Ведьма и инквизитор (гет)

Алария проснулась в темноте.

Сначала она не поняла, что проснулась. Ей всё ещё казалось, что она стоит на опушке — там, где кончаются последние живые сосны и начинается Мёртвый лес. Земля под ногами была чёрной и сухой, как зола. Деревья стояли голые, без коры, с ветвями, заломленными вверх, будто они тянулись к небу и застыли на полпути.

А в лесу что-то шевелилось.

Из-под корней, из-под бурелома, из-за чёрных стволов выходили звери. Мёртвые. Олень с пустыми глазницами и обломанным рогом. Лиса, у которой сквозь шерсть просвечивали рёбра. Заяц, волочащий заднюю лапу. Волк, у которого не было нижней челюсти, — а он всё равно скалился.

Они выходили и становились в круг.

Алария стояла в середине, и в руке у неё была тонкая веточка, какую дирижёр держит перед оркестром. Она подняла её, и звери пошли. Медленно, неуклюже, на негнущихся ногах. Олень, лиса, заяц, волк. Круг за кругом, круг за кругом, по сухой чёрной земле.

Алария хохотала.

Она смеялась так, как не смеялась никогда — взахлёб, запрокинув голову, раскинув руки. И орда мёртвых зверей шла за её палочкой, поворачивала, куда она указывала. Алария повела ею в сторону, на юг, и круг распался, и звери потекли мимо неё, один за другим, к столице, к белым башням, к людям.

Она осталась одна перед чёрными голыми деревьями.

И тут лес заскрипел.

Не зашелестел, не застонал — заскрипел. Дерево о дерево, ветвь о ветвь, медленно, тягуче, будто кто-то ворочал во сне огромные челюсти. Ветер прошёл по мёртвым стволам, и скрип поднялся, пошёл волной, стал громче, громче, громче.

Он был не в воздухе. Он был в ней. Заходил в уши, в зубы, в кости, в самое сознание, и там становился невыносимо громким, как если бы кто-то вёл ногтем по стеклу внутри черепа.

Алария открыла глаза.

--

Первое, что она услышала, — тишина. Настоящая, густая, ночная тишина, в которой потрескивают остывающие угли.

Она лежала на спине, в платье, в котором ходила к Вереору. Волосы растрепались и прилипли к вискам. Сердце колотилось.

За окном было черно. Не серо, как днём, а черно — глухая северная ночь. Значит, она проспала весь день.

Алария села. Медленно, потому что голова кружилась, и во рту было сухо.

Сон не уходил. Он стоял перед глазами, как стоял бы любой, кто вошёл в комнату и остался. Хоровод мёртвых зверей. Скрип. Собственный смех, который во сне казался весёлым, а сейчас, наяву, отдавался холодом между лопатками.

— Это был сон, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло и жалко.

Она потёрла лицо ладонями.

И память вернулась.

--

Не сон. Разговор.

Она прокрутила его в голове с самого начала, как прокручивают в руках ткань, чтобы найти прореху.

Кабинет в восточном крыле. Вереор сидел не за столом, а в кресле у окна, и когда она вошла, поднялся и предложил ей место напротив. Не напыщенно, не покровительственно. Просто — как человек, который уважает собеседника.

Он говорил долго.

Сначала — о шкуре. Спросил, как именно она её сожгла, какими словами, в каком состоянии была. Алария отвечала коротко. Он кивал, не перебивал, и по его лицу нельзя было понять, довольно ли он услышанным или разочарован.

Потом он сказал: «Вы знаете сказку о Зверином короле».

Это не было вопросом.

— Знаю, — ответила она. — Её все знают.

«Она не о короле, — сказал он. — Она о королеве».

Алария помнила, как он встал и подошёл к окну, и как свет из-за стекла ложился ему на лицо. Мягкая улыбка исчезла. Осталось другое лицо. То, о котором писал Альтаир: прямое, резкое, без выражения.

«Это не сказка. Это пророчество. Записано бывшим инквизитором восьмого круга, братом Оракулом. Он видел его в видении за год до своей смерти и записал — а запись спрятали, потому что такие вещи не любят хранить в открытых библиотеках. Ведьма из сказки — Мелисандра».

Алария не помнила, что она тогда сказала. Наверное, ничего.

«А вы, госпожа Алария, её дочь».

Он рассказал и остальное. Про колыбель. Про древнего колдуна по имени Сон, который умел останавливать время и однажды сделал колыбель, в которой ребёнок мог спать хоть сто лет и не постареть. Про то, как Мелисандра положила в неё младенца и ушла. Про сто лет, которые Алария проспала, не видя ни одного сна. Про Бир — деревню на краю земли, где ни разу не рождались ведьмы, — куда её отнесли через сто лет, чтобы она росла обычной девочкой и никто не догадался, чья она.

«Теперь вы понимаете, почему вас искали не только мы, — сказал Вереор. — И почему мастер Вальдемар так желал видеть вас при своём дворе».

Он говорил и о будущем.

