XOXO, Gossip Witch (гет)

Хогвартс с утра жил в каком-то особенно взбудораженном ритме, сама школа уже была в курсе, что к вечеру ей предстоит сыграть роль чуть более волшебную, чем обычно. В коридорах обсуждали бал, в Большом зале обсуждали бал, в библиотеке, где вообще-то полагалось обсуждать книги или хотя бы шёпотом страдать над конспектами, тоже обсуждали бал. Складывалось ощущение, что если приложить ухо к стене, то даже старые камни скажут что-нибудь про чары маскировки и загадочные встречи под чужими лицами.

К вечеру спальня девочек в башне Гриффиндора выглядела так, будто в ней одновременно произошло стихийное бедствие и праздник. Всё было завалено тканью, лентами, шпильками, туфлями, запахом духов и невысказанным волнением. На кровати Парвати лежало уже три платья, и каждое, по её словам, “в принципе можно было спасти”. Лаванда стояла у зеркала, прижимая к себе сиреневое платье, потом откладывала его, хваталась за розовое, потом за кремовое, потом снова возвращалась к сиреневому. По её движениям было ясно: дело уже давно не в ткани.

— Это слишком нежное? — спросила она, не оборачиваясь.

— Что именно? — лениво откликнулась Парвати.

— Всё, — сказала Лаванда с отчаянием. — Вообще всё. Цвет. Вырез. Длина рукава.

Парвати подняла глаза к потолку.

— Если ты сейчас опять скажешь, что Рону может не понравиться...

— Я не говорю, что Рону может не понравиться! — тут же возмутилась Лаванда. Потом замолчала на секунду и уже тише добавила: — Я просто думаю, что если уж он пригласил меня, то… ну… наверное, я хочу выглядеть лучше обычного.

При слове “Рон” в комнате стало чуть тише, достаточно, чтобы Лаванда сама это почувствовала. Она быстро покосилась на Гермиону, осторожно и почти виновато, как будто проверяла, не зашла ли слишком далеко. Гермиона в этот момент сидела на своей кровати, босиком, с платьями, сваленными вокруг неё почти полукругом, и смотрела не столько на них, сколько куда-то внутрь себя. Фраза Лаванды дошла до неё не сразу, как будто через воду.

— Мм? — рассеянно отозвалась она.

— Я говорю, — уже мягче сказала Лаванда, — это платье не слишком… приторно-сладкое?

Гермиона моргнула, посмотрела на сиреневую ткань и с усилием вернулась в реальность.

— Нет, — сказала она. — По-моему, оно тебе идёт.

Лаванда ещё секунду всматривалась в её лицо, будто пытаясь понять, нет ли там скрытого укола или хотя бы лёгкого раздражения. Не найдя ничего, кроме усталой рассеянности, она кивнула и, кажется, даже немного расслабилась.

— Спасибо, — сказала она тише. — Просто... ну, сама понимаешь.

Гермиона не была уверена, что “сама понимает”, но кивнула всё равно. На самом деле мысли её давно уже летали где-то совсем в другом месте, и от этого становилось только тревожнее.

Она почти не думала о бале весь день (по крайней мере, уговаривала себя, что не думает), но чем ближе подступал вечер, тем явственнее становилось это странная внутренняя дрожь. Честно говоря, Гермиона даже боялась себе признаться, как сильно она переживает из-за... Джинни. Вернее, из-за того, как Джинни отреагирует, если увидит, что она собирается туда не просто как на школьный вечер, а с опасной, глупой, почти подростково-наивной надеждой, которую Гермиона сама себе до конца не разрешала назвать вслух.

— Ты сейчас опять ушла в себя, — заметила Джинни, сидевшая на полу у раскрытого шкафа и перебирающая платья Гермионы с тем видом модного критика. — Причём не в приятное “ой, я задумалась”, а в тревожное “я мысленно уже раз сто всё испортила”.

Гермиона вздохнула.

— Я просто думаю.

— Это я поняла ещё лет в десять, — сказала Джинни. — Вопрос в том, о чём именно.

Гермиона на секунду подняла глаза, встретилась с ней взглядом и тут же отвела их.

— Ни о чём, — соврала она без всякой убедительности.

Джинни фыркнула, отложила очередное платье и подползла ближе, усаживаясь прямо у её кровати.

— Гермиона.

— Что?

— Такую красоту грех прятать в комнате.

Гермиона вскинула брови.

