Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму. (гет)

Элара первая прервала этот хрупкий момент. Она чуть отстранилась, разрывая контакт наших тел, но не отступила далеко. Её черные глаза смотрели на меня в упор — прямо, без страха и кокетства. В них читалось всё: пережитый страх за мою спину во время поединка, злость на мое упрямство и что-то еще... то, чему нет места в стенах дворца.

Не дав мне опомниться или пошутить, она сделала шаг вперед. Движение было быстрым, уверенным, таким же хозяйским, как когда она тащила меня в эту каморку. А затем наклонилась и накрыла мои губы своими.

Я качнулся назад от неожиданности, инстинктивно упираясь лопатками в стеллаж позади. Проклятые колокольчики на моем колпаке звякнули коротко и жалобно, словно предостерегая хозяина о потере бдительности. Но сейчас звук показался просто шумом. Пустой фоновой нотой. Впервые с момента надевания этой маски я позволил себе перестать слышать звон проклятого металла.

Шок длился секунду. А потом мир сузился до запаха её кожи, вкуса вина на губах и ощущения прохладных пальцев, впившихся в плечи поверх шутовского дублета. Я перехватил инициативу. Положив руку ей на затылок, удерживая, а второй обхватив талию, я впечатал девушку в ближайшую стену из грубого камня. Мой ответный поцелуй был уже не вопросом — это была констатация факта. Нежная, требовательная, непреклонная. Словно ставя клеймо «Моё» там, где раньше были только синяки от падений.

Она ответила со всей страстью человека, который долго сдерживал бурю. Мир исчез. Не было короля, не было Кроули, не было Роя под фундаментом. Только мы в пыльной кладовке, дышащие друг другом.

Снизу, из зала, вдруг прорезался резкий аккорд лютни. Кто-то начал веселую плясовую мелодию. Звук ударил по нервам, как ледяная вода.

Я дернулся назад, разрывая поцелуй так резко, что Элара тихо выдохнула мне в губы. Опомнился. Чертов рефлекс. Нельзя давать двору даже призрак повода для сплетен о том, что Шут застрял в чулане с лекарем дольше положенного.

Девушка открыла глаза. Взгляд был чуть затуманенным, дыхание сбилось, выбившиеся пряди прилипли к моим нарисованным румянам на щеках. Уголок её губ дрогнул в слабой, счастливой улыбке.

— Проклятый грим, — хрипло прошептал я, проводя большим пальцем по её нижней губе. На фарфоровой коже остался след от моих белил.

Элара тихонько хихикнула, прикрыв рот ладонью. Этот звук в полумраке прозвучал музыкой.

— Без него было бы лучше, — эхом отозвалась она, слизывая краску с моего пальца.

Нужно было привести себя в порядок. Я нашарил в широком рукаве камзола плоское карманное зеркальце в серебряной оправе — обязательный аксессуар любого Шута, которому нужно следить, не потек ли нос.

Но Элара лишь покачала головой. Она мягко, но настойчиво выхватила у меня из рук не зеркало, а маленькую кисточку для пудры, лежавшую рядом. Прежде чем я успел возмутиться или спросить, что она творит, девушка сама принялась поправлять мою рисованную маску.

Её пальцы двигались удивительно ловко. Она стерла размазанный уголок кроваво-красного рта, подвела линию брови заново, припудрила мой собственный, настоящий синяк под глазом, чтобы он не выделялся на фоне белой краски. Каждое касание было легким, почти невесомым, но оно прожигало кожу насквозь.

Я стоял неподвижно, позволяя ей хозяйничать над моим лицом, и буквально тонул в смеси абсолютной нежности и глухого сожаления. Сожаления о том, что между нами всегда будет стоять эта краска. Эта сталь. Эти тайны.

Когда она закончила, критически осмотрев результат, Элара смущенно вложила кисточку обратно в футляр и протянула зеркальце мне. Наши пальцы соприкоснулись.

Я не смог удержаться. Коротко, крепко притянул её к себе, зарываясь лицом в макушку. Медные волосы заглушили запах трав, оставив только её.

— Нам пора, — шепнул я в её волосы. — Бал ждет внизу.

Она кивнула, не поднимая головы, впитывая тепло последнего объятия. Затем выскользнула из моих рук. Вышла первой, растворяясь в полоске света из-под двери. Обернулась на пороге, бросив быстрый взгляд через плечо. Хмурый, сосредоточенный взгляд Лекаря вернулся на место:

— Господин Шут, — прошипела она одними губами, оглядывая коридор. — Сведи последующие сцены к минимуму. Иначе лечить придется тебя всю ночь, а у меня дежурство у короля.

Я лишь отвесил ей глубокий, театральный поклон, прижимая руку к сердцу.

— Как будет угодно миледи. Ваш покорный слуга исполнит любой каприз.

Элара фыркнула, покраснев то ли от возмущения, то ли от смеха, и окончательно скрылась в шуме бала.

Я остался один. Ненадолго.

Тяжело вздохнув, я провел рукой по волосам, стирая остатки наваждения. Грим снова лег ровно. Маска вернулась на место. Боль в ребрах напоминала о себе тупым зудом, но корсет держал крепко.

У меня ещё есть неоконченная работа. День только начался.

