Адаптация (джен)

София толкнула меня, и я упала на пол.

Я легко могла удержать равновесие, но пришлось бы воспользоваться способностями, о которых я не хотела сообщать окружившим меня девчонкам.

Какого. Чёрта?

Я смотрела на неё снизу вверх, а она ухмыльнулась, показала мне средний палец и отошла к остальным девчонкам, тоже глядевшим на меня с презрением. Они ушли.

Я спасла её семью буквально двенадцать часов назад, а она всё ещё меня травит?

Это не укладывалось в голове. Я знала, что София стерва, но не понимала, насколько она неблагодарна.

Передышка, которую я получила после той ночи на свалке, закончилась.

Мэдисон порвала мою работу по рисованию, Эмма назвала толстой, а кто-то из других девчонок налил клея мне на стул. София четырежды толкнула меня плечом и каждый раз сверлила взглядом, пока Эмма надо мной насмехалась.

К обеду я уже кипела от злости.

Я рискнула пообедать на крыше: не хотела, чтобы Эмма или остальные поняли, сколько я ем, или испортили мне обед. Теперь еда была для меня гораздо важнее, чем раньше, пусть даже речь шла всего о паре килограммов холодных спагетти.

Я как раз пыталась с переменным успехом разогреть еду с помощью Ки, когда почувствовала, что по лестнице поднимается София.

С ней никого не было, поэтому я просто стала есть быстрее. Я и сама хотела с ней поговорить. Не то чтобы без зрителей она была достаточно сильна, чтобы мне навредить.

Она вышла на площадку, огляделась и наконец увидела меня.

— Есть хоть одна причина, по которой мне не стоит переломать тебе все кости? — спросила я. — Я думала, ты станешь немного добрее.

— Я и стала, — тихо сказала она.

Я долго смотрела на неё, пытаясь понять, что, по её мнению, значит «стать добрее». По-моему, всё было как прежде, если не чуть хуже.

— Сбивать меня с ног — это по-доброму? — наконец спросила я.

— Эмма знает, кто я, — сказала она. — И знает, что вчера моя семья потеряла всё. Какой реакции, по-твоему, она от меня ждёт?

Я задумалась.

— Что ты станешь ещё агрессивнее?

Она серьёзно кивнула.

— Если я начну тебя щадить, Эмма заподозрит, что что-то происходит. Она, может, и красотка, но не дура.

— Ладно, — сказала я. — И что?

— Ты правда хочешь, чтобы она узнала о твоих силах и любви к чёрным толстовкам, когда Империя назначила награду за твою голову?

— Она бы не...

— Как думаешь, кто придумывает всю самую извращённую хрень, которую мы творим? — спросила она. — Не я. Я не против поставить человека на место, но Эмма — мастерица выворачивать мозги.

Я нахмурилась.

Я всегда считала, что всем заправляет София. Ведь мы с Эммой дружили ещё до её появления. Я думала, что она шепчет Эмме на ухо и настраивает её против меня.

А София вела себя так, словно главной была Эмма, и это не укладывалось в голове. У Эммы ведь не было сил, и драться она даже не умела. У неё были только слова — обидные, болезненные слова — и умение разбираться в общественном положении и отношениях между людьми.

И тут мне вдруг пришло в голову, что общение с людьми — тоже своего рода бой, к которому я была совершенно не готова.

— Когда-то мы дружили, — наконец неубедительно сказала я.

Она долго смотрела на меня, потом, похоже, заколебалась. Наконец покачала головой и вытащила что-то из кармана. Я застыла.

Это была мамина флейта. Я положила её в шкафчик, потому что она казалась мне талисманом на удачу, связью с мамой, в которой не было ничего инопланетного. Когда всё вокруг казалось совсем беспросветным, я могла коснуться флейты и почувствовать, что мама рядом.

Я выхватила флейту у неё из рук и бережно прижала к себе.

— Она хочет, чтобы я отдала ей флейту, чтобы сотворить с ней какую-то совсем больную хрень. Я сказала, что ты уже унесла её домой. Советую так и сделать.

Я смотрела на флейту в руках. От того, что следовало из слов Софии, становилось страшно. Эмма знала мою маму. Мама относилась к ней как к собственной дочери, а Эмма её любила.

А теперь хотела сделать что-то такое?

Конечно, София могла врать, но я так не думала. Она не знала бы, насколько важна для меня флейта. Могла бы запросто сломать её вместе с остальными вещами в шкафчике, но для неё в этом не было бы ничего особенного.