— Это угроза?

— Вроде того, — невозмутимо сказала Джинни. — Я, между прочим, не зря тут уже полчаса копаюсь в твоём шкафу, как домовой эльф с дипломом стилиста. Если ты сейчас скажешь, что хочешь надеть что-нибудь серое, закрытое и напоминающее траур по собственной социальной жизни, я тебя лично переодену.

Парвати тихо рассмеялась, даже не отвлекаясь от своих серёжек.

— Она не шутит, — сказала она. — Я видела, как Джинни однажды отобрала у Колина шарф, потому что “с ним нельзя знакомить общественность”.

— И была права, — отрезала Джинни. Потом снова посмотрела на Гермиону уже мягче. — Ты имеешь полное право нервничать. Имеешь право не понимать, чего ждёшь от вечера, но сидеть здесь и делать вид, что тебе всё равно, когда тебе явно не всё равно, — это уже просто издевательство над собственным лицом. И платьем. И, между прочим, надо мной.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Только не делай из этого событие.

— Поздно, — отозвалась Джинни. — Мы уже в спальне, вокруг платья, а Лаванда решает, можно ли влюбить в себя Уизли оттенком лилового.

Лаванда мгновенно вспыхнула.

— Я не пытаюсь “влюбить в себя Уизли”!

— Нет? — лениво спросила Парвати.

— Нет! — Лаванда нервно замялась, потом пробормотала: — Я просто… хочу, чтобы всё прошло хорошо.

Это было сказано так честно, что даже Гермиона не смогла почувствовать раздражения, только какую-то тихую, завидующую нежность к чужой открытости. Лаванда всегда жила чувствами так, будто у них не было причин стыдиться. Гермиона этого не умела, и иногда ей казалось, что и не научится.

— Ладно, — сказала Джинни, снова разворачиваясь к шкафу. — Разбираемся с главной жертвой интеллектуального романтизма.

— Я не...

— Молчи.

Она вытащила одно платье.

— Нет. Слишком "ты".

Второе.

— Нет. Слишком “я пришла читать лекцию о высоком”.

Третье.

— О, вот это уже интереснее.

Гермиона невольно привстала, когда Джинни достала тёмно-синее платье, то самое, которое она сама почти никогда бы не выбрала первой. Цвет был глубокий, холодный, как зимнее небо уже после заката, но до полной темноты. Ткань текла мягко, не слишком торжественно, без лишних украшений, и именно в этом было что-то непривычное.

— Оно слишком… — начала Гермиона.

— Не в твоём вкусе? — перебила Джинни. — Именно поэтому и интересно.

Она приложила платье к Гермионе и отошла на шаг назад, прищурившись.

— Да, — сказала Джинни, уже увереннее. — Вот это.

— Ты даже не дала мне поспорить.

— Я слишком дорожу своим временем.

Гермиона всё-таки встала и посмотрела на платье внимательнее. Оно и правда было не совсем “её”. Не тем, что она выбрала бы для вечера, где хочется чувствовать себя защищённой, собранной и привычной самой себе, но именно поэтому в нём было что-то загадочное. Что-то про шаг в неизвестность. Про вечер, в котором и так всё строилось на том, чтобы хотя бы на несколько часов выйти из привычной версии себя.

— Оно красивое, — сказала Парвати, поднимая голову.

— Очень, — тут же поддержала Лаванда. Потом быстро посмотрела на Гермиону и уже осторожнее добавила: — И… тебе правда идёт. То есть, будет идти. Если ты, конечно, его наденешь.

Гермиона взяла платье в руки. Ткань была прохладной, и почему-то это успокаивало.

— Хорошо, — сказала она.

Джинни победно вскинула подбородок и улыбнулась победоносной улыбкой.

— Вот и славно!

Пока Гермиона переодевалась, Лаванда снова вернулась к своему сиреневому платью, Парвати — к шпилькам, а Джинни занялась своими волосами. Делала она это без лишнего кокетства, но с тем точным вниманием, которое всегда выдавало её лучше слов. Когда Гермиона вышла, в комнате на секунду стало тихо, все одновременно подняли на неё глаза. Джинни первой отреагировала вслух.

— Ну всё, — сказала она. — Теперь мне перестало быть обидно за отменённую тренировку. Это того стоило!

Гермиона невольно почувствовала, как к щекам подступает тепло.

— Джин! Прекрати.

