Сын Астории (джен)

— СЛИЗЕРИН!

Шляпа пронзительно закричала, едва коснувшись его головы. Том снял ветхий головной убор, отдал профессору и пошёл к столу под жидкие аплодисменты. Он не улыбнулся, но внутри разлилось холодное удовлетворение. Юноша давно знал, что его место здесь, ведь он потомок основателя факультета. Никто из присутствующих не был достоин сидеть за этим столом так, как он.

Том занял себе место рядом с другими первокурсниками. Слизеринцы окинули его оценивающим цепким взглядом. Мать позаботилась о том, чтобы он выглядел достойно: дорогая мантия, сшитая на заказ, не оставляла сомнений, что этот юноша не из тех, кто считает каждый сикль. Он выпрямил спину, как учила Астория, и гордо вздёрнул подбородок. Он не должен был выглядеть испуганным или неуверенным.

Но под мантией, у самого сердца, юный волшебник почувствовал холодный, липкий страх, который преследовал его с самого детства. Страх, что его разоблачат. Что его место за этим столом — ошибка. Что он всё ещё тот мальчик из приюта, который прятал свои вещи под кроватью, потому что их воровали. Том сжал пальцы под столом. Нет. Теперь всё по-другому.

* * *

Комната Слизерина для первокурсников была рассчитана на четверых человек. Том стоял у своей кровати, самой дальней у окна, выходящего на воды мутные Чёрного озера. Сквозь толстое стекло пробивался тусклый зелёный свет. Где-то там, за стенами подземелья, бушевал шторм, но здесь было тихо и странно тепло. Камин у стены гнал сырость прочь, наполняя комнату мерцающим, почти уютным светом. Том перевёл взгляд на пламя. Он вспомнил приют. Там каминов не было. Только батареи, которые почти не грели.

Воспоминания уходили дальше. Общая спальня на восемь коек. Украденные ботинки, испорченная одежда, которую кто-то изрезал ножницами, пока он спал, постоянно исчезающие носки. Его маленькие ценности: оловянный солдатик и поломанная бабочка-заколка, которые он спрятал под половицей, но их всё равно нашли. Он помнил, как стоял тогда с пустыми руками и смотрел на разграбленный тайник.

Том сжал кулаки, потом разжал. Он моргнул, прогоняя слабость, и заставил себя дышать ровно.

«Ты не в приюте. Ты волшебник. Ты Гринграсс. Ты справишься.»

Он аккуратно разложил свои вещи. Книги — по алфавиту, корешком к корешку. Его раздражало, что книги были разной высоты, но иначе они бы шли не по порядку. Рубашки — строго по цвету. Мантии — на плечики, чтобы не мялись.

В приюте у него не было шкафа. Все вещи лежали в общем сундуке, который никогда не запирался. Здесь же шкаф можно было запереть, и это давало ему чувство безопасности, которого там у него никогда не было.

Но даже запертый шкаф не убирал страха. Он всё равно проверил замок дважды. На всякий случай.

Вошли остальные — оживлённая болтовня мальчишек доносилась ещё из коридора. Они говорили между собой, но замолчали, увидев его.

— О, привет, — сказал один из них, рыжий, с крупными ушами и веснушками. — Ты, наверное, Гринграсс? Я Реджи. Реджинальд Холлис.

— Эдмунд Кроуфорд, — представился высокий парень с круглым лицом и добродушной улыбкой. — Можно просто Эд.

Третий был худым, бледным, с острым носом. Он стоял у своей кровати и молчал, не глядя на Тома, и смотрел в окно.

— А это Альберт Розье, — пояснил Эдмунд, кивнув в сторону молчуна. — Мы с ним уже ехали в одном купе.

— За час не проронил ни слова, — подхватил Реджинальд, усмехнувшись.

— Не люблю болтать по пустякам, — отозвался Розье, не оборачиваясь.

Том молча смотрел на них без интереса. Реджинальд немного помялся, не зная, что делать с этой тишиной.

— Ну... мы не будем мешать, — сказал он наконец и отошёл к своей кровати.

Эдмунд пожал плечами и начал разбирать вещи. Альберт сел на кровать и уставился в стену. Том отвернулся к окну. Они не лезли к нему, и это его полностью устраивало.

Когда все наконец легли, Том долго лежал с открытыми глазами, глядя в темный потолок. Бледные отсветы воды плясали паутинными узорами.

Он слышал чужое дыхание, ровное и спокойное. Соседи безмятежно смотрели сны. Они не боялись. Они не знали, что такое открыть глаза и понять, что кто-то украл твои вещи, пока ты спал. Том думал, что уже забыл это чувство.

В темноте он не видел своего шкафа, но знал, что вещи там, взаперти. Должны быть, ведь он его проверил. Чужие руки до них не доберутся. Но мальчик всё равно не мог уснуть. Мысль, что стоит ему закрыть глаза и соседи проберутся к его шкафу, не давала покоя.

«Может, стоит еще раз встать и убедиться, что замок надёжно закрыт?»

Против воли мысли потянулись к «Розе», где было безопасно и где его комната принадлежала только ему.