Уж точно она не знала бы достаточно, чтобы принести флейту как пример того, что задумала Эмма.

— Ты не можешь её удержать?

— Помешать ей что-нибудь сказать кому-то из ребят Империи, пока меня нет рядом? — спросила она и покачала головой. — Не получится. Она больная.

Я смотрела на Софию. Судя по всему, она говорила это без всякой иронии, словно не понимала, что сама такая же больная, пусть, возможно, и по-другому.

— Значит, травить меня — это по-доброму, — сказала я.

Мне всё ещё было трудно уследить за её логикой. Издеваться надо мной — значит проявлять доброту? По-моему, больной была сама эта логика.

— Ты, наверное, уже достаточно сильная, чтобы справиться со многими в Империи, — сказала она. — Но со всеми? И даже если у твоего папаши есть силы, сомневаюсь, что он тоже сумеет им противостоять.

— Что ты сказала о моём папе? — угрожающе спросила я.

Откуда она знала об отце? Если об этом знала, то что насчёт Гаррета и Элита? Голопалуба была слишком большой, чтобы её перенести, а я понятия не имела, сколько ресурсов и времени ушло у Элита на создание первой.

— Я видела вас с ним на свалке, — сказала она. — Так меня и повязали правительственные громилы, а потом заставили на них работать.

Я уставилась на неё. Так вот почему в последнее время стало полегче? София теперь работает на правительство? Если да, что это значит? Она в Стражах или на какую-то другую контору работает — ту, что хочет прибрать к рукам людей с силами вопреки Протекторату?

В интернете ходили слухи, что американские спецслужбы используют паралюдей, нарушая договор с Протекторатом. Протекторат пресекал такое, когда узнавал, но о чём не знаешь, того и не поймаешь.

За ней следили?

За нами сейчас следили?

— Не так уж пристально они смотрят, — сказала она, заметив моё выражение лица. — Пока я в школе — нет. Полагаются на Блэквелл и моего соцработника.

Она ненадолго замолчала, вдруг начала переминаться с ноги на ногу и уставилась в землю.

— Вчера ты не обязана была мне помогать, но помогла, — сказала она и поморщилась, словно произносить это было физически больно. — Я у тебя в долгу.

— И расплачиваешься тем, что продолжаешь делать то же самое? — скептически спросила я. Я всё возвращалась к одному и тому же: пусть я выслушала её объяснение, понятнее оно не становилось.

— Рано или поздно мою личность могут раскрыть, — сказала она. — И если люди вспомнят, что я вдруг стала по-доброму относиться к тебе как раз тогда, когда Призрачный Сталкер начала общаться с новым кейпом?

— Кто? — спросила я.

— Что — кто?

— Призрачный Сталкер?

Она уставилась на меня, а потом нахмурилась.

— Я больше года этим занимаюсь, раздаю тумаки и навожу страх. Ты правда не знаешь, кто я?

— Я больше интересовалась кейпами, которые действительно могут мне навредить, — сказала я, пожав плечами.

Она стиснула зубы.

— Я могу делать арбалетные болты нематериальными, чтобы они оказывались внутри людей. Тебе это может доставить кое-какие неудобства, даже если пули тебя не берут.

Я нахмурилась, оставив колкость без внимания.

— Значит, прекращать ты не собираешься.

— Тебе же не больно, — сказала она. — Сомневаюсь, что вообще смогу тебе навредить без оружия.

— Это унизительно! — сказала я. — И подбивает остальных продолжать!

— Так заставь их прекратить.

Как будто это так просто.

— Я пыталась, — сказала я. — Обращалась к учителям, к Блэквелл, ко всем, о ком только могла подумать. Всегда как минимум трое со своими словами против меня одной.

— Будет только хуже, — сказала София. — Блэквелл доплачивают за сохранение моей тайны. Ты правда думаешь, что она не станет заминать всё ради меня? Эмма уже рвётся этим воспользоваться, хотя я говорю ей, что из-за испытательного срока мне нужно сидеть тихо.

— Испытательного срока? — спросила я.

— Возможно, я покалечила пару человек, — сказала она, поморщившись. — Исключительно при исполнении обязанностей.

Я сделала кое-что похуже, чем покалечить человека. Что это значит для меня?

Стоит ли вообще возиться с Бугаем? Бугаев пруд пруди, а вот человек, способный проходить сквозь стены, очень полезен для разведки.

