Chiquitita (гет)

Когда-то давным-давно Гарри слышал поговорку «Бойся своих желаний». И он никогда не понимал всего глубинного смысла этого высказывания — пока не оказался его героем.

Все те недели, что они с Гермионой трангрессировали по всему центру Англии, из графства в графство, отсутствие Рона ощущалось как тяжелое и неизбежное неудобство. И не один раз Гарри говорил себе, что готов слушать ссоры и споры каждую секунду, лишь бы их было трое. И вот, Рон вернулся, и им даже удалось сделать то, что они хотели — но радости не было никакой. Даже при отсутствии ссор и споров между Роном и Гермионой.

Гарри не злился на Гермиону и не считал ее виноватой в сломанной палочке. Но это не мешало девушке всякий раз смотреть на Гарри с тихой мольбой о прощении, а Поттер лишь медленно прикрывал глаза. Гермиона и Рон по очереди пробовали починить палочку, и она охотно склеивалась обратно под взмахом «Репаро», но после этого не могла выдать даже самого толкового заклинания. Обычный «Люмос» заставлял ее трескаться и давать искры вместо точечного источника света, а уж обычное «Вингардиум Левиоса» или «Акцио» снова заставляли ее ломаться пополам. В какой-то момент Гермиона с тяжким вздохом забрала обломки палочки себе в сумку:

— Будешь брать мою или Рона на дежурство.

После проб и тестов Гарри остановился на палочке Грейнджер. Она и близко не была такой, как его родная палочка, но с ней у него получалось творить простые чары без проявлений норова и упрямости, как это было с палочкой Уизли — та могла спокойно вылететь из руки даже от «Люмоса».

Но больше всего Гарри заботила даже не палочка. Шепот крестража остался в его голове даже после того, как вместилище души Волан-де-Морта было уничтожено. Безбожно лгав, крестраж, тем не менее, задал очень правильные вопросы, которые сам Гарри раньше даже не пытался себе задавать. И ведь действительно, а не было ли в душе Полумны надрыва, который случился из-за него? Действительно ли тогда, в старой аудитории, она просто отпустила его ярость и простила его? А знал ли Гарри свою любимую девушку так, как она сама знала его?

Из-за этих размышлений в палатке стояла угрюмая тишина. Гермиона мало разговаривала с обоими парнями, больше находя прибежище в книгах. Обычно вспыльчивый, Рон медленно переводил взгляд между Гарри, обхватившим колени, и Гермионы, которая поглощала книги одну за одной — и молчал сам, понимая, что любое его слово будет неуместным и неуклюжим.

И так бы и продолжалось еще очень долго, пока, наконец, руки Гермионы не дошли до «Сказок барда Бидля», полученных в наследство по завещанию Дамблдора.

* * *

Гермиона листала книгу, мельком проглядывая тексты, и, наконец, подала голос, нарушая гнетущую тишину в палатке:

— И все же я не понимаю. Пока что мне кажется, что из всего завещания Дамблдора я получила самый бесполезный дар. Делюминатор показал свою полезность. Меч Гриффиндора — тоже, пусть даже он у нас и не был на руках в момент завещания. Но книжка сказок… как она нам может помочь? Как сказка Матушки Гусыни даст нам преимущество в борьбе?

Рон с Гарри сели по обе стороны от Гермионы, пока та нервно листала страницы:

— Никаких указаний, никаких пометок. Просто книга. Может, тут есть какое-то скрытое послание, которое нужно проявить? — взяв у Гарри палочку, девушка навела ее на раскрытые страницы. — Спесиалис ревелио!

Книга осталась безучастно молчаливой, и кончик палочки опустился вместе с разочарованием Гермионы:

— Ничего.

Пальцы Грейнджер продолжили листать страницы, пока Гарри не остановил ее руку:

— Стой! — над одной из сказок про трех братьев мелькнул символ треугольника с вертикальной чертой, внутри которого был вписан круг. — Я видел этот знак раньше. Ксенофилиус Лавгуд носил кулон с ним на свадьбе Билла и Флер.

Рон поднял глаза:

— Гарри, только не говори, что ты предлагаешь сейчас направиться к Лавгудам.

— Рон, у нас нет сейчас ничего другого. Или мы сидим и дальше молча в палатке, или мы что-то делаем.

— Ты наверняка туда хочешь еще из-за Полумны — Гермиона тоже была не сильно в восторге от плана.

Ответом Гарри был спокойный взгляд:

— И из-за нее тоже. На Рождество она обычно приезжает к отцу, а после него прошла неделя. Она еще должна быть там.

