Мир отомэ-игр тяжёл для списанного Корректировщика (гет)

Я проснулся от ощущения мягкого льна под щекой и запаха свежезаваренного кофе, плывущего в воздухе.

Из меня вышел стон, я перекатился на спину и уставился в потолок. Каждая мышца в моём теле ныла пульсирующей болью, а призрачное жжение вдоль рёбер подсказывало, что туда я получил на несколько ударов больше, чем следовало.

«Похоже, вчера я правда перегнул со своими пределами», подумал я, протирая глаза ото сна.

Последним, что я помнил, было то, как схлынул адреналин, как на меня обрушилось чистейшее изнеможение, словно рушащееся здание, и как мои ноги наконец отказали. Кто-то, должно быть, вытащил мою тяжёлую бессознательную задницу оттуда и свалил в нормальную постель. Честно, благослови его, кто бы это ни был. Надо будет мне перед этим человеком проставиться потом.

Я откинул одеяло и осторожно сел, морщась, когда мои суставы хрустнули. Затем я вытащил своё избитое тело из постели и пошёл по короткому коридору на запах кофе.

Утренний солнечный свет лился через окна гостиной, освещая пылинки, танцующие в воздухе. А у кухонной стойки, купаясь в этом тёплом свете, стояла Анжелика.

Она стояла ко мне спиной, в свободной, слишком большой рубашке, которая почти поглощала её фигуру, и тихо напевала себе под нос, ожидая, пока кофе перестанет капать.

Один взгляд на неё заставил остаточную ломоту в моих костях немного отступить. Вся та отчаянная, безумная драка вчера... видеть её здесь, живой и невредимой, — это делало всё того стоящим.

Я подошёл к ней сзади, беззаботно приобнял за талию и положил подбородок ей на плечо. Затем мягко, долго поцеловал её в щёку.

— Доброе утро, — пробормотал я, мой голос всё ещё был хриплым со сна.

— И тебе доброе, — ответила Анжелика, с тихим смешком откидываясь в мои объятия. Она подняла руку и провела пальцами по моим растрёпанным волосам. — Ты спал как убитый. Я уже начала думать, не надо ли ткнуть тебя палкой, а вдруг ты уже не дышишь. Как раны?

— Ноют, — проворчал я, уткнувшись лицом ей в шею. — Но жить буду. Особенно если просыпаться мне теперь вот так.

Она фыркнула, хотя я слышал улыбку в её голосе.

— Ловелас. Тебе лучше быть живым и работоспособным. Ты же знаешь, у нас сегодня много дел.

— Знаю, знаю, — вздохнул я, с неохотой отстраняясь, чтобы она могла дотянуться до кружек. — Подготовка к завтрашнему большому дню. Честно, всё это до сих пор кажется каким-то нереальным.

Я прислонился к стойке, наблюдая, как она наливает кофе.

— Я, женюсь, — продолжил я, качая головой с сухим смешком. — Скажи мне кто-нибудь несколько лет назад, что я остепенюсь и иду под алтарь, я бы спросил, что он курил.

Анжелика протянула мне кружку, в её синих глазах блеснуло веселье:

— Испугался, мистер Корректировщик 1-го класса?

— Ни в жизнь, — сказал я, отпивая горький чёрный кофе. На вкус он был как типичная дрянь из Подворотни — дешёвый и убойны, но прямо сейчас это была лучшая вещь на свете. — Просто говорю. Я всё ещё наполовину жду, когда грянет какая-нибудь новая беда.

— Не будь таким драматичным, Роланд, — мягко пожурила она, делая глоток из своей кружки. — Всё уже устроено. Чарльз приготовил место, приглашения отправили важным людям, и я даже сумела найти платье, которое, насколько я могу судить, не сделано из человеческих частей или чего-то такого.

— ...Меня беспокоит не платье, — пробормотал я, глядя на неё поверх края кружки. — А твой братец-псих.

Анжелика вздохнула, и веселье в ней сменилось знакомым усталым раздражением.

— Ты точно уверена, что он не встрянет в последний момент? — надавил я, жестикулируя кружкой. — Потому что, насколько я помню, этот тип всё ещё смотрит на меня так, будто я что-то, что он соскрёб с подошвы. Ты уверена, что он не планирует стащить тебя прямо с алтаря?

— Аргалия ничего не сделает, — твёрдо сказала Анжелика, хотя потёрла висок, словно одно упоминание его имени вызывало у неё головную боль. — Я говорила с ним вчера. Он... не в восторге, да. Но он не испортит день моей свадьбы. Я очень ясно дала ему это понять.

Я фыркнул:

— Угу-угу. Синяя Реверберация ведь известен своими рациональными границами и глубоким уважением к твоему личному выбору.

Анжелика протянула руку и шлёпнула меня по плечу:

— Просто пей своё кофе, циник недоделанный.

После этого мы разделили уютную тишину. Ту самую тишину, которая бывает только тогда, когда тебе не нужно заполнять воздух словами, чтобы доказать, что кто-то всё ещё рядом. Далёкие, приглушённые звуки Города снаружи казались очень далёкими, отсечёнными тонкими стенами нашей квартиры.

Анжелика прислонилась к стойке, водя пальцем по краю кружки. Её серебряные волосы ловили утренний свет, отчего казались почти неземными.

— Так тихо, — мягко пробормотала она, взгляд её скользнул к окну.

— Ага, — согласился я, делая ещё глоток горького кофе. — Приятная смена темпа после обычных звуков криков и бьющегося стекла.