Я шагнул обратно в зал, и шум ударил по ушам тяжелой волной. Музыка, смех, звон бокалов — какофония празднующей толпы, не знающей, что под их ногами гниет фундамент.

Первым делом я методично «влился» в поток слуг у стены. Ловким, отработанным движением карманника выхватил с проносимого мимо серебряного подноса тяжелый хрустальный кубок. Не останавливаясь ни на секунду, опрокинул в горло обжигающую жидкость — крепкий бренди пополам с вином. Глотку обожгло, но мне нужен был не эффект опьянения, а запах. Теплый, густой аромат алкоголя должен перебивать любой другой запах: кровь, пот или страх.

Я вернул пустой кубок на следующий поднос и нырнул в толпу уже окончательно. Начался мой любимый танец — вальс лицемерия.

Для дам я был воплощением угодливости. Я лебезил перед баронессой дю Грей, которая всё так же стояла истуканом у колонны.

— Ах, ваше ледяное высочество! — пропищал я, падая в поклоне прямо перед ней. — Вы сегодня прекрасны, как надгробие святого! Позвольте облобызать край вашего траура?

Баронесса даже не моргнула. Её серебряная нить души пульсировала ровно, холодно. Есть слабый отклик, но будто из под слоя ваты. Странно. После истории с Изольдой я ожидал увидеть здесь хотя бы одного истинного Садовника из высшего света. Но если она чиста... значит, сеть либо ушла глубже, либо прячется там, где я её пока не вижу. Ладно. Запомним.

Мужчины видели во мне удобную грушу для битья. Граф Ренар, проходя мимо с очередной кружкой, отвесил мне смачный щелбан по колпаку. Звякнули колокольчики.

— Пшел вон, рыжий, ты загораживаешь мне обзор на декольте виконтессы!

Я картинно схватился за лоб, упал и перекатился ему под ноги, заставив графа споткнуться и грязно выругаться. Толпа захохотала. Меня подняли за шкирку гвардейцы и тут же заставили плясать джигу с двумя фрейлинами, которые визжали от смеха каждый раз, когда я намеренно наступал им на ноги.

Всё это время, улыбаясь до боли в челюстях, я сканировал зал внутренним взглядом.

Валериан. Вот он. Стоит у стола с закусками. Серебряная нить снова натянута струной блаженного покоя. Он жует инжир с абсолютно счастливым лицом. Рядом его жена что-то гневно шепчет ему, судя по артикуляции — о том, что он обещал уехать домой еще час назад. Валериан лишь ласково гладит её по руке, продолжая смотреть сквозь неё. Ион им займется.

Мальчишка-послушник теперь крутится возле самого Кроули. Инквизитор положил свою костлявую руку юноше на плечо, словно благословляя. От этой точки контакта исходит едва заметная вибрация — Рой передает приветствие своему агенту? Или агент передает данные Хозяину.

Кроули стоял посреди группы таких же желтокожих фанатиков. Они обсуждали что-то вполголоса, глядя на танцующих свысока. Я скользнул ближе, превратившись в тень, притворяясь, что ищу оброненную кем-то брошь под их ногами.

«...нужно больше катализатора», — уловил я обрывок фразы одного из старших братьев. — «Запасы в портовых катакомбах подходят к концу».

«Архиепископ недоволен скоростью», — прошипел второй. — «Говорит, паства должна гореть ярче».

Мои пальцы замерли над паркетом. Катакомбы. Портовые склады. Это объясняет поставки обезболивающего. У них там целая лаборатория?

— Господь учит нас смирению, Шут. А также умению вовремя заткнуть свой любопытный нос, дабы не вдохнуть серы адовой.

Голос Кроули прозвучал прямо над моей головой. Я вздрогнул, выпрямляясь и больно ударяясь затылком о столешницу буфета. Обернулся, изображая испуг кролика перед удавом.

Инквизитор нависал надо мной, опираясь на посох. Его глаза-буравчики смотрели без всякого веселья.

— Святые слова, Ваше Преосвященство! — пропищал я, пятясь и прижимая руки к груди. — Я просто искал монетку! На пожертвование вашей чудесной бороде!

Толпа вокруг тихонько захихикала, ожидая расправы. Кроули наклонился ниже. Улыбка растянула его пергаментные губы, обнажая редкие зубы.

— Твои пожертвования, шут, обычно состоят из сломанных ребер и унижения, — тихо произнес он, чтобы слышал только я. — Иди, развлекай чернь. И молись Единому Огню, чтобы твоя удача не иссякла раньше, чем мы закончим нашу... беседу.

Он толкнул меня древком посоха в грудь, отправляя в полет прямо в объятия смеющихся лордов.

Бал был в самом разгаре. Музыканты на хорах вспотели, играя без остановки. Воздух стал густым от духов, вина и скрытой агрессии.

Я продолжал улыбаться. Мой корсет промок от пота. Ребра зудели под повязкой Элары, напоминая, что я всего лишь человек, запертый в клетке из жалких костей. Ноги гудели от бесконечных прыжков и падений. Лицевые мышцы сводило судорогой от необходимости держать маску идиота.

Но я улыбался. Потому что знал то, чего не знал никто в этом зале.

Улей нервничает. Церковь спешит.

А значит, они совершают ошибки. Мне осталось только дождаться, когда одна из этих ошибок упадет мне прямо в руки.