— Даже не подумаю, — отозвалась Джинни. — Тебе идёт, что ты хоть раз выглядишь не так, будто собралась победить на олимпиаде по самоконтролю.

Лаванда кивнула с неожиданной серьёзностью.

— Да. Тут есть что-то… другое.

— Опасное, — подсказала Парвати.

— Красивое, — поправила Джинни. И, чуть помолчав, уже тише добавила: — Хотя, если честно, красивое почти всегда опасное для мужских сердец.

Она поймала свой взгляд в зеркале и на секунду замолчала, будто случайно провалилась в какую-то собственную мысль.

— Знаешь, — сказала Джинни, не сразу возвращаясь в комнату полностью, — меня в таких вечерах всегда больше всего пугает не то, что что-то пойдёт не так. А то, что всё может оказаться слишком... хорошо. И от этого потом будет ещё страшнее.

Гермиона посмотрела на неё внимательнее.

— Это про Гарри?

— Это про меня рядом с Гарри, — ответила Джинни спокойно. — Про то, как иногда счастье не успокаивает, а наоборот делает тебя уязвимее. Потому что ты вдруг ясно понимаешь, как много у тебя есть, и, значит, как много можно потерять.

Она усмехнулась, стряхивая с плеча воображаемую пылинку, словно сама же и не позволила бы этой мысли задержаться слишком надолго.

— В общем, если тебя сегодня трясёт, не спеши считать это плохим знаком. Иногда это просто значит, что тебе не всё равно.

Гермиона посмотрела на своё отражение: на тёмно-синюю ткань, на волосы, на лицо, которое всё ещё было её, но уже казалось чуть менее привычным. Джинни как раз закалывала ей последнюю прядь, когда Гермиона вдруг вспомнила:

— Чёрт. Я оставила флакон с духами у умывальников.

— Вот уж действительно трагедия века, — пробормотала Джинни, не выпуская шпильку изо рта.

— Я сейчас, — сказала Гермиона, уже поднимаясь. — Одну минуту.

Она вышла в коридор, придерживая подол тёмно-синего платья, чтобы не наступить на него в собственной спешке. Башня уже жила тем особенным предбаловым гулом, в котором всё было чуть громче, чуть быстрее и чуть менее похоже на обычный школьный вечер. За дверями смеялись, хлопали створки шкафов, кто-то уже визжал от восторга, попробовав зелье раньше времени, и в воздухе висело ощущение, будто замок сам затаил дыхание.

У поворота к умывальникам она резко замедлилась: там у стены стоял Рон, уже выпивший свои чары. Лицо у него было чужое, но будто бы не совсем оформленное, как будто магия только ещё не закончила работу. Волосы стали темнее, черты лица резче, скулы выше, рот уже не его, но в том, как он стоял, в наклоне плеч, в этом привычном упрямстве, с которым он занимал собой пространство, Рон всё равно читался сразу.

И ещё в нём было что-то не так. Не сразу, не с первого взгляда, а в следующую секунду, когда он чуть медленнее, чем обычно, повернул голову, когда слишком долго задержал на ней взгляд, когда от него до Гермионы донёсся знакомый, сладковато-горький запах чего-то крепкого. И в том, как он опирался плечом о стену, была не расслабленность, а лёгкая, тщательно скрываемая неточность, будто телу всё время приходилось заново договариваться с полом.

Он заметил её мгновенно, взгляд скользнул по ней сверху вниз, задержался на платье, на аккуратно уложенных волосах, на открытых плечах, и его рот чуть дёрнулся в той короткой, неприятной усмешке, которая в последнее время появлялась у него всё чаще.

— Надо же, — сказал он.

Голос уже был не совсем его, ниже и чуть глуше, но дело было не только в чарах. Слова выходили чуть медленнее обычного, как будто он заранее прицеливался в каждое, чтобы не промазать, и от этого в них чувствовалось ещё больше усилия, ещё больше яда.

— Вырядилась так... — он на секунду запнулся, будто ловил ускользающую мысль, потом усмехнулся уже чуть шире, — ... для своего типа из онлайна?

Гермиона замерла, и на секунду ей очень захотелось ответить. Сказать что-нибудь точное, жёсткое, такое, что сразу бы стерло эту его пьяную, обиженную усмешку, но в ту же секунду она поняла, что не хочет тащить это дальше. Не сюда, не в этот вечер, не перед тем, как самой выпить зелье и войти в ту зыбкую, опасную неизвестность, которую весь день старалась не называть ожиданием. Она только посмотрела на него достаточно долго, чтобы он понял: удар достиг цели, потом сказала тихо:

— Не сегодня, Рон.