Она улыбнулась крохотной, задумчивой улыбкой, хотя её глаза по-прежнему были прикованы к миру за окном.

— Знаешь, раньше я думала, что такой покой не для людей вроде нас, — сказала она, и её голос опустился до мягкого шёпота. — Тихое утро. Свадьба. Нормальная жизнь. Очень долго я думала, что просто умру в каком-нибудь грязном переулке, держа оружие в руках.

Она повернула ко мне свои синие глаза, и в них была такая глубина чувства, что у меня на миг перехватило дыхание.

— Надеюсь, всё останется таким же тихим, — прошептала она, и эти слова несли странную, тяжёлую весомость. — Что бы ни случилось, Роланд... надеюсь, наша жизнь всегда сможет быть такой мирной.

Я улыбнулся ей. Настоящей, открытой улыбкой, которую оставлял только для неё.

— Так и будет, — пообещал я, протягивая руку, чтобы убрать за её ухо выбившуюся прядь. — Я об этом позабочусь.

Она улыбнулась в ответ, прильнув к моему прикосновению.

А затем мир разбился на части.

— ...Леон!

Прежде чем моё зрение успело привыкнуть к резкому белому свету комнаты, сбоку от кровати в поле моего зрения ворвался размытый вихрь светлых волос.

Девушка склонилась надо мной — с бледным лицом, её глаза широко раскрыты от смеси чистой паники и ошеломляющего облегчения.

— Ты очнулся! Ох, хвала богам, ты наконец очнулся! — воскликнула она, её руки лихорадочно зависли над моей грудью, словно она боялась, что прикосновение меня сломает.

Я моргнул, мой мозг с трудом пытался догнать происходящее.

— Ч-что? Анжелика...

— Леди Анжелика в порядке! — быстро заверила меня девушка — Оливия, наконец зарегистрировало моё сознание. — Она вернулась в норму! И то ужасное место... оно просто рассыпалось! Подожди, я приведу остальных, они с места себе не находили от тревоги!

Не дождавшись ответа, Оливия развернулась и поспешила из лазарета, её шаги эхом отдалились по коридору.

Я долго смотрел на пустой дверной проём. Запах дешёвого кофе и тепло квартиры канули в Лету, сменившись резким запахом медицинских антисептиков.

Я тяжело вздохнул, потёр лицо забинтованной рукой и обмяк обратно на матрасе.

* * *

После этого начался непрерывный поток людей, входящих в лазарет и выходящих из него; многие несли цветы или небольшие подарки.

Никс и Дженна были одними из первых. Дженна ворвалась в палату, её глаза имели подозрительную красноту, а её челюсть была сжата от сердитого бешенства. Она даже не потрудилась поздороваться, как начала орать на меня, требуя объяснить, какой именно безмозглый идиот затевает драку с гигантским монстром вместо того, чтобы убежать, как нормальный человек.

Я попытался разрядить обстановку шуткой о том, как она, должно быть, раздражена тем, что я чуть не умер, не успев вписать её в завещание — что, оглядываясь назад, было не слишком умным поступком. Глаза Дженны опасно сверкнули, когда она вместо этого резко повернулась к Дейдре и Оливии, сидевшим у кровати.

— Я же именно об этом тебе и говорила, — огрызнулась Дженна на Дейдру, полностью игнорируя огромную разницу в их общественном положении. — Я ведь говорила, да? Ты обещала...

— Дженна, хватит, — с тяжёлым вздохом прервал её Никс, потянув за плечо назад. Он посмотрел на меня так, словно тоже пытался решить, хочет ли обнять меня или просто треснуть по голове. — Мы просто рады, что ты жив, Леон. В следующий раз постарайся не давать лишний повод родителям браться за сердце. Они и так уже достаточно на взводе.

Я довольно пристыженно кивнул, давая Никсу вывести всё ещё кипящую Дженну в коридор. Это было резким напоминанием, что я больше не просто сирота из Подворотни.

Когда тяжёлая дверь щёлкнула, закрывшись, в палате воцарилась неловкая тишина. Я ожидал, что Дейдра как минимум оскорбится из-за того, что на неё накричал кто-то куда ниже её по положению, но, к моему удивлению, она лишь тихо вздохнула и упёрла край закрытого веера в подбородок, опустив взгляд к полу. Она не выглядела злой; на самом деле она выглядела искренне виноватой, словно каким-то образом понимала вспышку Дженны.

Оливия, с другой стороны, кусала губы, и облегчение от того, что я очнулся, явно боролось в ней с желанием продолжить с места, где остановилась Дженна, и самой начать меня душить.

Несмотря на напряжённое начало, обе они твёрдо оставались у моей постели, пока остальные посетители заходили один за другим.

Следующими заглянули Даниэль и Рэймонд, хотя после элементарной проверки, чтобы убедиться, что я всё ещё жив-здоров, их, похоже, куда больше заинтересовали «крутые приёмчики», которые я выдал, и они начали допрашивать меня, где именно я им научился.

Даже Наследники и Мариэ, похоже, были заинтересованы в моём выздоровлении. Они отправили своих слуг проверить моё состояние и передать официальные пожелания скорейшего выздоровления — да, даже Мариэ, — а также извинения за то, что не могут навестить лично из-за нынешних проблем с безопасностью. Их посланники также сообщили, что Юлий пришёл в сознание и, как ожидается, полностью поправится. Хотя я был рад слышать, что принц не умер, честно говоря, я испытал облегчение от того, что они не явились лично. Разбираться с ними обещало быть огромной морокой даже в хороший день; я точно не хотел проходить через эту головную боль, лёжа перебинтованным на больничной койке.