— Я не смогу сдерживать её вечно, — сказала она.

— То есть Блэквелл будет ещё сильнее настроена против меня? И что мне делать?

— Будь ты обычной, я бы посоветовала дать ей в лицо. Тогда она осторожнее выбирала бы слова, может, немного отстала бы. Но ты не обычная, и, думаю, твой удар ничем хорошим ни для кого не закончится.

Тут мы были согласны.

— Я всегда могу ударить тебя! — бодро сказала я.

Она, похоже, приняла это всерьёз и на мгновение склонила голову набок. Наконец покачала головой.

— Ты случайно убила человека. Не думаю, что могу доверять тебе настолько, чтобы не бояться за свой череп. Или мне придётся уйти в тень.

— Я тренировалась, — бодро сказала я.

— Думаешь, Протекторат не станет разбираться, если кто-то нападёт на одного из Стражей? — спросила она. — И если тощая Тейлор Эберт вдруг изобьёт крутую Софию Хесс, думаешь, даже эти идиоты из Империи ничего не заподозрят?

— Так что мне делать?

— Используй против неё её же оружие, — сказала София. — Унизь её, подорви её положение среди остальных. Научись за себя стоять и перестань быть такой размазнёй.

Она долго смотрела на меня.

— Никогда не пойму таких, как ты. У тебя столько силы, а ты ведёшь себя так, словно её вообще нет. Ну использует Эмма вашу дружбу против тебя... Ох, бедняжка. Только не говори, что не знаешь столько же её секретов, которые можно пустить в ход.

Я нахмурилась.

— От этого она станет ещё злее.

— Ага, — сказала она. — Прежде чем станет лучше, будет хуже. Если она усилит нажим, а ты отступишь, она решит, что это была случайность. А если каждый её выпад будет оборачиваться болью для неё самой, она начнёт думать дважды.

— Я... Не думаю, что смогу.

— Нужно думать как медоед, — сказала она.

— Что?

— Мелкие засранцы, килограммов пятнадцать от силы, а самые злобные ублюдки в животном мире. Знаешь, почему их называют медоедами?

— Почему? — медленно спросила я.

— Они любят мёд. Настолько, что, найдя улей, просто суют туда морду и начинают жрать.

Я нахмурилась. Перспектива оказаться облепленной пчёлами совсем не привлекала. Вообще-то пугала, хотя я уже и не была уверена, что почувствую их укусы.

А можно, чтобы они жалили меня достаточно часто и я стала невосприимчива, но при этом не получила сердечный приступ?

— Известны случаи, когда они отрывали львам яйца, нападали на гиен, ягуаров и питонов. Даже на дикобразов нападают. Им плевать, кто перед ними.

Она говорила так, словно восхищалась этой злобностью.

Неужели доброта и забота о чужом мнении были для неё настолько чужды? Даже сейчас я не хотела ломать Эмму так, как она понемногу ломала меня. Хотела только, чтобы она прекратила.

Мы больше никогда не станем подругами. Я уже никогда не смогу ей по-настоящему доверять. Но если бы она просто перестала меня замечать? Было бы прекрасно.

Чёрт, я и с Софией сейчас разговаривать не хотела. Совсем.

— Я так не смогла бы, — сказала я.

— Тогда будет становиться только хуже. Ты сможешь жить так ещё год, два, три? Если ей до сих пор не надоело, значит, и не надоест.

София ненадолго замолчала.

— А что будет, когда тебе наконец всё это осточертеет и ты сорвёшься?

— Я не сорвусь?

— Правда? — спросила она. — Сейчас ты так говоришь. А что будет, когда она станет заходить всё дальше, а тебе будет надоедать всё сильнее? Хочешь услышать, что она собиралась сделать с флейтой?

Я крепче сжала флейту.

— Насколько трудно тебе было бы убить Эмму? — спросила она. — Я не о том, чтобы специально. Просто... случайно? Она медленная, физического нападения ждать не будет. Если достаточно сильно и быстро надавить на человека, сорваться может кто угодно.

На мгновение я представила красивую шею Эммы у себя в руках и содрогнулась. Я бы легко её сломала.

— Ты меня здорово выручила, — сказала она. — Но я говорю это не ради тебя. Ради неё. Если не заставишь её отстать, рано или поздно она умрёт, а ты окажешься в тюрьме или в Клетке.

