Лето нам всё простит (джен)

Вера занесла ногу для удара. Рома, стоявший меж двух пустых вёдер, шире расставил руки в садовых перчатках и присел, готовый защищать ворота. Мурка, сидя на столбике забора, лениво приоткрыла глаз, следя за игрой. Веня с крыши сарая, засмотревшись на Лику, собиравшую смородину, уронил Борьке на ногу доску. В протекавшей крыше появилась ещё одна дыра.

Под брань Бориса мяч сорвался с места. В страхе разбежались индюки, чуть не лишился хвоста гордый петух. Рома, приложив ладонь на манер козырька, смотрел, как мяч, пролетев над ним, спикировал прямо в огород бабы Вали. Вскрикнула старуха, из-за кустов высунулся кулак, а дед Антип одним метким ударом вернул мяч, отсалютовав детям, с благодарными криками бросившимся за пасом. После очередного удара Ромы мяч оказался в руках у Бориса, ради этого выронившего баночку с гвоздями. Он сбросил им его с сарая и обратился к замершему другу:

— Если не перестанешь пускать слюни, мы до ночи не управимся.

— Чья бы корова мычала, — зарылся тот в ящик с инструментами. — Если бы кто-то вчера не пялился на Ингу, сегодня работы было бы меньше.

— Пялишься здесь только ты, а я любовался. И вообще, следил за безопасностью.

— Конечно, ведь кусты малины часто нападают на людей, — закатил глаза Вениамин, отыскав шурупы. — Хватит языками чесать. Давай работать.

Рома прикатил мяч к калитке, где его перехватила Вера, воспользовавшись лазом в заборе. Она вела по неровным дорожкам меж яблоневых деревьев, дважды обогнула тетю Лику, молча переставлявшую ведро, чтобы никто не запнулся. Рома, убедившись, что тётя Инга не смотрит, отобрал мяч, пробежав прямо по грядкам. Она, видя его в окно, только закатила глаза.

— Максим работает? — спросила Инга, отмывая кастрюлю от супа.

— Да. Последние пару недель особенно усердно, — Рада вытерла тарелку и поставила на сушилку. — Я, честно, немного беспокоюсь...

— Чем он объясняет такую загруженность?

— Говорит, что работает над крупным проектом. И светится, как новогодняя ёлка, — она улыбнулась, вспомнив мужа. — Словно мальчишка. Постоянно тараторит, по планам мне пальцем тычет, объясняя, аж слова проглатывает. Иногда со мной обсуждает.

Инга насмешливо фыркнула, и Рада поспешила объяснить:

— Я на синтезаторе в наушниках играю, а он мне рассказывает, советуется, доказывает. Как-то даже поругался со мной, потому что не согласился с озвученной точкой зрения. Только я книгу читала и вообще ничего не говорила. Но ему и не надо отвечать, главное — быть рядом.

— Разговаривать с самим собой наедине — это шизофрения. Если в присутствии учеников, то лекция, а в вашем случае — дискуссия, — пожала плечами Инга и высунулась в окно. — Лик, как там с урожаем?

— Клопов в расчет брать?

— Клопы? Перебирать без меня будете!

Они отыскали медный таз, притащили мешок сахара и откопали бабкину поваренную книгу. За банками отправилась Инга, нацепив на голову кастрюлю и вооружившись шваброй, чтобы отбиваться от возможных крыс. Рада с фонариком и граблями караулила снаружи. Для варенья не доставало только ягод.

— Думаешь, банок хватит? — засомневалась Рада, выстроив их рядами на столе, как солдат на площади.

Инга подумала, что им осталось только отдать сестре честь, и нацепила ей на голову крышку от сковороды. Генерал не мог быть без фуражки.

— Что не влезет, засунем в пироги.

— Атас!

На кухню влетела взъерошенная Лика, словно неделю плутала в лесу и наконец выбралась к цивилизации.

— Что случилось? — Инга выглянула в окно, где дети продолжали играть в мяч, мужчины ремонтировать крышу, коза жевать их единственный кочан капусты.

— Мама случилась! Она уже на остановке. Мне папа позвонил.

Они переглянулись.

* * *

Вера опустила руки и сжала кулаки. Рояль скалил чёрно-белые зубы, и она едва сдерживалась, чтобы не ударить его, чтобы противный, фальшивый звук оглушил бабушку.

— Как ты сидишь! — возмутилась она, и указка хлестнула меж лопаток. — А руки? Что за куриные лапы!

Она сцепила зубы, вернув дрожавшие пальцы на клавиши. Нестройная мелодия, хромая, как кобыла на пяти ногах, тяжело выползала из инструмента. Маленькие пальчики промахивались по клавишам, каждый раз, как удар молотка. Вера порадовалась, что в деревне не было скрипки.