Редгрейв... нет, Анжелика, пришлось напомнить мне себе, по понятным причинам отсутствовала в Академии после происшествия, но старший слуга семьи Редгрейв нанёс официальный визит. Он горячо поблагодарил меня от имени Дома и сообщил, что герцог лично пригласил меня в их поместье, когда я поправлюсь.

Мне... самому казалось, что я насмотрелся на этот конкретный особняк на всю оставшуюся жизнь, но как временный барон не мог толком сказать «нет» самой могущественной дворянской семье королевства.

Пожалуй, самый неожиданный визит случился позднее тем вечером.

Я не услышал стука. Только мягкий щелчок защёлки и размеренный стук сапог по плитке.

Я открыл глаза и увидел, что маркиз Малкольм Фо Фрамптон уже находился внутри палаты, один, с простой деревянной коробкой под мышкой.

Вблизи он оказался старше, чем я ожидал. Глубокие морщины прорезали обветренное лицо, пигментные пятна были рассыпаны по его виску и скуле. Но его глаза, когда они нашли мои, были такими же ясными и расчётливыми, как у человека вдвое моложе.

— Барон Бартфорт, — сказал он сухим, размеренным голосом. — Надеюсь, не нарушаю ваш отдых.

— Маркиз Фрамптон, — я сделал небольшой извиняющийся жест в сторону перебинтованных рёбер вместо того, чтобы сесть. Отчасти потому, что одна мысль о движении заставляла их вопить в протесте, а отчасти потому, что я не собирался терять бдительность перед человеком, который пытался посадить кандидаткy в Святые на поводок, как собаку. — Простите, что не встаю поприветствовать вас. Моё тело весь день ведёт себя неразумно.

— Доводилось слышать.

— Тогда вы поймёте, если я приму вас в горизонтальном положении. Я тут как раз лежал и подсчитывал трещины на потолке. Очень достойный потолок, достойнее не сыскать.

Маркиз не улыбнулся, но что-то в его выражении изменилось — возможно, вспышка веселья, а может, просто осознание того, что меня не запугать до раболепия. Он отмахнулся от вопроса приличий маленьким пренебрежительным жестом, затем подтянул гостевой стул, поставил деревянную коробку на прикроватный столик среди прочих подарков и сел.

— Подарок, — сказал он, указав на коробку. — Лекарственные травы из владений Фрамптон. Наше нагорье производит особый сорт красных трав, известных тем, что ускоряют восстановление после физических травм. Мне сказали, ваши ранения были обширны.

— Это... неожиданно заботливо.

— Что бы вам обо мне ни говорили, барон, я не лишён здравого смысла, — ровно ответил Фрамптон. — Я всего лишь практичный человек. Вчера вы оказали королевству выдающуюся услугу. То... существо... которое появилось на арене, могло убить сотни людей, если бы его не остановили. Вы сдержали его и, насколько мне сообщили, разрешили ситуацию без единой жертвы среди мирных жителей. Это заслуживает признания, вне зависимости от наших... соответствующих принадлежностей.

Я изучал его взглядом. Вблизи, несмотря на зловещую репутацию, Малкольм Фо Фрамптон выглядел уставшим. Не той усталостью, которую может исправить сон, а глубокой до костей измождённостью человека, который слишком долго нёс что-то невозможное тяжёлое и просто разучился опускать это на землю, — там был ровно тот самый взгляд, который я видел у старых Корректировщиков в Городе.

— Спасибо, — сказал я, сохраняя голос нейтральным. — Хотя, я так понимаю, вы прошли всю эту дорогу не только ради того, чтобы вручить травы.

— Нет, — признал он. — Не только.

Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и посмотрел на меня пронзительным взглядом.

— Я прослужил короне более сорока лет, барон. Сражался в одиннадцати приграничных войнах, пережил две попытки переворота и вёл переговоры со всеми враждебными государствами вокруг королевства. За всё это время я никогда не видел ничего даже отдалённо похожего на то, что произошло на той арене.

Он сделал паузу, позволяя тишине растянуться между нами.

— А вы видели.

Это не был вопрос.

Я выдержал его взгляд. Старый лис закидывал удочку, а я не собирался просто так отдавать ему бесплатный улов.

— Личный опыт, — сказал я спустя мгновение, и технически это было правдой. — Я сталкивался с похожими явлениями раньше. Не здесь, не в королевстве. До того, как поступил в Академию.

— До того, как поступили в Академию, — повторил Фрамптон медленно и намеренно. — Вам шестнадцать лет, барон, и у вас едва ли два года опыта авантюриста. И всё же вы демонстрируете боевую дисциплину закалённого ветерана, владеете крайне необычной магической склонностью и в одиночку усмирили зверя, с которым моим элитным рыцарям было бы трудно даже совладать, не говоря уже о том, чтобы одолеть.

Он сложил пальцы домиком:

— Вы очень интересный молодой человек, Леон Фо Бартфорт.

— Мне часто это говорят, — сухо сказал я. — В основном люди, которые чего-то от меня хотят.

Фрамптон склонил голову, признавая попадание без видимой обиды.

— Я не стану оскорблять ваш ум, притворяясь иначе, — сказал он. — Вы правы. Я здесь, потому что распознаю ценность, когда вижу такую, а вы, барон, исключительно ценны.