Он моргнул, медленно, будто слова дошли до него с запозданием.

— Как скажешь, — буркнул он.

И даже это прозвучало чуть смазано. Гермиона прошла мимо, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро. У умывальников она дрожащими пальцами нашла маленький флакон, сжала его в ладони, постояла секунду, глядя на своё отражение в тёмном стекле окна, и только потом развернулась обратно.

Когда она вернулась в спальню, Джинни сразу подняла голову.

— Всё нормально? — спросила она.

Гермиона закрыла за собой дверь и только тогда подошла к тумбочке, где стоял её флакон с зельем.

— Да, — сказала она, и сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало. — Более чем.

И, прежде чем успела передумать, взяла флакон и выпила его до дна. Мир поплыл не сразу. Сначала только лёгкий холод по языку, потом странное ощущение, будто воздух вокруг стал гуще, плотнее, ближе. Затем по коже пошла волна, такое чувство, будто лицо и тело на секунду перестали быть чем-то окончательно закреплённым. Волосы на руках зашевелились, плечи вдруг стали то ли уже, то ли прямее. Голос, когда она коротко кашлянула, прозвучал на полтона ниже.

Подождав пару мгновений, Гермиона машинально шагнула в сторону и, увидев отражение в высоком зеркале у шкафа, на секунду потеряла дыхание. Это была не она. Не в каком-то жутком смысле — лицо в зеркале было вполне живым, красивым, даже знакомо-неопределённым, будто составленным из черт, которые можно было бы встретить где угодно. Мягче линия подбородка, светлее кожа, нежно-голубые глаза, и всё же что-то неуловимо оставалось прежним.

Гермиона коснулась пальцами нового отражения, будто хотела убедиться, что стекло всё ещё стекло, а не новая форма безумия. Джинни смотрела на неё во все глаза, сначала с чистым, почти детским изумлением, потом это изумление медленно расплылось в улыбке.

— Ого, — выдохнула она. — Ладно. Это… впечатляет.

— Это красиво, — честно сказала Гермиона, всё ещё не отрывая взгляда от зеркала.

— Это жесть как красиво, — повторила Джинни. — Очень.

Лаванда, уже успевшая выпить своё зелье и теперь с восторгом разглядывавшая в зеркале новую версию собственного лица, повернулась к ним так резко, что едва не наступила на подол.

— Гермиона! — ахнула она. — О, Мерлин. Ты выглядишь так, будто у тебя трагическое прошлое, тайна и как минимум три разбитых сердца.

— Спасибо?.. — неуверенно сказала Гермиона.

Парвати рассмеялась. Джинни всё ещё не сводила с Гермионы глаз, и в её взгляде вдруг мелькнуло что-то озорное, почти хищное.

— Ну нет, — сказала она. — Раз уж сегодня у нас вечер экспериментов, я не собираюсь оставаться самой скучной версией себя в этой комнате.

Она подошла к своей тумбочке, взяла маленький флакон и подняла его на свет. Внутри жидкость была темнее, чем у Гермионы, с лёгким янтарным отливом, как будто в стекле держали жидкий мёд и сумерки одновременно.

— Джинни, — начала Парвати, уже смеясь, — ты сейчас выглядишь как человек, который собирается устроить бедствие исключительно из эстетических соображений.

— Благодарю, — отозвалась та и, не давая себе времени передумать, выпила зелье залпом.

В отличие от Гермионы, Джинни не замерла у зеркала сразу. Сначала она резко выдохнула, потом зажмурилась, схватилась рукой за спинку стула и засмеялась.

— Ох, — сказала она. — Это... очень странное чувство.

Магия проходила по ней волной — быстрой, уверенной, как если бы заранее знала, куда именно должна лечь. Волосы сначала будто потяжелели, потом начали темнеть прямо на глазах, огонь рыжего в них погас, уступая место густому, блестящему чёрному. Черты лица сместились мягко, но заметно: чуть выше скулы, чуть темнее кожа, уже подбородок, длиннее шея. Когда Джинни открыла глаза, они тоже были уже не её — глубокие, тёмные, почти янтарные.

— О, — вырвалось у Лаванды благоговейно. — О-го-о.