Он перевернулся на бок, прислушиваясь к каждому шороху. Сон не шёл. Он знал, что будет лежать так, пока тело само не отключится от усталости. Прям как в приюте.

* * *

На второй день, когда Том вернулся в спальню после ужина, его соседи уже были там. Они сидели на своих кроватях, оживлённо обсуждая что-то, и замолчали, когда он вошёл.

Том не обратил на них внимания. Он подошёл к своему шкафу, проверил, заперт ли он, и достал учебник по зельям.

— Эй, Гринграсс, — окликнул его Эдмунд. — Ты слышал? В этом году Уимбурнские Осы почти наверняка возьмут национальное первенство! У них теперь новый ловец, говорят, очень сильный игрок!

Том поднял глаза и посмотрел на говорившего. Внутри мелькнула холодная усмешка. «И ты тоже? — подумал он. — Говоришь о глупостях, как магглы?»

— Я не интересуюсь квиддичем, — сказал он ровно, подавляя разочарование. — Это бессмысленная игра.

Наступила тишина. Реджинальд замялся.

— Ну... не такая уж и бессмысленная. Это же спорт. Все болеют. Метлы, скорость, снитч... Ты хоть знаешь, что такое снитч?

— Маленький золотой шарик с крыльями, который приносит сто пятьдесят очков. Его нужно поймать, чтобы закончить игру, — бесстрастно отчеканил Том. — Всё это пустая трата времени, когда можно заниматься магией. Думаю, любой дурак может летать на метле. Истинная сила не в скорости, а в знании.

Соседи переглянулись. Реджинальд попытался снова:

— Но это же весело! Ты сам-то когда-нибудь летал?

Том на мгновение замер. Перед глазами пронеслось воспоминание.

«Роза». Яблони. Астория с длинным свертком в руке и сияющими глазами:

«Том, я купила для тебя метлу! Комета-140! Одна из самых быстрых, мне сказали. Тебе понравится, я уверена!»

Она протянула её — длинную, гладкую, с пышным чёрным веником. Она так радовалась, так ждала, его реакцию. А Том просто смотрел на неё и думал: «Зачем мне это? Я не хочу летать как обезьяна на палке.»

Он не сказал тогда этого вслух. Взял метлу, спокойно поблагодарил и убрал в угол на веки вечные. Астория смотрела на него с лёгкой грустью, но не настаивала.

Однажды она предприняла ещё одну попытку заинтересовать сына полётами, вытащив его на матч. Высоких ожиданий не было: местная команда не представляла ничего особенного. Но Астория настаивала: «Том, это же весело! Может, тебе понравится», — сказала она тогда с воодушевлением. Он уступил лишь потому, что она просила. Сев на трибуну, мальчик рассеянно окинул взглядом игроков, гоняющихся за мячом, и нехотя прислушался к её восторженным комментариям. Но уже через десять минут в его руках оказалась книга, с которой и просидел до финального свистка, ни разу не подняв головы.

Том моргнул. Вернулся в реальность.

— Летал, — ответил он коротко. — И ничего особенного не нашёл.

Эдмунд растерянно моргнул.

— Как так? Это же... мётлы, — повторил он, словно это могло что-то изменить.

— Кусок дерева, — повторил Том и закрыл книгу. — Мне не нужны уроки полётов. Мне нужны уроки заклинаний, трансфигурации и зельеварения. Это то, что даёт силу. Метла — нет.

Он замолчал, давая понять, что разговор окончен. Реджинальд пожал плечами и отвернулся.

— Как можно не любить квиддич? — прошептал он притихшим соседям.

Том слышал это, но не обратил внимания. Он снова открыл учебник и начал читать.

Но внутри, там, где никто не мог видеть, он чувствовал холодное разочарование.

Том так ждал Хогвартс. Он надеялся, что здесь, среди волшебников, найдёт таких же, как он. Тех, кто понимает, что такое магия, амбиции, власть. Тех, кто не тратит время на игрушки.

А они говорили о метлах, как магглы о футболе. Те же пустые лица, те же пустые разговоры. Его соседи теперь казались ему недалёкими, скучными и примитивными людьми с их низменными удовольствиями.

Когда все легли, Том долго лежал с открытыми глазами, слушая чужое ровное дыхание. На этот раз не только тревога за сохранность личных вещей отпугивала сон, но и ворох размышлений.

«Они не понимают, что я здесь не для игр. Я здесь, чтобы стать лучшим. А лучшие не тратят время на глупости вроде полётов.»

Он закрыл глаза. Завтра новый день. Новый урок. Новый шаг к власти.

* * *

Очень скоро соседи по комнате начали замечать странную привычку Тома. Каждый вечер, ровно в девять, он брал полотенце, пижаму и исчезал в ванной комнате. И возвращался через полтора часа.

Первый раз они не придали этому значения. На второй — переглянулись. На третий — Эдмунд не выдержал.

— Он что, там спит? — спросил он шёпотом у Реджинальда, который сидел на кровати и пытался разобраться в домашнем задании по зельям.