Он снял ногу с ноги и слегка подался вперёд:

— Это явление... если оно случилось однажды, логично предположить, что оно может случиться вновь. Нынешние меры противодействия королевства крайне недостаточны для такого события. Сейчас вы один из очень немногих людей, кто обладает практическими знаниями, позволяющими эффективно отреагировать на подобное явление. Вы же понимаете последствия?

Я понимал. К сожалению.

— ...Слушайте, я не знаю, случится ли это снова, — сказал я, подбирая слова крайне осторожно. — Искренне надеюсь, что нет. Но если случится... Да, у меня есть опыт, который может оказаться полезным.

— Тогда я был бы очень заинтересован в подробном рапорте о том, что вам известно об этом явлении, — сказал он. — Всё, что вы сможете предоставить. Как министр обороны, я обязан оценивать угрозы безопасности королевства. Нечто, способное превратить дочь герцога в оружие массового поражения, безусловно, подпадает под эту категорию.

— Я могу что-нибудь написать, — уступил я. — Но сразу предупрежу: моё понимание неполное. Я знаю ровно столько, чтобы, возможно, пережить их, но недостаточно, чтобы даже толком объяснить их.

— Знание, как выжить, — самый ценный вид знания, — заметил Фрамптон. — Я прослежу, чтобы надлежащие бумаги были составлены и доставлены вам.

Он ненадолго замолк; его голос опустился на долю октавы, чтобы слова обрели должный вес.

— Разумеется, такое сотрудничество будет высоко оценено Министерством. Мы всегда стремимся взращивать людей с... продемонстрированными способностями.

И-и-и вот оно. Лёгкое, как перо, касание крючка.

— Я ценю подобное намерение, маркиз, — ровно сказал я. — Но я всё ещё просто студент. Сомневаюсь, что нахожусь в положении, позволяющем быть по-настоящему полезным Министерству в каком-либо официальном качестве.

— Естественно, естественно, — Фрамптон взмахнул рукой совершенно непринуждённо. — Я лишь имел в виду, что королевство ценит способных людей. Особенно тех, чьи... обстоятельства могут меняться.

Он предложил тонкую, совершенно лишённую юмора улыбку.

— К слову об этом, — продолжил он, его тон стал чуть легче, притом слишком уж намеренно, — я правильно понимаю, у вас тесные отношения с Домом Роузблейд? Леди Дейдра, верно?

— Она была очень добра ко мне, — сказал я, сохраняя пустое выражение лица.

— Действительно. Роузблейды — грозный дом. Хороший союзник, — он с видимым интересом принялся рассматривать тяжёлый золотой перстень на своём пальце. — Хотя я не мог не заметить, что официальная помолвка ещё не объявлена. Подобные договорённости, как вы, уверен, знаете, иногда могут... смещаться. Союзы — вещь вечно изменчивая, барон. Иногда молодой человек может вдруг увидеть, что его интересы лучше совпадают с другим покровителем.

Я несколько секунд выдерживал его взгляд.

— ...При всём уважении, маркиз, — наконец сказал я, позволяя извиняющейся улыбке появиться на лице, — я простой деревенский барон, которому несколько раз повезло в подземельях. Я не имею ни малейшего представления о «смещающихся союзах». Мне говорят, я едва способен пройти по коридору, не оскорбив кого-нибудь. Подозреваю, леди Дейдра терпит меня именно потому, что я слишком глуп, чтобы быть стоящим вовлечения во что-либо серьёзное.

Фрамптон долго меня изучал, и я не мешал. Что бы он ни искал, я хотел, чтобы ему пришлось потрудиться.

Что-то в нём изменилось, хотя, если он и пришёл к выводу, он оставил его при себе. Его взгляд скользнул мимо меня к окну, и несколько секунд он, казалось, решал, говорить ли вообще.

— У меня был сын, — наконец сказал он.

Внезапное заявление легло на тихую комнату с тяжестью, совершенно несоразмерной своей простоте. Четыре слова, произнесённые тем же сухим, размеренным тоном, каким он пользовался для всего остального, и всё же что-то в его тембре изменилось, появилась тонкая трещина в тщательно поддерживаемом фасаде.

Я сразу заметил используемое время. Был.

— Он был... похож на вас, в чём-то больше, в чём-то меньше, — продолжил Фрамптон, всё ещё глядя в окно. Умирающий послеполуденный свет прорезал глубокие тени в линиях его лица. — Способный. Упрямый. Обладал своеобразным талантом становиться незаменимым для людей вокруг и столь же своеобразным талантом бросаться в ситуации, которые были далеко за пределами того, что любой здравомыслящий человек счёл бы приемлемым риском.

Он замолчал. Его пальцы, лежавшие на колене, один раз непроизвольно дёрнулись, прежде чем он их успокоил.

— Он верил, как часто верят молодые люди, что храбрости и мастерства достаточно, чтобы защититься от жестокости мира. Что если он будет просто достаточно смел, достаточно умён, исход всегда будет благоприятным.

Я ничего не сказал. На это нечего было сказать.

— Разумеется, он ошибался, — тихо сказал Фрамптон. — Мир не вознаграждает храбрость, барон. Он лишь какое-то время её терпит перед тем, как забрать причитающийся долг.

Он поднялся со стула с осторожной размеренностью человека, чьё тело давно перестало подчиняться воле. Он выпрямил сюртук, поправляя воротник механически точным движением.