Грейнджер потянулась за палочкой, готовясь к сбору палатки:

— Я очень надеюсь, Гарри, что мы не попадем в ловушку…

* * *

Дом Лавгудов оказался именно таким, каким Гарри почему-то его и представлял, хотя прежде никогда здесь не бывал. Высоким, узким и немного кривым. Поигравший в свое время в волшебные шахматы, Поттер сразу же назвал его «Ладьей», потому что не мог придумать более удачного слова для описания внешнего вида дома. Стоявший на вершине холма, открытый, казалось, всем ветрам, что гуляли в бесснежной долине, дом Лавгудов, казалось, стойко терпел все невзгоды и не собирался сдаваться.

К крыльцу вела вытоптанная дорожка, и стоило троице вступить на нее, как сад по обе стороны ожил, словно чувствуя гостей. И в обычных условиях Гарри точно бы заинтересовался садом — но его угол зрения сузился до входной двери, на которой висел причудливый дверной молоток в виде головы неведомой птицы. Тем не менее, Рон, который оказался у двери первым, постучал в нее кулаком, не тронув молоток.

Дверь открылась, перед троицей оказался Ксенофилиус Лавгуд — и Гарри непроизвольно отшатнулся, решив, что они ошиблись адресом. Стоявший на пороге человек был мало похож на улыбчивого, доброго и красивого отца Полумны со свадьбы. Голубые глаза смотрели с усталостью и тревогой, вокруг глаз были темные круги, волосы были растрепаны и нечесаны, а щеки были нездорово-белыми, с небритой щетиной. Увидев гостей, Ксенофилиус ответил так, словно констатировал что-то очевидное, но не очень приятное:

— И все же вы оказались здесь.

— Сэр, нам нужна ваша помощь. Полумна дома?

Ксенофилиус опустил плечи:

— Конечно, кто, как не ты, Гарри, в первую очередь спросил бы про мою дочь? Она отошла, ее нет дома. Проходите, — развернувшись на месте, Лавгуд, сгорбившись, исчез в глубине дома, шаркая старыми ботинками, и троице ничего не оставалось, как оказаться внутри.

Пройдя в дом, Гарри, несмотря на удручающий внешний вид хозяина дома, не смог сдержаться от улыбки — внутри «ладьи» не мог жить никто, кроме Лавгудов. Дом был одновременно уютным — и в то же время странным, словно его строил и наполнял человек, который не заботился о привычных сочетаниях и ставил все по своему вкусу. Первый этаж оказался одной круглой комнатой, от которой вверх уходила узкая лестница. Книги здесь соседствовали с совершенно непонятными Гарри приспособлениями, а под потолком медленно вращалась модель какой-то планеты. Но взгляд Поттера остановился не на ней, а на голубом шарфе, небрежно перекинутом через спинку кресла. Полумнин.

— Мистер Лавгуд, — позвал Гарри, — а когда она вернётся?

В тот момент Ксенофилиус стоял у окна, словно кого-то высматривая за стеклом, и ответил не сразу:

— Не знаю. Надеюсь, что скоро, — голос Лавгуда был тихим и еле слышным.

Над головой, где-то на втором этаже, раздался стук, и Гарри переглянулся с Роном и Гермионой:

— Спросите про символ, а я проверю сверху. Тут что-то не так… — получив молчаливое согласие от друзей, Гарри побежал вверх по винтовой лестнице, и лишь слышал, как Гермиона раскрыла книгу и спросила Лавгуда про символ над текстом сказки. Но в тот момент его больше интересовал второй этаж.

Источником шума был печатный станок, из которого выплывали новые номера «Придиры». Похоже, это была спальня Полумны, и Гарри это понял сразу. Но не успел он обвести глазами комнату, как его взор зацепила золотая ленточка, подвешенная к потолку. Посмотрев наверх, Гарри обомлел — и даже забыл, как дышать.

Потолок комнаты был покрыт групповым портретом, в котором с невероятной точностью были нарисованы головы Джинни, Рона, Гермионы и Невилла. Они смотрели вниз с теплым, заботливым взглядом, словно они только что сказали что-то очень ободрящее, и в их облике не было ничего пугающего. И вокруг них вилась золотая полоса, в которой Гарри с трудом рассмотрел повторяющееся слово «Друзья».