— Не знаю. Может, книжки читает.

— Читает в ванне? Час?

— Он вообще странный, — пожал плечами Реджинальд.

— Может, он просто боится темноты? — тихо сказал Розье, не поднимая головы от книги.

— Тогда он бы сидел в гостиной, а не в ванне, — резонно заметил Эдмунд.

Покачали головами и решили, что Том просто сумасшедший. Но на четвёртый день Эдмунд решил действовать. Он подошёл к Тому после ужина.

— Слушай, Гринграсс, мы это... ну, ванна. Мы все хотим помыться, а ты там торчишь вечность. Ты не мог бы быстрее?

Том поднял на него тёмные, мрачные глаза. Эдмунд почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок.

— Я моюсь, — сказал Том ровно. — Тщательно.

— Но… полтора часа? Да что же ты там намываешь столько времени…

— Не твоё дело, — отрезал Том. — Если тебе не нравится, можешь мыться утром. Или вечером. Или никогда. Мне всё равно.

Он отвернулся. Эдмунд хотел возразить, но Розье схватил его за рукав и покачал головой. Реджи, наблюдавший за этим, попытался разрядить атмосферу:

— Ты там маски для лица делаешь? Моя сестра тоже столетиями в ванне сидит.

Том не удостоил его даже взглядом.

Позже, лёжа в кровати, Реджинальд шепнул Эдмунду:

— Может, он наполовину русал или амфибия?

— Это бы объяснило его молчаливость, — фыркнул Эдмунд. — Он же с нами двумя словами за весь день не перекинулся.

Том закрыл глаза, слушая их тихий разговор. Он знал, что они говорят о нём. Ему было всё равно. Ванна — это его место. Единственное место, где он мог побыть один, где его никто не трогал и не смотрел.

Он повернулся на бок и провалился в сон.

* * *

Кабинет трансфигурации оказался светлым и хаотичным. Повсюду стояли приборы, издающие тихие звуки. Ряды парт, высокие окна, со стен смотрели грозные портреты старых мастеров. В воздухе пахло старым деревом, мелом и чем-то древним, могущественным.

Профессор Дамблдор стоял у своего стола. Высокий, в длинной оранжевой мантии, с каштановыми с проседью волосами, мягко блестевшими в свете утреннего солнца. Он не улыбался, но его глаза за очками казались светлыми и спокойными.

— Добро пожаловать на трансфигурацию, — сказал он тихо, но голос разносился по всей комнате, заставляя детей замереть. — Это одна из самых сложных и опасных магических дисциплин. Те, кто не готов к серьёзной работе, могут покинуть кабинет сейчас.

Никто не двинулся.

— Отлично. Тогда начнём.

Он подошёл к доске, легко взмахнул палочкой, и на ней появились аккуратные схемы, понятия и пояснения.

— Сегодня мы попробуем превратить деревянную спичку в металлическую иглу, — пояснил он. — Это простое превращение, но оно требует точности, концентрации и понимания того, что вы делаете.

Том сидел за второй партой, выпрямив спину. Юный волшебник с нетерпением ждал этого урока. Он уже прочитал эту главу, и не один раз. В голове проносились формулы и принципы.

Дети вокруг суетились, пытались повторять движения. Палочки дрожали, превращая спички в кривые, нелепые предметы. Кто-то случайно превратил свою спичку в зубочистку, кто-то — в маленький карандаш.

Профессор ходил между рядами, поправлял, подбадривал, легко улыбался. Иногда останавливался и терпеливо объяснял снова.

Том не торопился. Он наблюдал за другими, за их ошибками, за их неуверенностью. И чувствовал, как внутри разливается холодное превосходство.

«Они даже не понимают, как это работает, — думал он. — Просто машут палочками и надеются, что что-то получится. Никакой логики, никакой точности. Они не заслуживают этой магии.»

Его рука крепко сжала палочку.

Он представил иглу: её форму, блеск, холод, остроту. Он знал, что нужно делать — точно, без лишних движений. Он произнёс заклинание чётко, как заученное слово.

Спичка в его руке дрогнула, поплыла, сжалась… И через секунду на ладони лежала идеальная серебряная игла.

Он посмотрел на неё с лёгкой усмешкой. Хорошо. Даже лучше, чем он ожидал. Он поднял взгляд, готовый встретить удивление однокурсников, их зависть, хотя бы внимание. Но никто не заметил. Все были заняты своими неуклюжими попытками.

Заметив это, Том ощутил холодное раздражение, но не позволил себе его показать.

Внезапно он почувствовал на себе взгляд. Том поднял голову — и его глаза встретились с голубыми глазами за очками-половинками профессора. Мальчик не отвёл взгляд. Он держал иглу на виду, как доказательство.

«Он не удивлён, — понял Том. — Я не первый талантливый ученик в его карьере.»

Дамблдор равнодушно посмотрел на иглу, потом на Тома. Его лицо ничего не выражало: ни удивления, ни восхищения, ни тревоги.

Он лишь кивнул и отвернулся.