— Травы настоящие, — сказал он, его голос вернулся к привычной сухой, профессиональной манере. — Без скрытых условий. Считайте их знаком благодарности от министра, который предпочёл бы не объяснять королю, почему столичная арена расплавилась в стекло.

Он повернулся к двери, а затем остановился, положив руку на ручку:

— Барон Бартфорт.

— Да?

Он не обернулся. Он говорил в дверь, так тихо, что я почти не расслышал.

— Моего сына звали Эдмонд. Ему было двадцать три, когда он умер. Он зачистил восемь подземелий, получил благодарность от Короны, и ему доверяли обязанности, слишком непосильные для его лет.

Миг тишины.

— Он умер, веря, что справится ещё с одним. Всего с одним. Потому что раньше всегда справлялся.

Дверь открылась. Дверь закрылась. И комната снова опустела.

Я очень, очень долго смотрел на деревянную коробку с травами на прикроватном столике.

Мне не было нужды усваивать этот урок; я давно перестал верить, что неуязвим.

* * *

Дейдра, что вполне понятно, была весьма недовольна, когда на следующий день я рассказал ей, что произошло.

— Ах эта грязная змеюка! — прошипела она, с резким щелчком захлопнув веер. — Да как он смеет! Да я должна...

— Эй, эй, эй, — сказал я, поднимая руки, чтобы её успокоить. Думаю, это был первый раз, когда я видел её по-настоящему разъярённой. — Ничего серьёзного не было. Он просто прощупывал почву, чтобы понять, где лежит моя верность.

— То, что он сделал, — тяжкое оскорбление Дома Роузблейд, — кипела Дейдра, её глаза сверкали. — Попытка переманить предполагаемого партнёра за закрытыми дверями? Будь мы официально помолвлены, его маленькая «рыбалка» дала бы моей семье законное основание объявить кровную вражду!

— Но мы не помолвлены, — указал я, откидываясь на подушки и бросая на неё умиротворяющий взгляд. — Так что никаких кровных вражд и объявлений войны министру обороны сегодня, ладно? С меня хватит околосмертных переживаний на этой неделе, спасибо вам больше.

Дейдра глубоко вдохнула, явно заставляя себя успокоиться.

— Это произошло только потому, что статус наших отношений всё ещё неоднозначен, — заявила она, и её тон вернулся к обычному ритму. — Более того, подозреваю, что когда сведения о произошедшем на арене широко разойдутся, таких попыток станет куда больше. От домов, достаточно отчаявшихся или глупых, чтобы проигнорировать нашу... связь.

— Я думал, всех зрителей увели сразу после того, как всё пошло по тому самому месту, — заметил я, нахмурившись.

— Так и было, — подтвердила Дейдра. — Но официальная версия уже складывается. Неизвестный нападавший попытался убить кандидаткy в Святые. В хаосе этот «убийца» якобы наложил на Анжелику некое тёмное проклятие, превратив её в монстра, которого ты затем усмирил. Исходя из этой версии, Двор практически решил официально посвятить тебя в рыцари за твои достижения.

Я застонал, позволяя голове упасть обратно на подушки.

Посвящение в рыцари означало, что я больше не просто временный барон; я вот-вот стану настоящим, навсегда привязанным к иерархии королевства. А с моей «доблестной историей», распространяющейся как официальная правда, меня затащат ровно туда, где я никогда не хотел оказаться: прямо в центр внимания.

— ...и именно поэтому, — продолжила Дейдра, похоже, не замечая или не заботясь о моей теоретической демонстрации раздражения, — нам следует сделать это официальным. Желательно скоро.

Я уставился на неё:

— Сделать официальным что?

— Нашу помолвку, Леон, — сказала она, одарив меня плоским взглядом, предполагавшим, что я нарочно туплю. — Официальную помолвку между Домом Роузблейд и Домом Бартфорт. Публично объявленную, юридически обязательную, со всеми положенными бумагами.

— Это... немного внезапно, разве нет?

— Это полная противоположность внезапности, — поправила Дейдра, отстукивая закрытым веером по ладони в отработанном ритме. — Мы уже несколько месяцев действуем в рамках неформального понимания. Понимания, которое, как так любезно продемонстрировал маркиз, слишком легко использовать посторонним сторонам. Единственный способ окончательно закрыть эту дверь — формализовать нашу договорённость.

Она не была неправа. С политической стороны вопросы всё, что она сказала, было абсолютно логично. Неоднозначность наших отношений была уязвимостью. Формализация помолвки закрыла бы эту трещину, крепко привязала бы меня к фракции Роузблейд и дала бы каждому Дому понять, что я уже занят.

Логичный исход. Тот, который я в каком-то тихом уголке сердца принял в тот день, когда осознал, что на мне почти выжжено клеймо Барона Подземелий.

Но от этого знания не становилось лучше.

Если мы собирались это сделать — действительно сделать всё официальным, — то были вещи, которые Дейдра заслуживала узнать первой. Да, это была политическая договорённость. Мы оба это знали. Но даже тогда это всё равно была договорённость между двумя людьми, и мне было неправильно втягивать её в неё, оставляя в темноте сам фундамент того, кем я был.

И это была только Дейдра.

Я бросил взгляд в сторону Оливии. Она сидела на стуле у окна, аккуратно сложив руки на коленях, и смотрела в пол. С тех пор как Дейдра заговорила о помолвке, она не сказала ни слова. Её выражение было тщательно, болезненно выверенным — той пустотой, для поддержания которой нужно настоящее усилие.