Север. Не тот бедный, заснеженный край, где стоит Шабаш, а весь север Александрии — от ледяного моря до Мёртвого леса. Земля, которая будет принадлежать им. И мир, который они там построят: новый, свободный от Церкви и короны, без герцогов и без епископов. Вереор возьмёт на себя управление и дипломатию — это он умел лучше всех в королевстве. А Мелисандра наконец исполнит своё давнее желание и даст колдуньям свободу.

«Это будет сказка, — сказал он тогда. — Настоящая. Ту, которую рассказывают детям, мы превратим в быль. Все будут жить долго и счастливо. И вы в том числе, госпожа Алария, — потому что змеиный яд в ваших руках не закончится никогда».

--

Вот здесь она и сорвалась.

Алария сидела на кровати в тёмной келье и вспоминала, как это было. Как она слушала, кивала и вдруг почувствовала, что задыхается. Не от воздуха — от слов. От того, как гладко они складывались в готовую картину, в которой для неё уже было отведено место. Красивое. Почётное. Не её.

И она сказала:

— Я не хочу жить вечно.

Вереор замолчал.

— Я не хочу, чтобы у людей не было домашних животных, — продолжала она, и голос её срывался, и она знала, что говорит глупости, и всё равно говорила. — Коров, собак, кошек. Вы об этом подумали? Щелчок пальцами — и двор пуст. А дети? Дети, которые растут с котятами. Старики, у которых только и осталось, что пёс у крыльца. Вы хотите, чтобы они подыхали с голоду, и называете это новым миром?

Она сказала, что не хочет делить королевство. Что не хочет быть козырем в чьей-то игре, даже если игра называется свободой.

А потом — и это было самое стыдное — она сказала:

— Я хочу вернуться в Бир. С Альтаиром. Туда, где никто не будет знать наших имён.

Она произнесла это как последнюю надежду. Как просьбу, чтобы её оставили в покое. Как девочка, которая просит выпустить её из комнаты.

Вереор нахмурился.

Впервые за весь разговор.

Это длилось одно мгновение — может быть, полвздоха. Он тут же снова стал собранным и вежливым. Но Алария видела.

Она тогда ещё не поняла, что именно увидела. А сейчас, в темноте, сидя на кровати, с холодными руками — поняла.

Он нахмурился не на «Бир». Не на «не хочу делить королевство». На имя.

«С Альтаиром».

Мастер девятого круга услышал имя и сразу прикинул: что это меняет. Кто этот человек. Насколько он полезен. Насколько опасен. Сможет ли он удержать её здесь — или, наоборот, уведёт.

И решил, что сможет удержать.

А если не сможет — что тогда?

Алария сжала в кулаке край платья.

Она сделала из Альтаира мишень. Тогда же, в кабинете, одним неосторожным словом. Сказала о нём как о единственном, чего она хочет, — и тем самым превратила его из инквизитора седьмого круга в препятствие.

А с препятствиями мастер Вереор умел обращаться. Всё в его жизни было этим: убрать то, что мешает.

Алария сидела в темноте и не знала, что с этим делать. Написать ему? Предупредить? Он и так знал, что ходит по острию — он двадцать лет так ходил. Но она-то знала теперь больше. Она знала, что Вереор не шутит. Что этот человек улыбается ровно до тех пор, пока ты идёшь туда, куда он тебя направляет.

И что завтра они поедут в Мёртвый лес. Вдвоём. Без Верховной, без герцога, без девятого круга.

Почему?

Эта мысль только сейчас пришла ей в голову. Мелисандра сказала: «Он будет сопровождать тебя. У вас будет достаточно времени друг с другом». Слишком легко. Слишком щедро. Зачем Вереору отправлять её в лес с человеком, которого он только что счёл помехой?

Чтобы проверить, как она на него действует?

Чтобы посмотреть, как он на неё действует?

Чтобы дать им обоим почувствовать, что у них есть, — и потом отнять?

Алария зажмурилась. В голове было слишком много.

Она подумала: а как он там? Где он сейчас? В восточном крыле, за той дверью, что закрылась за ним утром? Что ему сказал Вереор? Он ведь тоже не спал эту ночь. Он ждал её в коридоре целый час.

Она не смогла даже посмотреть ему в глаза.

И только она об этом подумала — в комнате раздался голос.

--

— К полуночи приходи в мои покои.

Алария вздрогнула и обернулась, одновременно взмахом руки зажигая свечи.

Три языка вспыхнули разом. Комната шагнула из темноты в жёлтый свет: стол, шкаф, купель, стул, на котором днём сидела Верховная.

Никого.

Голос был тихий, сухой, ровный. Такой, каким читают список покупок. Такой, каким говорят «иди к своим травам, девочка».

Алария перевела взгляд на стену.

Там, между гравюрой с грушевым деревом и гравюрой с лесом, висела ещё одна. Алария смотрела на неё каждое утро и не замечала. Женщина в длинном тёмном платье, идущая куда-то вдаль, спиной к зрителю. Волосы собраны. Плечи прямые. Одна рука чуть отведена назад, будто она только что кого-то отпустила.

Горгона.

Алария выдохнула так, что плечи опустились.

— Наставница, — сказала она вслух и вдруг почувствовала, что глаза защипало.