Том сжал иглу в кулаке. Что это было? Небрежность? Или что-то другое? Он не знал. Но внутри разрасталась досада. Он так ждал этого урока, хотел показать себя, а ему даже не дали повода.

«Мне не нужно его одобрение, — мысленно дёрнул плечами Том. — Мне нужны его знания.»

Он убрал иглу и снова сосредоточился на уроке.

А Дамблдор, проходя вдоль парт, уже складывал первое впечатление о своём ученике с тёмными глазами.

Этот мальчик сидел так прямо, будто боялся расслабиться даже на секунду. Его руки лежали на парте неподвижно: ни одной лишней дрожи, ни одного случайного движения. Игла была идеальной, как будто он делал это сотни раз. И мальчик не улыбнулся, когда она получилась. Не посмотрел на соседей, чтобы разделить успех. Он смотрел на иглу и в его взгляде была лишь холодная констатация: «Я сделал это. Как и должно быть.»

Профессор окинул взглядом остальных детей. Они ошибались, но они учились. Они радовались, когда что-то получалось. Их попытки вызывали живой шум и переполох. А у этого мальчика игла была идеальной. И он смотрел на неё, как на доказательство того, что он лучше всех.

Дамблдор понял это, даже не используя легилименцию.

«Талантлив, — подумал он, — очень талантлив. Но что-то в нём вызывает беспокойство.»

* * *

Когда последний урок закончился, Том собрал вещи и вышел в коридор, игнорируя гомон однокурсников. Он спустился в гостиную Слизерина, надеясь найти тихое место, чтобы почитать.

Но тишины не было. Повсюду были дети, которые ничего не делали. Кто-то играл в плюй-камни, кто-то листал журнал, кто-то просто смотрел на огонь. Они тратили время впустую.

В приюте у него никогда не было такой роскоши. Каждая минута была подчинена строгому распорядку, который он унес с собой в «Розу». А здесь ученики позволяли себе просто... жить.

Он не понимал этого. Как можно так несерьезно относиться к своим делам?

Том молча прошёл в угол, сел и достал учебник и углубился в чтение, отгородившись от их смеха и беззаботности.

И тут перед ним выросла тень.

— Это ты — Гринграсс? — спросил высокий парень, на голову выше Тома, криво усмехаясь. — Но в их роду нет наследников твоего возраста. Или я что-то путаю?

Том поднял голову. Он узнал его — это был староста, который показывал первокурсникам вход в подземелье факультета. Мальчик сжал книгу в руках, но не позволил себе показать, что его задели.

Том поднял на парня ледяной взгляд.

— Моя мать носит фамилию Гринграсс. Этого достаточно.

Его голос звучал ровно, без вызова. Он не добавил, что ему всё равно на сам род. Гринграссы никогда не будут его семьёй. Они отвергли Асторию, поэтому не заслуживают его уважения. Но их фамилия была полезна. Она давала ему по умолчанию то, чего он не мог получить сам — уважение. И пока она работала на него, Том с удовольствием будет ею пользоваться как инструментом.

Затем юноша взял свои вещи, встал и вышел из гостиной.

Том шёл по коридору, а внутри кипела тихая злость. Они уже проверяют. Уже сомневаются. Как в приюте. Всегда кто-то проверял, имеешь ли ты право на то, что у тебя есть.

Он заставил себя дышать глубже. «Ты не в приюте. Ты Гринграсс. Ты докажешь это. Даже если для этого придётся снова играть чужую роль.»

* * *

В субботу, когда весь преподавательский состав отправился отмечать в Хогсмите первую прожитую учебную неделю, старшекурсники довольно грубо разбудили новичков среди ночи и чуть ли не силком выволокли их в общую гостиную. Сонные дети боялись и испуганно переглядывались. Том стоял с непроницаемой маской. Руки спокойно лежали вдоль тела, не выдавая ни дрожи, ни напряжения.

— Наши долгожданные первокурсники! Мы разбудили вас, чтобы осуществить ежегодную традицию, в которой вам будет дана возможность продемонстрировать, достойны ли вы носить зелёный галстук, — сказал один из старших ребят, пнув корзину в центре комнаты. — Каждый возьмёт по змее и отнесёт её в Запретный лес. Не попадётесь — пройдёте. Попадётесь — будете прислуживать своему факультету весь год. Палочки придётся оставить здесь. Магия не должна помогать вам проявить свою хитрость.

Он выдержал паузу, оглядывая бледные лица первокурсников.

— И ещё одно. Чтобы никто не привлёк внимания раньше времени, на всех вас до конца испытания будет наложена немота. Вы не сможете говорить, кричать или звать на помощь. Только двигаться. Если кто-то попытается нарушить это условие — он сразу же провалит испытание.

Старшекурсник достал из кармана старый, потёртый амулет на цепочке. Он взмахнул им, и Том почувствовал, как его горло сжалось, будто кто-то схватил невидимой рукой вокруг шеи. Он попытался сказать что-то — и не смог.

Рядом кто-то испуганно пискнул и замолчал на полуслове. Дети забеспокоились, зашептались, но звука не было. Только испуганные лица и открывающиеся рты.