Глядя на неё сейчас, я почувствовал, как вина, которую таскал последнюю неделю, нахлынула на меня с новой силой.

То, как я избегал её до Искажения. То, как она смотрела на меня в карете, спрашивая дрожащими губами, не сделала ли она что-то не так. А потом, несмотря на всё это, она всё равно бросилась в огонь рядом со мной без секунды колебаний. Она держала тот щит, пока её тело почти не отказало. Она кричала на меня, когда я попытался её оттолкнуть.

И что я сделал в ответ? Я причинил ей боль. Не намеренно, но тем же трусливым избеганием, которое, похоже, стало моим фирменным приёмом в этой новой жизни. В соборе Анжелики я усвоил, что моя эгоистичность может ранить людей так, что я даже не осознаю этого, и вот я сидел в одной комнате с доказательством этого самого урока — и я всё ещё не разобрался с ним.

Хватит. Я должен был хоть что-то сказать. Должен был исправить это, пока оно не загноилось ещё сильнее.

— Прежде всего, — сказал я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал, — я хочу поговорить с вами. Со всеми вами. Обо всём.

Дейдра замерла, её веер остановился на полпути к очередному постукиванию. Оливия подняла взгляд от пола, её сине-зелёные глаза слегка расширились.

Я вдохнул и собрался с духом. С чего вообще начинать? С правды о том, кем я был? С причины, по которой я вздрагивал от имени Анжелики? С того факта, что ходил по этой Академии с призраком мёртвой женщины за спиной, отравляя каждое своё взаимодействие?

— Думаю, есть вещи, которые мне нужно объяснить, — продолжил я, силой выталкивая слова до того, как моя трусость снова успеет их проглотить. — О себе. О том, почему я могу делать то, что делаю. О том, почему я...

— Леон.

Голос Дейдры перебил мой — тот был тих, но твёрд. Я остановился и уставился на неё.

Она смотрела на меня не с подозрением и не с нетерпением. Выражение её лица было мягче. То самое, с которым она смотрела на меня в соборе, когда молча велела Оливии отпустить меня к Анжелике одного.

— Я думаю, — осторожно сказала она, подбирая слова с точностью, не имевшей ничего общего с политикой, — человек, которому тоже причитается это объяснение, сейчас не в этой комнате.

Я моргнул:

— Что?

— Леди Анжелика, — пояснила Дейдра. — Что бы ты ни собирался нам рассказать, а я подозреваю, что это нечто весьма значительное, учитывая выражение твоего лица, она тоже заслуживает это услышать. Ты вошёл в её разум, Леон. Ты увидел о ней то, чего больше никто никогда не видел. Ты держал её за руку, когда она была на самом дне. Если ты собираешься открыться, она заслужила право присутствовать.

Она сделала паузу, а затем добавила со слабой, понимающей улыбкой, от которой мне стало глубоко не по себе:

— Ты ведь получил приглашение в поместье Редгрейвов, не так ли?

— ...Ага, — медленно сказал я, и мне не понравилось, к чему всё идёт. — Герцог хочет меня видеть.

— Тогда мы все отправимся вместе, — объявила Дейдра так, будто сообщала о пикнике. — У меня тоже есть... вопросы, которые нужно обсудить с Анжеликой. Будет эффективнее решить всё за один визит.

Я хотел возразить. Хотел сказать, что не готов, что мне нужно больше времени, чтобы понять, что говорить. Но правда заключалась в том, что я никогда не буду готов. Если я стану ждать, пока мне будет комфортно при мысли рассказать им правду, то я первее умру от старости.

— ...Ладно, — уступил я. — Значит, поместье Редгрейвов.

Дейдра кивнула, выглядя довольной. Она расправила ноги, поднялась и разгладила свою юбку:

— Я всё организую. Мы должны выехать в течение недели, как только врачи разрешат тебе покинуть лазарет.

Она повернулась уходить, уже мысленно составляя письма и маршруты, когда я снова заговорил:

— Дейдра. Подожди.

Она остановилась у двери и оглянулась.

— Это... это одно. Но есть ещё кое-что, с чем мне нужно разобраться сейчас. Не потом. Сейчас.

Дейдра проследила за моим взглядом к Оливии, которая застыла на стуле. Краска медленно уходила с её лица, словно она уже знала, что сейчас будет, и готовилась к удару.

По лицу Дейдры скользнуло что-то непростое, слишком быстро, чтобы я успел прочитать. Она посмотрела на Оливию, затем на меня, затем снова на Оливию. На мгновение показалось, будто она внутренне что-то взвешивает. Затем она коротко, почти незаметно кивнула.

— Понимаю, — просто сказала она. — Тогда я дам вам двоим минуту.

Она повернулась, и дверь щёлкнула за ней, оставив меня наедине с Оливией в тишине палаты лазарета.

Последовавшее молчание было мучительным.

Оливия сидела на стуле совершенно неподвижно, так сильно сжав руки на коленях, что её костяшки побелели. Она не смотрела на меня. Она смотрела в одну точку на полу с той яростной сосредоточенностью, с которой люди очень, очень стараются не заплакать.

— Оливия, — начал я.

— Если ты собираешься сказать мне больше не приходить, — сказала она тоненьким, но удивительно ровным голосом, — то, пожалуйста, просто скажи быстро. Я лучше... лучше я услышу всё сразу, чем буду слушать это долго.

Эти слова ударили меня в живот с силой кулака.