Гарри улыбнулся, но внезапно задался вопросом — а где же он? Почему его не было среди портретов? Ответ пришел сразу же — он был не там. Чуть в стороне, на первый взгляд не самый заметный, был нарисован полноразмерный портрет его и Полумны. Столь же фотографично подробный, он показывал их в облике с рождественской вечеринки Слизнорта. Профили Гарри и Полумны в строгом костюме и серебристой мантии стояли лицом друг к другу, взявшись за руки и касаясь лбами, опустив глаза, и золотая лента вокруг их фигур повторяла слово «Мы».

* * *

Прошла, казалось, вечность, и звук станка заглушал голоса снизу. Оторвав взгляд от потолка, Гарри оглянулся — и внезапно осознал, что комната сразу стала выглядеть как нежилой. Кровать под балдахином была холодной и неубранной, шкафчики покрывал тонкий слой пыли. Полумны здесь не было. И не было давно. Путаясь в складках, Гарри вытащил из кармана монету — и с ужасом осознал, что она была черной.

Не тратя больше ни секунды, Гарри практически скатился с лестницы, перепрыгивая через несколько ступенек разом. На грохот обернулись все трое, и Гарри произнес со сбитым дыханием:

— Сэр, где Полумна? Наверху ее нет — и нет давно.

В бледных глазах Ксенофилиуса появились слезы, и он ответил сипящим голосом, трясясь:

— Ее… нет… Они… Забрали ее.

— Кто «они»? — Рон удивился резкой перемене в облике Лавгуда.

— Пожиратели Смерти.

В горле Гарри появился ком, и он смог лишь прошептать:

— Когда?

— Неделю назад. Она… ехала ко мне. Ее сняли с поезда.

Гарри достал монету и посмотрел на черную поверхность металла. После возвращения Рона он ни разу не проверял галлеон, потому что радость от появления друга заставила его думать о других вещах. А ведь монета потому и могла стать черной, что Невилл попытался этому помешать, и галлеон у него отобрали.

Сев за ближайший стол, Ксенофилиус взял чашку с чаем, но его руки так сильно дрожали, что он едва не пролил все на скатерть:

— Моя Полумна… Моя девочка… — помолчав немного, Лавгуд добавил. — Я знаю, вы все ее друзья. А ты, Гарри… Думаете, я ничего не знаю и не понимаю? Не в курсе того, что у нее не было друзей и товарищей в Хогвартсе? Что вы стали первыми, кто дал ей тепло общения… и нечто большее?

Троица тактично молчала, позволяя Ксенофилиусу говорить и не перебивая его расспросами, и согбенный мужчина продолжал, не поднимая глаз:

— Когда умерла Пандора, я плакал так, как никогда в жизни. Мне казалось, что я потерял не просто жену и мать моей дочери — я потерял смысл жизни. Мгновение, один крик, который я слышу до сих пор — и вся моя жизнь разделилась на «до» и «после».

Помолчав немного, Ксенофилиус продолжил:

— Но ладно мои слезы. Полумна тоже плакала. Рыдала. Истерила. Она кричала до хрипоты, срывая голос, и ее крики разрывали мне сердце. Она валялась на полу, заливая его слезами, била кулачками по полу и звала маму. В тот момент я стоял, опустив руки, совершенно не понимая, что мне делать. Я пытался сказать ей, что мамы больше нет. Но она лишь кричала в ответ, захлебываясь слезами, что я вру ей, и мама скоро придет. А потом… Полумна разбила все тарелки в доме. Разом. Не осталось ни одной целой. Мне тогда сильно посекло руку, и этот след остался мне на всю жизнь.

Лавгуд закатал рукав на левой руке и показал длинный белый шрам, который змеился от локтя до запястья:

— У меня была возможность убрать его совсем… но я не стал этого делать. Не нашел сил… А когда Полумна перестала плакать — она извинилась перед каждой разбитой тарелкой. Я не знаю, как она знала, сколько именно тарелок было в доме — но она подходила к каждой и просила прощения за то, что сделала им больно. И при этом даже не смотрела в мою сторону, словно меня и не было. Я чувствовал себя чужим в доме, который всегда считал своим светлым пристанищем.

На столешницу упали несколько капель, а Ксенофилиус так и не поднял головы:

— Я не знал, что мне делать, и как мне жить. Я не мог справиться с дочерью, которая перестала плакать, но продолжала звать маму. И… мне пришлось пойти на это. Я… начал рассказывать ей истории о фантастических зверях и растениях. Как мог. Коряво, криво, срывающимся голосом, повторяясь по нескольку раз. Но мне хотелось занять ее хоть чем-то.