Джинни подошла к зеркалу и уставилась на своё отражение с тем же выражением, с каким смотрят на красиво выполненное заклинание: с уважением, любопытством и лёгкой готовностью немедленно использовать его во зло.

— Ладно, — сказала она наконец. — Я готова признать, что это даже приятно.

Гермиона невольно улыбнулась, в этой версии Джинни было что-то совсем иное. Та же внутренняя уверенность, но теперь она казалась не вспышкой, а тёмным, ровным пламенем. Жгучая брюнетка смотрела из зеркала так, будто всю жизнь именно ею и была, а рыжая Джинни Уизли — просто одна из удачных масок.

— Гарри умрёт, — сказала Парвати с убеждённостью человека, уже мысленно увидевшего последствия.

— Прекрасно, — отозвалась Джинни. — Вечер будет запоминающимся.

Лаванда фыркнула, но тут же снова закрутилась перед зеркалом, проверяя, как ложится ткань на новые плечи. Парвати поправляла серьги, Джинни уже искала помаду чуть темнее обычного, а Гермиона стояла перед своим отражением и чувствовала, как странно устроен этот вечер: всё вокруг было до смешного девчачьим, шумным, почти уютным, и в то же время где-то под этим лежало ощущение, что они все сейчас шагнут не просто в зал с музыкой, а в пространство, где может случиться что-то слишком важное.

Джинни первой потянулась к двери.

— Ну что, — сказала она, обернувшись через плечо. — Пойдём причинять эстетический ущерб Хогвартсу.

— Говори за себя, — буркнула Гермиона, хотя сердце у неё уже билось слишком быстро, чтобы по-настоящему шутить.

Они вышли в коридор вместе с остальными, и башня встретила их совсем уже иным шумом. Повсюду сновали чужие лица, новые голоса, непохожие на привычные походки. Кто-то смеялся слишком громко, уже примеряясь к своей новой внешности, кто-то, наоборот, двигался осторожно, как будто боялся, что любое лишнее движение выдаст, кем он был час назад.

Чары работали безупречно и оттого чуть жутковато. Даже те, кого Гермиона знала слишком хорошо, теперь были похожи на сны о знакомых людях — что-то в них угадывалось, но не закреплялось до конца. Лаванда, сияя, скользнула вперёд вместе с Парвати, Джинни шла рядом с Гермионой чуть медленнее, чем обычно, и в этой новой походке тоже было что-то чужое — более текучее, плавное, почти кошачье.

Они спустились по лестнице, вышли в главный коридор, где уже мерцал зимний свет зачарованных гирлянд. Издалека тянулась музыка — ещё не бал, а только её обещание. У входа в Восточное крыло собирались группы студентов, сверкая чужими лицами, новыми профилями, внезапными оттенками волос. Хогвартс на одну ночь перестал быть собой и именно поэтому казался страшно, ослепительно живым.

Джинни повернулась к ней у развилки.

— Ты со мной? — спросила она.

Гермиона замерла на долю секунды, потом покачала головой.

— Встретимся потом в зале.

— Точно?

Голос у Джинни был лёгкий, но взгляд — внимательный, и в этом взгляде Гермиона вдруг поняла: Джинни совершенно не уверена в том, планирует ли Гермиона вообще её искать этим вечером.

— Точно, — сказала Гермиона, надеясь, что её ложь звучит убедительнее, чем у Рона.

Джинни несколько секунд смотрела на неё, а потом медленно улыбнулась, тепло и почти заговорщицки.

— Ладно, — сказала она. — Только не заставляй меня спасать тебя с этого бала, если вдруг твои кавалеры окажутся слишком настырными.

— Постараюсь.

— И не будь собой, хотя бы сегодня.

И, легко коснувшись её руки, Джинни ушла вперёд — в свет, музыку и толпу чужих лиц. Гермиона осталась одна. На секунду она просто стояла в полутёмном коридоре, чувствуя, как шум бала пульсирует где-то впереди, как будто там дышало огромное живое сердце. Потом медленно выдохнула и свернула не к залу, а в сторону высокой галереи с окнами, где они договорились встретиться. Туда, где высокий рыцарь без головы стоял у лестницы так давно, будто сам был частью старой школьной легенды. Туда, где через несколько минут должен был появиться человек, которого она никогда не видела — и который почему-то уже значил для неё больше, чем имел на это право.

Идти туда было страшно. Страшно было как сильно ей хотелось, чтобы он всё-таки пришёл.