— Что? Нет. Это не... — я провёл рукой по волосам, поморщившись от того, насколько сильно позволил всему зайти. — Оливия, я не собираюсь говорить тебе уходить. Я пытаюсь извиниться.

Она наконец подняла взгляд. Глаза у неё были покрасневшие и блестящие.

— ...Извиниться?

— За то, что избегал тебя, — сказал я, встречая её взгляд. Это было тяжелее, чем сражаться с Искажением. — Перед дуэлью. Всю ту неделю. Я придумывал отговорки про наказание и занятость, но правда в том, что я убегал от разговора, который не знал, как провести.

Брови Оливии нахмурились, растерянность в ней смешалась с болью.

— Но... почему? Что я...

— Ты ничего не сделала, — твёрдо перебил я. — Вот именно это мне и нужно, чтобы ты поняла. Ты не сделала абсолютно ничего плохого. Проблема была во мне. Проблема была в том, что я кое-что узнал, но вместо того чтобы поговорить с тобой об этом как нормальный человек, я запаниковал и отдалился.

Я замолчал, пытаясь подобрать правильные слова.

— Юлий говорил мне о тебе... — наконец сказал я. — Когда мы выпивали. Он сказал, что вся Академия думает, будто мы с тобой... вместе. Что тебя видят моей будущей... наложницей, или второй женой, или как там это называется.

Лицо Оливии стремительно сменило целую череду выражений: растерянность, шок, смертельное смущение, а затем глубокий, пылающий румянец, расползшийся от щёк до самых кончиков ушей.

— Ч-ч-что?! — пискнула она. — Это... это не... я никогда...

— Знаю, — быстро сказал я. — Знаю, что ты этого не просила. Именно в этом и проблема. Я понял, что, проводя с тобой столько времени, невольно ставил на тебе клеймо в глазах Академии. А из-за моей договорённости с Дейдрой люди решили, что ты... часть комплекта. Я испугался, что порчу твои будущие перспективы, а ты об этом даже не знаешь.

Я горько рассмеялся:

— Так что, как тот ещё гений, я решил просто полностью перестать с тобой разговаривать. Потому что, видимо, в моей бесконечной мудрости лучший способ защитить человека — заставить его думать, будто он сделал что-то не так, и бросить его без объяснений.

Я посмотрел на неё:

— Прости, Оливия. Я думал, что защищаю тебя, а вместо этого причинил боль. Это не оправдание. Это просто было тупо.

Оливия долго смотрела на меня. Слёзы, грозившие сорваться, наконец пролились и беззвучно покатились по её щекам. Но теперь она плакала уже не от грусти — по крайней мере, не только. Там были облегчение, раздражение и что-то ещё, тёплое и сложное.

— Ты... ты... какой же ты идиотище, — прошептала она, и, несмотря на слёзы, с её губ сорвался дрожащий, недоверчивый смешок. — Ты избегал меня неделю, заставил меня думать, что я обуза, заставил думать, что ты меня ненавидишь, и причина была в том, что ты волновался о моих брачных перспективах?

— ...Когда ты так это формулируешь, звучит даже ещё хуже.

— Так оно и ПРАВДА хуже! — воскликнула она, её голос сорвался между смехом и слезами. — Леон, мне всё равно, что думает Академия! Мне всё равно на брачные перспективы, или слухи, или... или всё это! Мне важно...

Она оборвала себя. Румянец на её щеках стал ярко-алым, добравшись до самых кончиков ушей. Она зажала рот, словно физически запирала слова, которые едва не вырвались наружу.

— ...Мне важно быть твоим другом, — закончила она, опуская голос почти до шёпота. — И было очень-очень больно, когда ты просто... перестал им быть.

Я смотрел, как она пытается взять себя в руки, и внутри меня что-то заныло тупой, знакомой тяжестью.

«Ты этого не заслуживаешь», пробормотал старый горький голосок у меня в затылке. «Ты не заслуживаешь людей, которые плачут по тебе. Ты сломанный мужчина с лицом подростка. Всё, к чему ты прикасаешься, в конце концов превращается в пепел.»

Я задавил этот голос. Было это правдой или нет — сейчас не имело значения; значение имела девушка, плачущая передо мной.

— Ты не обуза, Оливия, — тихо сказал я. — Ты никогда не была обузой. Ты, наверное, самый добрый и храбрый человек из всех, кого я знаю. И мне жаль, что мне понадобилось, чтобы меня чуть не забил до смерти гигантский огненный мотылёк, чтобы понять, что надо было просто поговорить с тобой, а не убегать.

Оливия издала звук, наполовину всхлип, наполовину смешок. Она спешно вытерла глаза.

— Ты ужасен в этом, — всхлипнула она.

— Ага, — согласился я. — Ещё как ужасен.

Пауза.

— ...Так у нас всё хорошо? — спросил я и возненавидел то, как уязвимо прозвучал этот вопрос.

Оливия посмотрела на меня, её глаза всё ещё блестели, но слёзы больше не лились. Её глаза всё ещё блестели, но слёзы уже не падали.

Она глубоко вдохнула, выпрямила спину и посмотрела на меня с выражением, которое очень старалось быть строгим и даже справилось бы, если бы нос у неё не был таким красным.

— У нас всё хорошо, — твёрдо сказала она. — Но, Леон, ты должен мне кое-что пообещать.

— Что?