После приезда бабушки жизнь снова превратилась в кошмар. Она оккупировала территорию, взяла их в плен и нещадно эксплуатировала. Тётя Инга часами пропадала на кладбище у могилы прабабки, даже после смерти давшей ей укрытие. В доме установились новые порядки, и каждая переставленная на сушилке тарелка ножом по сердцу Инги. Она ходила побитой собакой, стараясь не попадаться матери на глаза, чтобы не сорваться.

— Плохо! — рявкнула Нина Ивановна, ударив по крышке рояля. — Чем ты занималась всю неделю? Я не слышу!

— Играла, — выдохнула Вера.

— Видимо, не на рояле. Заново. Всё забыла!

Она послушно начала композицию, косясь на указку в руках. Вера любила музыку, любила играть с мамой на синтезаторе, но заниматься профессионально и посещать музыкальную школу — нет. Бабушка настояла, когда она, подражая матери, перебирала пальчиками клавиши. Ей хватало нескольких заученных мелодий, чтобы удовлетворить чувство прекрасного. Но у бабушки, казалось, были на неё совершенно другие планы.

— Совсем страх потеряла. Сбежала она. Додумалась! А Рада тебе и слова не сказала. Меня бы мать за такое высекла, неделю бы сесть не смогла.

— Видимо, так сильно любила, — пробурчала она и тут же испуганно захлопнула рот.

Нина Ивановна страшно выпучила глаза и резко подалась к ней, почти коснувшись её носа своим. Вера сжалась, затравленно смотря на бабушку. Худощавая, словно изломанная фигура напоминала жердяя. Длинного, чёрного, заглянувшего зимней ночью в окно. Скрюченные пальцы с острыми когтями больно сжали плечо, выбив воздух.

— Не смей со мной оговариваться, — выдохнула бабушка. — Я тебе не мама: неуважения не потерплю.

— А мы должны терпеть?

— Что ты сказала?!

Вера сама удивилась, как легко слова слетели с уст. Никогда ещё она не позволяла себе отвечать бабушке, но терпение вдруг оказалось на исходе. Перед глазами встали неровные строчки дневников, в которых мама молчала годами. Ей было так больно и обидно за неё, хоть бейся головой о стену.

— Ты не уважаешь нас, почему мы должны?

— Ты мне не тыкай. Я жизнь прожила, а ты от горшка два вершка, варежку раскрываешь. Сначала заслужи моё уважение: возвращайся к нотам.

— Нет.

Нина Ивановна тенью нависла над ней, но Вера не дрогнула. Сложила руки на груди. Протест поднялся в ней так неожиданно, что она сама испугалась, только отступать было поздно. Она не хотела играть на фортепиано. Ни сейчас, ни когда-либо без острого желания. Мама всю жизнь плясала под чужую дудку — Вера так не хотела.

— Повтори?

— Я не буду играть, — отчеканила она, смотря бабушке прямо в глаза.

Мир на мгновение померк. По ушам ударил вскрик. Вера рефлекторно схватилась за онемевшую щёку. Из разбитого носа вытекла струйка крови, скользнула по губам. Она инстинктивно слизнула её, ощутив на языке неприятный металлический привкус. Пощёчина была звонкой, оглушив так, что Вера даже не успела испугаться.

— Не трогай её!

Холодные ладони матери обхватили лицо. Она что-то безостановочно бормотала, спрашивала, утирала платком кровь, но Вера не могла оторвать глаз от разворачивавшейся картины. Невидимая сила отбросила бабушку к самому выходу, и между ними, как титан, выросла Инга.

— Мама, ты перешла все границы!

Рядом, ловко протиснувшись в проход, замерла Лика. Потеснив всех, к ним пробился Борис с аптечкой. Примчавшаяся Мурка запрыгнула на рояль, распушив хвост. Замер в коридоре Вениамин, за которым притаился Рома.

— Вы не понимаете, что делаете, — выплюнула Нина Ивановна, осмотрев собравшихся. — Своими телячьими нежностями губите детям жизнь. Они уже не слушают вас: дерзят, сбегают из дома, не уважают старших. А что дальше?

— Ты преувеличиваешь, — заметила Инга. — Нам ты говорила то же самое.

— А надо было не говорить, а драть, как сидоровых коз, — затрясла пальцем в воздухе Нина Ивановна, и зазвенели металлические браслеты у неё на запястьях. — Кем я вас вырастила?

— К счастью, достойными людьми. Мама, услышь меня, прошу! Дети не глина для лепки. У них свои характеры, свои интересы. И их путь — не продолжение твоего. Как ты не поймёшь, что всё рухнуло, когда твои желания стали важнее наших.

