Обретая близость (гет)

𝘽𝙡𝙤𝙤𝙙 𝙤𝙣 𝙢𝙮 𝙨𝙝𝙞𝙧𝙩, 𝙧𝙤𝙨𝙚 𝙞𝙣 𝙢𝙮 𝙝𝙖𝙣𝙙

𝙔𝙤𝙪'𝙧𝙚 𝙡𝙤𝙤𝙠𝙞𝙣' 𝙖𝙩 𝙢𝙚 𝙡𝙞𝙠𝙚 𝙮𝙤𝙪 𝙙𝙤𝙣'𝙩 𝙠𝙣𝙤𝙬 𝙬𝙝𝙤 𝙄 𝙖𝙢

𝘽𝙡𝙤𝙤𝙙 𝙤𝙣 𝙢𝙮 𝙨𝙝𝙞𝙧𝙩, 𝙝𝙚𝙖𝙧𝙩 𝙞𝙣 𝙢𝙮 𝙝𝙖𝙣𝙙

𝙎𝙩𝙞𝙡𝙡 𝙗𝙚𝙖𝙩𝙞𝙣𝙜...

"Teeth" 5 seconds of Summer

Комната была окутана вязкой, удушающей тьмой, лишь тонкая полоска света, рожденного луной и отблесками снена, просачивалась сквозь неплотно занавешенное окно, едва обозначая силуэты. В этой темноте каждое касание, каждый вдох казались преувеличенными и пугающими. Страх Линеи был острым, как осколок льда в груди, но она прятала его глубоко, зная, что должна выиграть в этой схватке. Ей казалось, что она задыхается, лёгкие отказываются втягивать воздух, а его поцелуй — это смола, обволакивающая её и лишающая сил. Вкус его губ был горьким от желания и предвкушения.

Он был не просто требованием — это было захватническое пламя, сжигающее всё на своём пути.

—Всё будет хорошо, детка, как раньше... surrender, baby, — страстный, горячий голос Дана, пропитанный властным, темным желанием, обволакивал её, вызывая ледяное отвращение, которое она едва сдерживала. Он был хищником, полностью поглощенным моментом, и Линея знала, что должна сыграть эту роль до конца, должна быть совершенной. Жар его тела был невыносим, но этот огонь не согревал, а рождал в девушке ненависть. Его руки властно скользили по её телу, прижимая, требуя, и укладывая её на спину с грацией и силой охотника, поймавшего добычу. Её кожа под его ладонями горела, но не от ответного возбуждения, а от необходимости сопротивляться, но Линея оставалась покорной статуей в его руках.

Его поцелуи обжигали, но этот жар был темным, не принадлежащим ей, словно пламя, которое он разжёг для собственного удовольствия. Желание его тела, тяжелое и доминирующее, припечатывало её к поверхности, не оставляя места для мысли о побеге. Его руки властно скользили по её телу, отмечая территорию, как печать собственника, прижимая, требуя, и укладывая её на спину. Он читал по ней покорность, которую Линея старательно проецировала, но не видел, как её сознание сжималось в тугой, ледяной комок протеста.

Где-то в её сознании, в том маленьком островке разума, что остался нетронутым всепоглощающей животной паникой, звучал оглушающий звонок, словно колокол над бездной: Сейчас. Никаких сомнений, никаких "если" или "может быть". Только ледяная, абсолютная уверенность. Она сможет. Её решимость была холодной и чистой, как сталь, только что извлеченная из печи.

Линея заставила себя податься навстречу, превозмогая отвращение, которое стояло комом в горле. Её тело изображало дрожащий, сдающийся трепет, который Дан принял за покорность, отвечая на его поцелуи с вымученной страстью, граничащей с тошнотой. Она делала вид, что сдаётся этому жаркому, тёмному моменту, что хочет его, что её собственная воля сломлена. Поцелуй ещё один — в губы, жёсткий и требующий, затем влажный, горячий в шею. Именно в этот момент, ослепленный своей хищной страстью и её кажущейся, такой желанной покорностью, Дан убрал свои руки с её плеч, скользнул ладонями ниже, к её талии, обнимая со спины.

В этот единственный, растянутый, решающий момент, где время замерло, сжалось до размеров острия иглы, она протянула руку. Словно под водой, в замедленной съемке, пальцы, онемевшие от страха и напряжения, нащупали холодное, гладкое дерево рукояти, спрятанное под тонкой, скомканной наволочкой. Это было единственное, что связывало её со свободой.

Она выхватила нож из-под подушки; не позволяя себе думать, не давая страху ни малейшего шанса парализовать себя или, что хуже, заставить сомневаться, она вонзила лезвие. Это был не прицельный удар, а инстинктивный, дикий выпад, рожденный чистым отчаянием.Раздался резкий, рваный, животный крик — не её, а его. И в то же мгновение тёплая, липкая боль взорвалась в ней самой, не от раны, а от нервного напряжения, которое лопнуло, от ужаса и осознания только что совершённого. Запах крови, резкий и металлический, мгновенно наполнил воздух.

Дан, корчась от боли, отпустил девушку. Его рука мгновенно, инстинктивно прижалась к плечу, откуда на белой ткани футболки отвратительно быстро, словно чернила на промокашке, расцветало кровавое пятно, почти чёрное в полумраке комнаты. Из груди у него вырвался сухой, сдавленный стон, но он не кричал больше. Он смотрел на неё глазами, полными чистого, немого непонимания, а его красивое лицо кривилось от боли и неверия. Он не мог осознать, что хрупкая, слабая девушка так отчаянно сопротивляется.

— Ты... — только и смог выдавить он, хрипло, словно воздух застрял у него в горле.

— Зачем... птичка?