— Больше не убегать, — сказала она мягко, но непреклонно. — Больше не избегать меня, потому что ты думаешь, будто «защищаешь» меня. Если есть проблема, ты говоришь мне. Разговариваешь со мной. Даже если это неудобно, даже если ты не знаешь правильных слов. Я лучше услышу от тебя неприятную правду, чем буду сидеть в тишине и гадать, что сделала не так. Хорошо?

Я смотрел на неё, на эту девушку, которая вошла в кошмар ради человека, которого едва знала, которая держала щит против адского пламени, пока её тело не отказало, которая кричала на меня, чтобы я перестал быть жертвенным идиотом прямо посреди поля боя, и думал о том, что в Городе люди с сердцами вроде её обычно долго не жили.

Но это был не Город. И, может, именно в этом был смысл.

— Хорошо, — сказал я. — Обещаю.

Оливия долго, пристально смотрела мне в глаза, словно проверяла обещание на трещины. Затем, видимо удовлетворившись увиденным, она глубоко, дрожа, выдохнула и обмякла на стуле; напряжение вытекло из неё, как вода из прорванной плотины.

— Хорошо, — пробормотала она, закрывая глаза. — Хорошо.

Я смотрел, как она расслабляется, чувствуя, как узел, о котором я даже не знал, наконец ослаб в моей собственной груди. Было соблазнительно просто оставить всё на этом, позволить покою осесть между нами. Но я пообещал больше не избегать вещей.

— Однако, — осторожно добавил я, — я хочу убедиться, что ты кое-что понимаешь. Слухи, разговоры о «наложнице»... Я не хочу для тебя такого. Не потому, что не ценю тебя, а потому что ты заслуживаешь сама выбирать своё будущее. Заслуживаешь влюбиться в того, с кем сама захочешь быть, а не оказаться втянутой в договорённость просто потому, что общество решило, будто мы идём комплектом.

Что-то мелькнуло на лице Оливии. Быстро, исчезнув за миг, — вспышка эмоции, которую я не смог распознать.

— ...Я ценю твою заботу, Леон, — наконец сказала она. — Но, может... может, тебе стоит дать мне самой беспокоиться о моём будущем. У тебя и так хватает забот.

— Ты уверена? Потому что я...

— Всё в порядке, Леон, — с удивительной твёрдостью сказала Оливия, обрывая меня. — Более того, я думаю, мне нужно кое-что обсудить с леди Дейдрой по этому поводу.

Я нахмурился. Сначала Дейдра и Анжелика, теперь Оливия и Дейдра?

— Почему все вокруг меня обсуждают то одно, то другое между собой? — пожаловался я. — Такое чувство, будто я тут единственный не состою в клубе!

Оливия одарила меня своим самым плоским, невозмутимым взглядом.

— Наверняка никаких причин нет.

Я театрально ахнул, прижал руку к сердцу и широко распахнул глаза в наигранном ужасе.

— О боги, Ливия мне дерзит! Во что превратилась милая, невинная Ливия? Это циничное дворянское общество окончательно её испортило! О, абсолютная трагедия порочной юности!

Оливия протянула руку и легко шлёпнула меня по плечу — жестом, настолько похожим на тот, что был раньше во сне, что я на мгновение застыл на месте, заставляя это воспоминание снова опуститься на дно до того, как оно всплывёт.

«Просто пей своё кофе, циник недоделанный.»

— Л-Леон? — голос Оливии дрогнул, резко выдёргивая меня обратно в реальность. Её рука неловко зависла в воздухе, озорное раздражение мгновенно исчезло с её лица. — Я попала в больное место? Прости, я забыла про твои рёбра...

— Нет-нет, всё нормально, — сумел сказать я, заставляя себя рассмеяться. Оливия только-только начала наконец расслабляться и шутить со мной; я не мог всё испортить. Не сейчас.

— Просто фантомная судорога, — заверил я её, смещая вес на матрасе, чтобы продать ложь. — Врача предупреждали, что я буду немного дёрганым, пока зелья действуют.

— Ну, раз ты так говоришь... — пробормотала она, хотя игривая искра, бывшая секунду назад, заметно притихла.

Она задержалась у кровати ещё на мгновение, снова сложив руки на коленях. Лёгкая, уютная атмосфера, которую мы только что сумели выстроить, треснула, сменившись хрупкой, осторожной тишиной. Девушка передо мной была слишком проницательной, чтобы не заметить, что что-то не так, но, к её чести, она решила уважить границу, которую я только что выставил, и не стала давить.

— Я дам тебе отдохнуть, — мягко сказала она, поднимаясь с табурета. — Нам нужно многое обсудить, когда ты полностью поправишься. Всем нам.

— Ага, — ответил я, выдавливая напряжение из своего голоса. — Жду с нетерпением.

Она коротко помахала и тихо вышла из палаты.

В тот миг, когда тяжёлая деревянная дверь щёлкнула, закрываясь, я уронил голову обратно на подушки и зажмурился, пока на моём лбу выступил холодный пот.

«Больше не убегать», я пообещал это, но не прошло даже пяти минут, как я снова солгал ей в лицо.

Я уставился в пустой потолок. Поездка в поместье Редгрейвов нависала надо мной. Я согласился рассказать им всё. Дейдре, Оливии и другой Анжелике.

Другая жизнь. Город. Бесконечная бойня.

И она.

Я не знал, хватит ли мне сил действительно произнести эти слова вслух. Но, лёжа здесь, в тихом лазарете, я понимал: выбора у меня больше нет. Прошлое кровоточило в настоящее, и если я скоро не встречу его лицом к лицу, оно, как и всегда, разорвёт всё на лоскуты.