— Мы жили с мыслью, что нас любят, только если мы соответствуем, — поддержала Лика, заглянув матери в глаза.

— Я мечтала быть композитором, — негромко, но твердо отчеканила Рада. В глазах у неё стояли слезы. — Хотела сочинять, вкладывать в ноты свои мысли и чувства. Ты настояла, чтобы я стала первой скрипкой, будто это вершина всего. Но на сцене у меня дрожали руки, потому что весь прошлый день ты изматывала меня репетициями и проходилась линейкой при каждой ошибке. Я не удержала темп, провалилась перед всем оркестром, и теперь вместо партитур я ставлю галочки в журнале! Я живу в гребаной ловушке: если я иду своим путём, я предаю тебя. Если следую твоему сценарию, теряю себя.

Любовь страшная сила, способная, как спасти, так и убить. Каждое справедливое слово, призванное ужалить врага побольнее, оставляло сильнейшую рану на ней самой. Сражаться против любимого, равно самоубийство. Удары, нанесенные близкому, отпечатываются и на душе нападавшего, каким бы справедливым или правым тот не был.

— Мама, ты любишь нас? Гордишься? Где-нибудь в глубине души. — Инга шагнула к ней. — Пусть мы и не оправдали твоих ожиданий. Скажи, что мы всё равно дороги тебе, потому что мы твои дети.

Нина Ивановна молчала, вскинув подбородок и сжав губы. В гостиной повисла тишина, прерываемая лишь индюшиными криками да глухими ударами кошачьего хвоста о крышку рояля. Сёстры замерли в ожидании, но только Инга знала правду и была готова её услышать.

— Неблагодарные дряни! Я в вас душу вложила. Хотела для вас хорошего будущего, чтобы не прозябали, как я, в глухой конторе за гроши. И даже «спасибо» не услышала. Только вечные недовольства, упрёки. А всё ваш отец сердобольный: отходила бы Ингу пару раз ремнём, не отпускала бы к его полоумной маме — была бы как шелковая!

— Поддержка не означает вседозволенность, — покачала головой Инга. — Она про уважение, возможность пробовать новое, ошибаться.

— Да просто скажи: любишь? — не выдержала Лика.

— А вы? Вы меня любите?

У Рады по щеке скатилась первая слеза. Она, поджав губы, отступила обратно к роялю и, отвернувшись, закрыла лицо руками. Лика некоторое время терпеливо смотрела на маму, но, ничего не дождавшись, шагнула к сестре, обняв.

— Мама, думаю, тебе пора, — прикрыв на мгновение глаза, заметила Инга.

Смотреть на маму она не могла. Нина Ивановна безусловно любила их, поэтому искренне хотела счастья. Но в попытке «воспитать», «сделать успешными» забрала у них самое важное: право быть собой. Они разочаровали её, не оправдали ожиданий, а значит, не дождутся ни похвалы, ни крупицы любви. Инга понимала это. И пусть щипало за глазными яблоками, а сердце сжимало в тисках, она принимала. Родителей не выбирают. Её любовь к матери была безусловна и не нуждалась в ответных чувствах, но не давала права ломать её.

— Ты гонишь родную мать?! — взвилась Нина Ивановна. — И ещё спрашиваешь, люблю ли?

— Главное, что мы тебя любим. Ты вольна думать иначе. Но это мой дом, мама. Мои правила и порядки. Либо ты примешь их, либо возвращайся домой.

— Приедешь ещё ко мне!

— Обязательно, — кивнула Инга, едва контролируя голос. — Я не забуду о ваших с папой днях рождениях и загляну, чтобы поздравить.

— Думаешь, я тебя пущу? Рада, немедленно собирайся.

— Я не вернусь, мама, — утерев слёзы, отозвалась младшая. — Максим заедет за вещами. Если не пустишь, можешь их выкинуть. Я больше не могу так жить. Я устала бояться за безопасность и здоровье собственного ребёнка, устала соответствовать тебе. Мы любим тебя, мама. Спасибо за всё.

— Но мы выросли, — подтвердила Лика. — И теперь сами будем решать.

Нина Ивановна не ответила. Как сестры не ждали у моря погоды. Молча собрала вещи и ушла, хлопнув дверью. На пороге её едва не сбил Максим, но он только смерил тёщу удивлённым взглядом, забыв о ней сразу, как оказался в гостиной. Не замечая от радости мрачной атмосферы, он влетел точно ураган, расцеловал дочь с женой и завопил:

— По машинам! Все на новоселье! А вы чего такие смурные? Варенье не получилось?