— Ну-с, начнём! — лукаво добавил ведущий. — Можете не бояться: змейки не ядовиты. Почти все.

Том выслушал всё это с холодным презрением. Да как они смеют?! Он — наследник Слизерина. Ему не нужно ничего и никому доказывать. Любое испытание, требующее от него «показать себя», он воспринимал как личное оскорбление. Но умом понимал: если пойдёт напролом и откажется от традиций, то создаст себе врагов на годы вперёд. А он не мог позволить себе этого. Он умнее. Он играет вдолгую.

Постепенно бледные от ужаса дети, кто брезгливо, кто закусывая губу, кто с немым визгом, стали разбирать змей из корзины. Те шипели, переплетались, сопротивлялись, скользили. Том спокойно подошёл и наклонился. Змеи часто были разумнее детей, которых он встречал, поэтому мальчик искренне не понимал реакцию своих однокурсников.

Он аккуратно взял одну небольшую, похожую на чёрный шнурок, с золотистыми глазами. Она не сопротивлялась. Лишь свернулась у него на руке, как будто всегда там и была.

Группа первокурсников двинулась по тёмным коридорам замка. Свечи в канделябрах гасли сами собой, оставляя их в полумраке. Каменные стены дышали сыростью, где-то в глубине этажей скрипели половицы, и эхо превращало этот звук в приглушённый шёпот. Витражи на окнах мерцали лунным светом, отбрасывая на пол бледные, искажённые тени.

Дети жались друг к другу, сжимая в руках извивающихся змей, и боялись дышать. Каждый шорох заставлял их вздрагивать.

А потом на них напали. Из ниши выскочили две высокие фигуры в чёрных балахонах и звериных масках. Дети беззвучно завизжали. Какой-то ребёнок швырнул свою змею прямо в маску — та упала на пол и заметалась по камням.

Все бросились врассыпную. Кто-то побежал обратно в гостиную, кто-то — в боковой коридор.

Том не побежал. Он сделал два шага назад и нырнул в альков за рыцарскими доспехами, сливаясь с тенью. Там ему открылось, как «монстры» нарочито громко топают, как один из них чуть не споткнулся о собственную мантию. Он понял: это игра. Дешёвый спектакль, чтобы напугать их.

Когда фигуры скрылись за поворотом, Том вышел из укрытия. На полу, в лунном свете, трепыхалась брошенная змея. Такая маленькая, пятнистая, с перепуганными глазами, она отчаянно пыталась уползти.

Том наклонился и тихо поманил её. Перепуганное создание замерло, потом подползло и тихо обвилось вокруг его запястья. Он спрятал её в рукаве, и пошёл бесшумно дальше.

Альберт Розье угрюмо возвращался обратно. Шаги гулко разносились по коридору. Какой же глупостью было швырять свою змею в незнакомцев! Теперь он понимал: те «монстры» были старшекурсниками. А он так глупо попался! Ещё и змею потерял.

Мысль о том, что он станет общим слугой факультета, приводила в ужас. Позор! Он, Розье, будет пахать, как домовой эльф? Мальчик стиснул зубы и ускорил шаг. Надежда ещё оставалась.

Он свернул в тот самый зал, где на них напали. Лунный свет заливал помещение мистическим сиянием. И посреди этого таинственного полумрака вырисовывался тёмный силуэт. Сердце Розье забилось быстрее — но стоило присмотреться, и он с облегчением выдохнул: это был просто ребёнок. Может быть, этот случайный товарищ по несчастью поможет ему найти пропажу?

Он приблизился и узнал своего соседа по комнате — молчаливого и замкнутого Тома Гринграсса. Не самая желанная компания, но сейчас Розье был рад и ему. Он принялся жестикулировать, показывая, что у него была змея, она сбежала, и теперь он её ищет. Последним жестом он указал на глаза, затем на Тома: «Ты не видел её?»

Тот несколько мгновений смотрел на него с пугающей отстранённостью, словно Альберта вовсе не существовало. А затем его губы медленно растянулись в зловещей улыбке. От этого оскала по спине Розье пробежали мурашки.

Том всегда казался странным. Если с ним близко не общаться, то он выглядел вполне обычным: улыбался, вежливо отвечал, был незаметным. Но иногда он смотрел с таким холодным отчуждением, что хотелось сжаться и исчезнуть. А от этой улыбки хотелось исчезнуть ещё быстрее.

Розье сглотнул.

Том медленно поднял руку и отодвинул пальцами рукав. По его бледной коже скользнула знакомая змея. Глаза Розье расширились. Он запомнил эту рептилию за характерные узоры на шкуре. Это была его змея!

Мальчик кинулся к находке, но Гринграсс отдёрнул руку. Рептилия перебралась на его плечи и шею и обвилась вокруг, словно шарф. А Том стоял неподвижно, будто это было обычным делом.

У Розье по спине пробежал липкий холод. Нет, с этим мальчиком определённо что-то не так. Тёмноглазый сосед вызывал у него почти животный ужас. Альберт вдруг почувствовал себя загнанным кроликом перед удавом. Тяжёлая аура сковала его тело.

