульником — сколько угодно, особенно Мэй) и он так и не решил, комплимент это или наоборот.

— Раз так, перейдём к делу. Брат Александр говорил нам, что у тебя хайлэндские корни.

— Да, есть. Пока ещё я этого не скрываю.

— Так вот, мне нужна твоя помощь. Я отправляюсь этой ночью в те края, чтобы договориться кое с кем о совместных действиях. Но я там чужая — меня могут не принять и даже встретить, как врага. А ты для них свой — тебя помнят.

— Сейчас меня там уже никто не помнит.

Хранительница пожалела, что начала этот разговор, уловив в собеседнике едва заметный порыв "застегнуться не все пуговицы", но теперь уже надо было продолжать.

— Те, кто мне нужен, не умирают. Я ведь не людей имела в виду.

— И в чём же состоит моя роль — надеть килт и представить тебя Лох-Несскому чудовищу?

— Килт надевать не обязательно, чудовище нам тоже вряд ли поможет, а вот озеро — идея неплохая. Ты жил возле Лох-Несс?

— Нет. Но там, где мне приходилось бывать у родственников, озеро поблизости есть. Тебе бы понравилось.

— Почему ты так в этом уверен?

— Да рассказывали о нём всякое.

— Так-так. А что именно рассказывали, помнишь? В общих чертах, хотя бы, — В ней сразу стали заметны признаки профессиональной хватки.

— Говоря коротко, ночью туда ходить не рекомендовалось — или пропадали, или сходили с ума.

— Ни за что не поверю, что ты ни разу не пытался отправиться туда после захода солнца!

— Да, ходил один раз. Лет десять мне, кажется, было.

— И не пропал, и не сошел с ума?

— Как видишь.

— А что можешь сказать о той ночи?

— Абсолютно ничего.

— В каком смысле "ничего": ничего не было, или ничего не помнишь?

— Не помню. Как из дома вечером сбежал — помню, как влетело мне потом за это, тоже помню. А вот ночь… И тогда, кажется, не помнил. Ну да, не помнил — меня расспрашивали, а я ничего сказать не мог.

— Джеймс, ты… не будешь возражать, если я попробую считать твои воспоминания об этой ночи?

— Под гипнозом?

— Нет, у меня другие методы, не такие жестокие. Да ты не волнуйся, ничего такого, что мне знать не положено, я не трону.

Джеймс ответил не сразу. Тар-Эленна терпеливо ждала.

— Считывай, — сказал он, наконец.

— Так, ты говорил, десять лет тебе было. А сейчас сколько?

— Сейчас тридцать девять.

— Значит, вглубь на двадцать девять лет. А число не помнишь?

— Ты много от меня хочешь! Я же не компьютер!

— Хотя бы приблизительно.

— Лето было.

— Уже проще, — она смотрела ему в глаза совсем как в Егоровой избе, и голос её был таким же ласковым, — А теперь доверься мне и не сопротивляйся. Вспоминай о том, что было, когда ты пришёл на озеро. Последнее, что помнишь. Не сопротивляйся, больно не будет.

* * *

— Джемми, Джемми, проснись!!

— А?! Что?! Я спал?

— На этой процедуре многие засыпают.

— Ты что-нибудь выяснила?

— Нет. Абсолютно чистый лист. Кто-то стёр у тебя из памяти этот отрезок времени. Но сработано хорошо, бережно. Видно, что тот, кто это сделал, не желал тебе зла.

— И поэтому обработал?

— Вполне возможно, что поэтому. Ты мог увидеть нечто такое, с чем не смог бы дальше жить. Скажем, своё будущее.

— Судя по рассказам, с другими они не очень-то церемонились. За что же мне такая честь?

— Возможно, у них были какие-то надежды на тебя. Недаром же тебе позволили что-то увидеть.

— То, что потом благополучно стёрли?

— Стёрли только из сознания и подсознания.

— Разве есть что-то ещё?

— Есть! Есть ещё другая память — глубже, чем подсознание. Она не имеет имени, но, отнимая её, отнимают человеческое лицо, — она смотрела куда-то в бесконечную даль, и говорила, словно ни к кому не обращаясь. — Она заставляет тосковать о том, чего не видел и не знал никогда, заставляет всю жизнь бежать за призраком. Одного она делает счастливейшим из людей, другого — бесконечно несчастным, третьего — великим безумцем…

Бонда эти рассуждения расстраивали не меньше, чем Винни-Пуха — длинные слова. Особенно потому, что их в его присутствии вела весьма привлекательная девушка. И он перебил:

— Что ж ты не считывала там?

— Заглядывать туда я не властна. И никто не властен... один Творец. Ладно, к делу.

Она принесла и развернула на столе карту северо-запада Шотландии.

— Указывай место.

Джеймс всмотрелся в карту.

— Где-то здесь. На такой карте точнее не укажу.

Она развернула карту указанного им района (в более крупном масштабе).

— Указывай здесь.

— Да у тебя всё предусмотрено!

— Разумеется. Здесь можешь точнее?

Ещё пару раз сузив район, они определили более или менее точные координаты.

— Теперь поехали.

— Вдвоём?

— Да. А что, есть возражения?

— Если это действительно так опасно для… чужих, может, я сделаю это один?

— Вообще-то, у нас был случай, когда на подобное дело ходил непосвящённый, но он разговаривал с человеком. Давно умершим, но — человеком. А тут не люди будут. Нет, не стоит рисковать. Поедем вдвоём.

Она, встав перед образом, перекрестилась и вышла. Джеймс последовал за ней, но на лестнице его перехватил Александр.

— Слушай, Мордредович. Я её с тобой отпускаю, понял?

— Она спрашивает у тебя разрешения?

— Да если бы! В общем, у неё приступы делаются. Мы думали, прошло, а как вернулась тогда… Ну, ты знаешь, откуда… началось опять. Словом, она флягу с собой носит. Если ей плохо станет — перекрести и отпаивай. А пояс не развязывай! И ворот тоже не расстёгивай. А как в себя придёт — отогревай. И не позволяй ей особо напрягаться — заставь после приступа хоть полчаса полежать спокойно. Потребуется — на руках неси.

— Всю жизнь мечтал! А чем она больна?

Дунадан проговорил в ответ что-то невразумительное о старых ранах и поспешил исчезнуть, бросив на ходу:

— Не привезёшь назад живую — микросхему из тебя сделаю!

— Джеймс, где ты там?…

Уже в машине Елена вдруг повернулась к нему и как-то совсем по-детски спросила:

— Джеймс, а у вас там правда всё так вот, как у Мендельсона в "Шотландской"?

— Абсолютно ничего общего! — заявил он с таким видом, будто и впрямь слышал когда-то "Шотландскую симфонию" Мендельсона.