— Я не собираюсь устраивать в школе «Кэрри», — сказала я.

— В школе? — сказала она. — Наверное, нет. А с Эммой? Возможно.

— Надо прекратить этот разговор, — сказала я, подняв руку. — Я не такая, как ты.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, резко вскинув голову и уставившись на меня.

— Ты говоришь так, словно больная здесь Эмма...

— Думаешь, я не знаю, что я больная? — спросила она, нахмурилась и покачала головой. — Мы все такие. Все паралюди покалечены тем, что сделало нас паралюдьми. Я просто стараюсь как могу сделать мир лучше.

— Травя людей?

— Защищая своих! — сказала она. — Ты видела, что было вчера. Оружейник увидел кучку бедняков из трущоб, и ему было плевать, что всё их имущество сгорает. Насколько ему было известно, внутри ещё могли заживо гореть люди, а его заботило только, как поймать белую девчонку.

Я нахмурилась.

— Это не оправдывает травлю.

— Думаешь, в настоящем мире иначе? — спросила София. — Начальство постоянно обращается с тобой как с дерьмом. Если не научишься за себя стоять, об тебя всю оставшуюся жизнь будут вытирать ноги.

— То есть ты приносишь пользу обществу.

София травила не только меня. Доставалось от неё многим.

Она пожала плечами.

— Кто-то должен научить их, какая жизнь на самом деле. Не усвоят сейчас — усвоят потом.

— Чушь собачья, — сказала я. — А что, если кто-нибудь начнёт бить твою младшую сестру?

Она нахмурилась.

— Такого не случится.

— А чем она особенная? Умеет драться?

— Нет, но за себя постоит.

— Как постояла бы я, до всего этого? — спросила я. — Я слышала про девочку в Пенсильвании: на неё напали пятьдесят девчонок, а учителя ничего не сделали. Она покончила с собой. Сколько ещё пройдёт, прежде чем кто-нибудь из тех, кого ты травишь сделает то же самое?

— Я никого до такого не довожу, — угрюмо сказала она.

— Но ты делаешь ещё хуже, — сказала я. — Может, именно ты подтолкнёшь в последний раз и человек сорвётся. Это нормально? Ты правда хочешь, чтобы такое было у тебя на совести? Это не насильники, не члены банд... Даже ребята из Империи — не совсем. Просто подражатели.

Она неловко перемялась.

— Пошла ты, Эберт, — сказала она. — Я пытаюсь тебе помочь. Не обязательно быть такой стервой.

Я открыла рот, собираясь ответить ещё что-то, но застыла. Я чувствовала, как по лестнице поднимается Эмма.

София заметила мой взгляд.

— Кто-то идёт?

— Эмма, — сказала я.

Она осклабилась, и ничего приятного в этой улыбке не было.

— Тогда выбирай. Покажешь ей, что мы вдруг стали закадычными подружками, и на следующей неделе к тебе домой заявится Империя. Или позволишь мне тебя побить.

— А как же твой испытательный срок? — спросила я.

— Чего копы не знают, то им не повредит, — сказала она. — К тому же, если Эмма это увидит, может, ей на какое-то время хватит.

Я заколебалась, но чувствовала, что Эмма уже почти наверху.

— Тик-так, Эберт. Время идёт.

Наконец я нахмурилась и сказала:

— Ладно, делай что хочешь.

Я сунула флейту в рюкзак вместе с остатками ужина.

Она ухмыльнулась, и, когда Эмма поднялась и открыла дверь, София прошептала:

— Постарайся сыграть убедительно.

Через мгновение она ударила меня кулаком в живот. Я почувствовала удар, но больно почти не было. И всё же я отшатнулась.

— Вот что тебе будет, Эберт! — сказала София. — Прячешься тут, как крыса.

Я посмотрела на Эмму, пытаясь найти хоть каплю сожаления, хоть намёк на сомнение при виде того, что делает София. Вместо этого увидела только какое-то больное удовольствие.

София стояла к ней спиной, но на её лице была боль. Не сразу я поняла, что это не душевная боль из-за того, что она делает.

Бить меня в живот ей было физически больно.

Осознание того, что Софии на самом деле больнее, чем мне, приносило хоть какое-то удовлетворение. Впрочем, ради убедительности она била в полную силу, хотя, когда придёт к Стражам, ей наверняка придётся отвечать на вопросы об опухших костяшках.

И всё же рано или поздно с Эммой придётся что-то делать.