И словно отвечая на немой вопрос, Том протянул руку, пустую, для рукопожатия. «Он хочет взять с меня клятву», — осознал Розье. — «За змею я буду у него в должниках». Быть рабом всего Слизерина или лишь одного пугающего типа? По крайней мере, Том был всего лишь первокурсником.

Розье протянул слегка дрожащую руку и пожал ледяную ладонь Тома. Ощущение было такое, будто он передал свою душу во владение дьяволу.

Змея послушно соскользнула по руке Тома и вернулась к хозяину. Альберт всегда считал себя твёрдым, как кремень, но сейчас, от происходящего, казавшегося сюрреалистичным сном, волосы встали дыбом. Змеи глупы. Они не могут так слушаться. Но Том повелевал ими, словно индийский заклинатель.

Какие тайны ещё скрывал этот жуткий тип? Розье не хотел знать.

Том довольно кивнул и беззвучно исчез в темноте.

Розье остался стоять в залитом лунным светом зале. Сердце бешено колотилось. И, сглотнув, он на ватных ногах побрёл в противоположную сторону. Этот путь был длиннее, зато гарантировал, что он не столкнётся с Томом Гринграссом.

За порогом замка воздух стал плотным и влажным. Запретный лес встретил его тишиной: ни ветра, ни птиц, только редкие капли срывались с веток. Деревья стояли кривые, обросшие мхом, их корни, как пальцы мертвецов, впивались в землю. Том шёл осторожно, ступая так, чтобы не хрустнула ни одна ветка. Луна почти не пробивалась сквозь густую крону; лишь изредка серебряный свет разрезал темноту.

На опушке его ждал старшекурсник со светящейся палочкой.

— Ого! Ты первый, — заметил он. — И не выглядишь испуганным.

Том опустил свою ношу на листву. Чёрная змея подняла голову и скользнула во тьму.

Старшекурсник нарисовал в воздухе светящийся знак в виде изогнутой змеи, которая вспыхнула зелёным и впиталась в мантию Тома.

— Теперь ты — слизеринец, — сказал он. — Можешь возвращаться.

Хотя с горла словно сняли цепь, Том лишь равнодушно кивнул. Но в глубине его глаз сверкнул холодный огонёк. О, эта ночь была очень продуктивной.

* * *

Письма от Астории приходили каждую неделю. Аккуратные конверты из плотной пергаментной бумаги, запечатанные сургучом с гербом Гринграссов. Том открывал их в пустых классах, читал и чувствовал внутри странное, тягучее тепло. Она писала о погоде, о саде, о том, как скучает. Мать никогда не жаловалась и никогда не просила отвечать. Просто писала, так тепло и нежно, будто держала его за руку через расстояние.

Ему было некогда отвечать. Замок был огромен, а учёба захватывала целиком.

«У меня всё хорошо, — думал он. — Напишу, когда будет время.»

Но время не находилось.

Однажды на зельях сосед по парте кивнул на конверт в кармане его мантии:

— Кто пишет?

Том поднял глаза. Слово «мать» уже почти сошло с языка, но он вовремя остановил себя.

— Не твоё дело, — сказал в ответ.

Сосед не решился спросить снова, а Том отвернулся к котлу.

«Мать».

Это слово едва не вырвалось само без малейших усилий. Оно было естественным, и это не было ложью.

Позже, в тот же вечер, он написал ей короткие три строчки: «У меня всё хорошо. Учёба интересная. Не волнуйся.»

* * *

Постепенно вокруг Тома стали расползаться слухи. Сначала это были лишь шёпот и переглядывания за его спиной. Короткие взгляды, которые он чувствовал на себе. Потом обрывки фраз, долетавшие до него в гостиной или за столом во время ужина: «Слышал, он не настоящий Гринграсс…», «Его мать — бастард…», «Говорят, его из приюта…».

Том делал вид, что не слышит.

Слизеринцы стали называть его «бастардом» и «попрошайкой», но пока только в узком кругу. Иногда проходились по его личным качествам: «ходит как голем!», «зубрила», «отмороженный». Том не показывал, что происходящее его задевает. Но внутри запоминал каждое сказанное слово.

Он знал: чтобы выжить, нужно знать о других больше, чем они знают о тебе. Ему нужны настоящие тайны, которые люди прячут даже от самих себя.

И он начал с наблюдения.

Пока Том сидел в гостиной с книгой, делая вид, что читает, на самом деле он внимательно напрягал слух, ловя обрывки разговоров, случайные признания, запоминал, кто с кем дружит, кто кого боится, кто кому должен.

Но этого было мало. Тогда он обратил внимание на старшекурсников, от которых исходило больше всего слухов о его прошлом.

Он дождался, пока спальня старших ребят опустеет. Как только они ушли на тренировку по квиддичу, Том скользнул в комнату, как тень. У него было около часа. Для такого тщательного взлома ему пришлось даже выучить отпирающее заклинание.