Она сидела в темноте и разговаривала сама с собой, а Горгона — где-то там, в своих покоях, в западном крыле, — слушала. Слушала через камень. Через гравюру. Через ту самую стену, в которую сегодня днём вошла её копия.

Она пришла. Не утешать, не объяснять. Просто сказать: я здесь.

Алария встала.

--

Умылась она быстро, в холодной воде, без купели. Растёрла лицо ладонями, прополоскала рот, выплюнула в таз. Сурьму с век смыла, румяна тоже — не до них. Посмотрела в зеркало: бледная, с тёмными кругами под глазами, волосы дыбом.

Не так она представляла себе эту встречу. Совсем не так.

Она расчесалась — быстро, грубо, — и заплела волосы в одну косу. Потом сняла помятое платье и надела другое. Простое, тёмное, тёплое, из плотной шерсти. То, в котором удобно ходить по ночным коридорам и сидеть у огня.

Потом постояла немного, глядя на себя в зеркало.

И почему-то вспомнила, как утром наносила парфюм с грушей. Как обводила веки. Как думала, что он её увидит.

— Дура, — сказала она отражению без всякой злости.

Взяла со стола баночку с грушей. Подержала. Поставила обратно.

Потом снова взяла и нанесла одну каплю за ухо.

--

Коридоры Шабаша ночью были другими.

Днём здесь стучали шаги, скрипели двери, гудели голоса. Ночью камень становился глуше. Свечи в настенных держателях горели через одну, и между ними оставались длинные тёмные провалы. Где-то капала вода. Где-то за стеной спали люди, и это было слышно — тихим, ровным, множественным дыханием за камнем.

Алария шла тихо. По стене, в тени.

У поворота в западное крыло она остановилась.

Каменные рыцари стояли на своих местах. Алебарда и меч. Пустые прорези забрал.

Они не пошевелились, когда она подошла.

Потом меч медленно, со скрежетом, опустился остриём вниз. Алебарда отошла в сторону.

Пропускали.

Алария прошла между ними и толкнула дверь.

--

Внутри было темно.

Горел только камин. Огонь был не жаркий, а ровный, мягкий, и в его свете комнату было видно по частям: край стола, стопки книг, полки со склянками, угол кресла.

В кресле у камина кто-то спал.

Алария остановилась на пороге.

Она узнала его сразу — по тому, как он сидел. Не развалившись, не откинувшись. Прямо, с ладонями на подлокотниках. Так засыпают люди, которые не собирались спать.

Альтаир.

Голова его была чуть склонена набок. Глаза закрыты. Лицо в свете камина казалось моложе, чем днём: без складки между бровей, без этой собранной, застёгнутой на все пуговицы строгости. Просто человек, который очень устал.

Он был в том же тёмном колете, в котором стоял утром в коридоре. Плащ висел на спинке кресла. Меч стоял рядом, прислонённый к подлокотнику, — он не расставался с ним даже здесь.

Алария тихо прикрыла дверь.

Потом так же тихо прошла к другому креслу — второму, что стояло напротив, — и села.

И стала смотреть.

Сначала она думала о том, что надо его разбудить. Что-то сказать. Что-то важное, о чём она думала весь этот месяц. Он ведь ждал её, он заснул здесь, потому что ждал.

Но она не будила.

Она смотрела на его руки. На сбитые костяшки, на тонкие светлые шрамы, которых она раньше не замечала. На то, как дрогнули его пальцы во сне.

На то, как поднимается и опускается его грудь.

Странно. Она думала, что ей будет страшно. После сегодняшнего, после кабинета, после всего — она ждала, что при виде его почувствует только вину. Ту, что не дала ей поднять глаза в коридоре. Ту, от которой хотелось сжаться и уйти.

Ничего этого не было.

Было тепло.

Не то тепло, которое поднимается в груди от слов. Другое. Ровное, тяжёлое, спокойное, как тепло от камина, у которого можно сидеть всю ночь и никуда не идти. Впервые за весь этот месяц — а может быть, впервые за много лет — ей было хорошо. Просто от того, что она сидит в кресле напротив человека, который спит.

Она подтянула ноги в кресло, укрыла их подолом платья и положила голову на спинку.

И смотрела.

--

Он открыл глаза сам.

Сначала — медленно, будто сквозь сон. Потом резко: все сразу, широко, и рука его дёрнулась к мечу у подлокотника.

Но не дотянулась.

Он увидел её.

И замер.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Алария не двигалась. Альтаир тоже. Огонь в камине щёлкнул, и по его лицу прошла тень.

Потом он улыбнулся.

Не широко, не по-мальчишески, как тогда, у ворот замка. Тихо, уголком рта, ещё сонно. Но так, что у Аларии что-то сжалось в горле.

— Ну и жуть, — сказал он.

Голос был хриплый со сна. Мягкий. Совсем не инквизиторский.

Алария фыркнула.

И они засмеялись. Тихо, приглушённо, боясь разбудить каменных рыцарей за дверью. Она — в ладонь, он — просто выдохом через нос, откинув голову на спинку кресла.

Смех быстро кончился.

Но то, что осталось после него, никуда не ушло.