Услышав последнюю фразу, Гарри и Гермиона синхронно подняли голову на Рона, который озадаченно смотрел на опущенную голову Лавгуда. Они сразу вспомнили ту на первый взгляд дурацкую теорию Рона, сказанную полгода назад в Норе, что отец погрузил дочь в свой мир, чтобы отвлечь ее от смерти матери. И никто не ожидал, что гипотеза Рона окажется настолько точной.

— Сэр, вы… Вы рассказали Полумне про нарглов и кизляков? — голос Гарри был дрожащим. — Вы научили ее всем этим легендам?

Кулаки Ксенофилиуса сжались:

— Только не говори мне, Гарри, что я пичкал дочь чушью. Я сам искренне в это верю. И Полумна в это искренне верит. Что-то знаю я. Что-то знает она. Во что-то верим мы оба. Возможно, я что-то и придумал сверх того, что есть на самом деле. Но поверь, ты даже не знаешь, в насколько реальном мире находится Полумна. Пусть даже и не все способны его увидеть и познать.

Дрожащая рука Лавгуда залезла в рукав и извлекла наружу палочку — и Ксенофилиус впервые за весь разговор поднял взгляд. Ее кончик смотрел на Гарри, и красные от слез глаза мужчины сжались:

— Гарри. Мне омерзительно это делать. Я знаю, она не простит меня. И я не хочу это делать. Но у меня нет другого выхода. И я прошу тебя…

Рон и Гермиона резко достали палочки, направив их на Лавгуда, но тот вместо того, чтобы атаковать, медленно встал со стула и разбитой походкой подошел к окну, открыл створку и дрожащей рукой запустил в небо сноп синих искр, так и не договорив фразу. После этого силы словно покинули Ксенофилиуса, и он сполз вдоль стены, сжав волосы в кулаках и непрерывно повторяя срывающимся голосом:

— Прости, Гарри, я не хотел этого.

Снаружи дома раздались хлопки трансгрессии, и троица увидела в окно, как к дому приближаются фигуры в темных плащах. Рон прошипел:

— Пожиратели Смерти. Вы предали нас!

Ксенофилиус закрыл голову руками, выронив палочку:

— Они обещали отпустить Полумну, если я скажу им, что ты пришел. Я… они…

Снаружи дома раздались грубые голоса:

— Ну только попробуй обмануть нас, Лавгуд, мы размечем твой уродливый дом в щепки! Эй, Поттер! Если ты там, то выброси палочку из окна и выходи с поднятыми руками! Считаем до трех, а потом ломаем дверь! Один!

Рон собирался было наподдать ногой скорчившему на полу Лавгуду, но Гермиона и Гарри синхронно схватили Уизли с двух сторон, и его ботинок пролетел в полуметре от головы Ксенофилиуса.

— Два!

Троица переглянулась, и раздался громкий оклик:

— Три!

Раздался взрыв, и входная дверь разлетелась в щепки, и в пролом вошел один из Пожирателей, рослый небритый детина, которого Гарри видел в первый раз. Раздался торжествующий рев:

— Поттер здесь, сюда! — палочка рассекла воздух и послала серебристую стрелу в сторону троицы, и лишь быстрые Щитовые Чары Гермионы отразили атаку в сторону, отчего шкаф с посудой сложился пополам.

Рон бросил «Остолбеней» в сторону Пожирателя:

— Наверх!

Воздух свистел и стонал от заклинаний, летевших от входной двери, и Гарри, который оказался без палочки, пришлось отступать первым спиной вперед, прячась за спинами Рона и Гермионы. Так они оказались снова в спальне Полумны, и пол рядом с ними взорвался щепками, и сквозь дыру в паркете было видно, как первый этаж заполняли все новые и новые Пожиратели Смерти.

Внезапно Гермиона направила палочку на пол прямо под станок:

— Бомбарда Максима!

Раздался новый взрыв щепок, и станок рухнул сквозь перекрытия, рухнув рядом с Пожирателями. Девушка тут же протянула руку:

— Хватайтесь!

Рон и Гарри лишь успели коснуться ладони Гермионы, и Поттер успел лишь почувствовать, как они экстренно трангрессируют.

* * *

Вдалеке от дома Лавгудов Рон продолжал шипеть, пока Гермиона снова ставила палатку:

— Подлая крыса! Ренегат! Отброс!

Гарри поднял на Рона твердый взгляд:

— Возможно. Но поверь, на его месте я поступил бы точно так же.

От неожиданности Рон осекся, и на слова Гарри обернулась даже Гермиона. Две пары глаз сверлили Поттера, и тот опустил плечи:

— Долго объяснять. Лучше расскажите, что мистер Лавгуд успел рассказать о знаке.