Юноша невольно удивился, что многие из этих взрослых парней даже не удосуживались навести порядок в своих вещах. Тайны лежали в грандиозном бардаке на кроватях и тумбах, а шкафы были раскрыты нараспашку, словно приглашая ознакомиться с их содержимым. Мальчик читал письма, запоминал имена и детали, находил колдографии, которые не стоило показывать. Если попадалось полезное письмо или колдография, он без угрызений совести отправлял находки в себе карман.

Когда он вернулся в спальню, Розье сидел на кровати и делал вид, что читает. Сосед поднял голову, когда Том вошёл, и на его лице мелькнула тень беспокойства. Они не разговаривали с того вечера в залитом лунным светом зале.

— Ты опять ходил в библиотеку? — спросил Розье, пытаясь казаться безразличным.

— Нет, — ответил Том, садясь на свою кровать. — Я ходил в комнаты старшекурсников.

Розье застыл от удивления. Том не смотрел на него, но Альберт почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Зачем?

Том проигнорировал его вопрос.

— Мне нужно знать, когда они уходят и когда возвращаются, — сказал Том, не поднимая головы. — Ты будешь следить за ними. Запоминать, кто с кем встречается, о чём говорят, кто кого боится. Всё, что услышишь, будешь передавать мне.

Розье сглотнул.

— Зачем тебе это?

Том поднял на него глаза. Такие холодные, ничего не выражающие, похожие на чёрную бездну.

— Это не твоё дело, — сказал он ровно. — Ты просто делаешь то, что я сказал.

Розье хотел возразить, но слова застряли в горле. Он вспомнил змею, ледяное рукопожатие, зловещий блеск в глазах Тома.

— Хорошо, — сказал он тихо.

Том уже отвернулся к книге. Розье остался сидеть на кровати, глядя в стену, и чувствуя, что попал в сеть, из которой не выбраться.

Через неделю Том повторил свой поход. На этот раз его целью стала комната одного из старшекурсников — того самого старосты, который первым усомнился в его родословной. Том знал: он ушёл на собрание и вернётся не раньше чем через час. Времени было достаточно.

Том вошёл и начал терпеливо обыскивать вещи.

И тут из коридора послышались шаги.

Не успел Том опомниться, как дверь распахнулась. Он метнулся под кровать, в нос ударил запах пыли.

Старшекурсник с кем-то вошёл. Они смеялись, обсуждали матч, какие-то планы.

Том лежал под кроватью, слыша каждое слово, не позволяя панике охватить себя, хотя ладони вспотели.

Староста сел на кровать и матрас под ним прогнулся. Том смотрел на его ботинки в нескольких сантиметрах от своего лица.

— Покажешь своё сочинение? — сказал он своему собеседнику. И вскоре хозяин кровати встал и вышел из комнаты. Шаги затихли в коридоре.

Том вылез из своего убежища, отряхнулся и вышел следом.

Через 15 минут он сидел в библиотеке, глядя в раскрытую книгу, но не видел ни строчки. Пальцы всё ещё дрожали, хотя он не замечал этого, пока не попытался перевернуть страницу.

Чуть не попался.

Если бы староста заглянул под кровать. Если бы он заметил тень, услышал дыхание, почувствовал чужое присутствие — всё было бы кончено. Он был бы опозорен навечно. Или ещё хуже — Тома бы выгнали из Хогвартса.

Он сжал пальцы в кулак, заставляя их перестать дрожать, в груди растекалось ядовитое чувство.

«Я не имею права на ошибку», — сказал он себе. — «Я не могу позволить себе быть слабым.»

Но противное ощущение не уходило. Том не знал, что это было сомнение. Впервые за долгое время он не был уверен, что всё идёт по плану.

С того дня Том больше не рисковал собой. На подобные задания он отправлял Розье. Тот довольно быстро стал его ушами и глазами: подслушивал разговоры, запоминал детали, а вечером, когда остальные не видели, коротко пересказывал услышанное Тому.

Розье не задавал вопросов. Он просто делал то, что велели, и старался не встречаться с Томом взглядом.

А Том не просто собирал компромат — он создавал карту страхов и слабостей. Он узнавал, кто боится темноты, кто врёт о своих оценках, кто тайком бродит по ночам, кто спит с палочкой под подушкой. Юный волшебник знал, кто ворует зелья из лаборатории, кто переписывается с другими факультетами, кто изменяет своей невесте.

Он не использовал эти знания сразу — выжидал более подходящего момента.

И этот момент настал, когда к нему вечером, подошёл второкурсник по фамилии Лестрейндж.

— Мне тут сказали забавную вещь, — сказал он с откровенной усмешкой. — Что твоя мамаша — бастард-пиявка. Выпросила фамилию у Гринграссов и теперь живёт за их счёт. Неудивительно, что и тебя из помойки вытащила — по родному запаху, видимо, учуяла.

Внутри Тома поднималась волна ледяного бешенства.

До этого момента он ещё мог пропустить мимо ушей «выскочку» или «попрошайку» на свой счёт. Но не теперь, когда это перешло все границы. Она была единственной, кому Том мог доверять. И он не позволит никому говорить о ней.