Линея одним резким, отчаянным движением рванулась с кровати. Она продолжада сжимать нож — его лезвие, покрытие кровью, казалось неестественно зловещим, но она не могла его выпустить. Это был её единственный способ держать Дана на расстоянии.

Она бросилась через комнату, к двери, рванула её на себя. Не помня себя от страха, девушка пересекла небольшой зал и вбежала в комнату Дана. Её свободная рука лихорадочно искала выключатель на стене.

Яркий свет ударил по глазам, затопил собой полумрак, высвечивая аккуратную обстановку: чистую, пустую поверхность небольшого стола, небольшие полки, застеленная кровать. Казалось, будто Дан и не собирался ложиться спать. Значит, он действительно следил за ней в ночной тишине, когда она проверяла, заперта ли входная дверь?

Ключ... Ключ от двери. Где он? Где Дан может прятать его?!

Мысли девушки были обрывистыми, как радиопомехи. Она бросила быстрый, отчаянный взгляд на дверь. Только бы успеть, пока Дан не пришёл в себя от первого шока и не догнал её. Сначала мелькнула мысль припереть дверь тумбочкой. Но Линея тут же, с ледяной ясностью отбросила этот вариант: так она сама же и лишит себя возможности к бегству, Дан точно не выпустит её из своей комнаты.

На окнах здесь тоже толстые металлические решётки. Не выскочишь.

А Дан? Линее казалось, что она видит через стены, как он, сцепив зубы, медленно опускается на колени у кровати, затем, преодолевая боль, встаёт, идёт к дверям её комнаты...

Быстрее! Ключ! Линея резко выдвинула тумбочки стола — левую, правую.Пусто. Какой-то блокнот и ручка, и ничего больше... Паника начала затапливать лёгкие. Выбор без выбора. Дан не даст ей уйти...

Он не мог не оставить его где-то здесь... Он должен был его спрятать!

Её взгляд метнулся к полкам, Линея смахнула с них пару книжек, в надежде найти ключ там, но тщетно. Может быть, в шкафу? Высокий, тёмный, он стоял в углу, как молчаливый свидетель.

Кровь с лезвия ножа попала на её ладонь, и была тёплой, липкой и чужой. Это вызывало отвращение, но Линея не могла сейчас думать о том, что она сделала. Она ранила его, и теперь у неё было всего несколько секунд, пока он не пришёл в себя от шока, пока боль не вернёт ему силы.

Ключ. Ей нужен был ключ, чтобы выбраться из этого дома, из этой ловушки. Где он мог его спрятать? Он всегда был настолько педантичен, что ключ не мог просто валяться.

Может быть, всё-таки в шкафу? Среди одежды, в одном из карманов или на верхней полке?

Линея рванулась к шкафу, ногти царапнули полированное дерево. Дверцы распахнулись с тихим скрипом, открывая аккуратно сложенные свитера на полке. Линея торопливо, почти слепо, начала шарить между ними. И тут, сквозь нарастающий гул в ушах, она услышала это. Шаги.Медленные. Тяжёлые. Каждый шаг был как удар молота о нервы. Дан. Он приближался. Неумолимо.

Линея сначала застыла, окаменев от ужаса. Она слышала, как Дан шёл по залу, вот его шаги чуть стихли, это он ступил на мягкий ковёр возле камина. Он был здесь. И затем она услышала голос. Он был тихим. Спокойным. Слишком, угрожающе спокойным. В нём не было ярости, не было даже намёка на боль или раздражение за то, что она так прступила.

—Не спеши, птичка — Голос был ровным, почти ласковым, с той нездоровой, жуткой безмятежностью, которую можно услышать только у тех, кто психически нездоров и наслаждается чужим отчаянием.

—Ключ не убежит. И я тоже.

Дан тихо рассмеялся, и это был смех, леденящий душу. Не громкий, нет — но он был резкий, отрывистый, в нём не чувствовалось ничего человеческого, только торжество абсолютного контроля и наслаждение чужой беспощностью. Каждая нота этого смеха била ей по нервам, как удары хлыста, вытягивая из неё последние силы.

—Ну иди же ко мне, птичка, — раздались его слова совсем рядом, за стеной, и этот мягкий, вкрадчивый голос в сочетании с безумным смехом заставил ноги девушки подкоситься от парализующего страха. Ей показалось, что пол под ногами превратился в болото, затягивающее её.

Но инстинкт выживания оказался сильнее. Собрав в себе остатки воли, Линея рванулась из комнаты. Ей удалось, чудом успела проскользнуть мимо дверного проёма, прежде чем его рука, словно клешня, успела захлопнуть дверь. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная в ловушку птица.

Она бросилась бежать по небольшому, залу, голос Дана, теперь уже более глухой и настойчивый, преследовал её по пятам, отражаясь от стен. Ей нужно было что-то — преградить ему путь, выиграть хоть секунду. Её взгляд зацепился за массивный обеденный стол, стоявший посреди зала, — тяжелое, дубовое препятствие. Она резко метнулась за него, так что между ними, между нею и его неумолимо приближающейся фигурой, теперь оказался этот стол. Она тяжело дышала, цепляясь за гладкую поверхность дерева, словно за спасательный круг.

Вся сцена была до того фантасмагорична и ужасна, будто её преследует зомби на Хэллоуин.

Это было похоже на жуткое переодевание в ночь Всех Святых, но абсолютно лишенное веселья. Кровь расплылась на его белой футболке, там, где она ранила плечо, создавая отвратительное, кровавое пятно.Полутьма, кое-где прорезанная светом из комнаты Дана, подчёркивала его жуткую улыбку.

—Ты только делаешь игру интереснее, Линни.

И в его глазах, абсолютно пустых и холодных, она увидела отражение своего собственного ужаса.

— Не подходи! — выкрикнула девушка, вскидывая окровавленный нож перед собой.