Том захлопнул книгу и медленно встал с кресла. А затем поднял глаза и посмотрел на Лестрейнджа так, что тот невольно отшатнулся.

Пора было положить этому конец.

— Ты думаешь, я не знаю, что твой отец продал фамильные земли из-за долга? — сказал он тихо, так, чтобы его слышал только задира. — Я знаю. И я знаю, что твоя мать не знает. Ты хочешь, чтобы она узнала? Наверное, такой скандал неизбежно приведёт к большим проблемам. Как считаешь?

Второкурсник побледнел.

— К-как… Ты блефуешь.

— Ты уверен? — Том наклонил голову. — Хочешь проверить?

Том выдержал паузу ровно настолько, чтобы дать собеседнику утонуть в собственном страхе, затем повернулся и ушёл. Лестрейндж остался стоять, не в силах двинуться.

Больше он никогда не слышал оскорблений с его стороны.

А вскоре, когда Том проработал каждого обидчика отдельно, слухи и оскорбления сошли на нет. Его оставили в покое.

* * *

Том шёл в Большой зал, сжимая в руке только что прочитанное письмо. Астория в вежливой манере предлагала ему пригласить кого-нибудь из друзей на Рождественские каникулы.

Друзей.

Он перечитал эту строчку трижды, но смысл не менялся.

Друзей.

Слово казалось чужим, нелепым, как ложка в правой руке.

Том сел за стол Слизерина, сложил письмо и убрал в карман. А затем поднял голову и посмотрел на Большой зал странным, отстранённым взглядом, словно увидел его впервые.

Дети шутили, смеялись, болтали, смущались, пихали друг друга. Кто-то брызнул соком в соседа и теперь пытался незаметно вытереть его мантию. Кто-то громко рассказывал историю, размахивая вилкой. Две девочки перешёптывались, поглядывая на мальчиков за соседним столом.

И вдруг Том ощутил себя чужим. Словно он находился на другой планете, а они — где-то далеко, за стеклом. Он смотрел на них, но не чувствовал себя частью этого. Он был здесь, но не принадлежал этому миру. Он всегда был здесь чужим. Он всегда будет чужим. Даже если они улыбались ему. Даже если он улыбался в ответ.

«Друзья», — пронеслось у него в голове. Слово показалось ему смешным и одновременно пугающим. Юноша никогда не знал, что это значит. И сейчас, глядя на них, он понял, что, вероятно, никогда и не узнает.

Том опустил взгляд в тарелку. На мгновение он почувствовал что-то, похожее на пустоту, но сразу подавил это чувство. Астория, наверное, хотела, чтобы он был счастлив. Чтобы у него были друзья, как у других детей. Но он не умел.

Он тряхнул головой, прогоняя эту мысль. Глупости. Это слабость. Он взял вилку и приступил к еде с непроницаемым лицом.

Завтрак продолжился, но Том больше ни на кого не смотрел.

* * *

Шли недели. Том молчал, наблюдал, запоминал. Он видел, как другие слизеринцы собирались в группы, как они смеялись над общими шутками, как поддерживали друг друга. Может, это и есть «дружба»? Довольно выгодно и удобно. Он видел, что те, кто умел улыбаться и казаться «своим», получали больше, чем те, кто держался в стороне. Даже если они были менее талантливы.

Он вспомнил Асторию. Её слова, её уроки. «Улыбайся. Здоровайся первым. Не смотри в одну точку. Люди боятся того, что не понимают. Если ты будешь молчать и смотреть исподлобья, они будут думать, что ты странный.» Том думал, что здесь, среди волшебников, ему не придётся притворяться. Но он ошибался.

Теперь стало ясно: чтобы выжить, нужно хотя бы внешне играть по правилам толпы. Эти правила работают как в мире магглов, так и у волшебников. Отвечать на вопросы, даже если они глупые. Улыбаться, когда нужно. Создавать видимость, что он такой же, как они. А когда они перестанут его бояться и начнут доверять — тогда он сможет использовать их.

Ведь ему нужны были союзники. А союзников не привлекают холодные взгляды и презрительное молчание.

Постепенно лицо Тома теряло ту холодную отстранённость, которая отпугивала многих. Юноша старался улыбаться, ровно настолько, чтобы не казаться холодным. Он научился здороваться первым, задавать нейтральные вопросы, делать вид, что ему интересно, когда на самом деле ему было безразлично.

Том больше не позволял себе открыто показывать презрение, стараясь прятать его за маской. Он играл роль каждый день, каждую минуту.

К концу года Том заработал признание на факультете. Не любовь, а холодное, расчётливое уважение.

Он был лучшим на зельях, лучшим на трансфигурации, лучшим в истории магии. Лучшим во всех предметах. К нему начали подходить за помощью. Юноша давал ровно столько, чтобы они чувствовали себя обязанными.

Том сидел в гостиной у камина, читал книгу по древним рунам, и позволял себе погрузиться в ощущение права быть здесь. Он больше не был никем.

Он был Томом Гринграссом.

И он только начинал.