Тени Амна (новеллизация Baldur's Gate 2) (гет)

На подготовку к сражению маленькому отряду наемников отводилось три дня. Линх не сомневался, что Джахейра с Минском без колебаний отправятся вместе с ним в вампирское логово. И не только для того чтобы отплатить Бодхи за гибель Халида и Динахейр. Но еще и потому что в своей жизни Линх не был одинок. У него была опекунья, свирепая мать-медведица. И был бесстрашный друг, преданный ему, наверное, не меньше, чем своему хомяку.

Конечно, об Аэри Линх не допускал и мысли, пусть бы даже девушка поклялась все время оставаться невидимой.

А Йошимо, ничего не сказав, без предупреждения куда-то исчез.

* * *

Не обнаружив нигде поблизости его чужеземной скуластой физиономии, Джахейра даже поинтересовалась у Линха, где, по его мнению, постоянно пропадает «вежливый вор»: вечно, как ни вспомнишь о нем, его нет!

Ответить ей на этот вопрос Линх не мог. Йошимо всегда уходил и приходил, ни перед кем не отчитываясь.

— С ним ничего не сделаешь, — убежденно объяснил Линх. — Помнишь, Йошимо рассказывал, что у себя на родине он с детства принадлежал к гильдии вроде Теневиков? Ты задумывалась, почему он вообще сбежал на Запад? — и сам же ответил. — По-моему, потому что Йошимо не любит подчиняться. Наверное, его часто наказывали за непослушание, и ему это надоело. Вот Йошимо и пришлось смываться подальше.

Это только что пришло ему в голову. Раньше Линх не пытался строить догадки, что именно случилось с Йошимо в Кара-Туре. Вряд ли что-то хорошее, поэтому он и тут! Но сейчас Линху казалось, что он угадал. Тем более из книг ему было известно, что большинство кара-турцев весьма ценят повиновение и чинопочитание. Должно быть, Йошимо — исключение, неисправимый неслух и своевольник, что в общем-то даже неплохо, если взять во внимание, что его учили быть проказливой и злобной «макакой на крыше».

Но пока Линх размышлял об этом, Йошимо собственной персоной переступил порог «Медной короны» с сумкой через плечо.

Выискав взглядом Джахейру и Линха, он сразу приблизился к ним и вытащил из сумки небольшой кулек из плотной бумаги. Ухмыльнулся:

— Молотый чеснок. Любопытно, почему чеснок заставляет вампиров морщить носы? Неужели они такие снобы, что не выносят грубых крестьянских запахов?

— Вампиры не дышат, — заметил Линх. — Они нежить.

— Да знаю, — отмахнулся Йошимо. — Тем не менее они и впрямь не переносят чеснока, а я собираюсь показать им, как в Шоу-Лунь готовят чесночного цыпленка.

* * *

Накануне сражения Линх наконец собрался с духом поговорить с Аэри.

На самом деле парень не знал, о чем говорить, но ему хотелось использовать редкую минуту своей решимости.

Линх обошел всю трапезную «Медной короны». Деревянный пол скрипел под ногами, воздух был согрет чадом дешевых свечей и пропитым дыханием посетителей. Но парень давно привык жить по трактирам, поэтому научился даже в этой сутолоке оставаться сам по себе, ничего вокруг не замечая, пока не наткнулся взглядом на авариэль.

Девушка что-то увлеченно обсуждала с Минском. Подойдя ближе, Линх услышал, как рашеми рявкнул:

— Месть! Месть за Динахейр! — и стукнул кулаком по столу.

Значит, предположил Линх, они обсуждают обереги для предстоящего боя. Большие, почти круглые, голубые глаза Аэри взволнованно сияли, и она снова напомнила Линху голубую стрекозу. Рашеманский богатырь склонил к ней свою бритую голову, и Аэри начала что-то горячо объяснять ему на ухо. Минск кивал с заговорщицким видом, расплываясь в улыбке.

Сев за стол поодаль, Линх собирался подождать окончания разговора, но так и не дождался. Минск доверил Аэри погладить своего драгоценного хомяка. Авариэль давно уже была в восторге от Бу. Линх это слышал от нее самой: по словам девушки, крылатые эльфы обычно держали птиц, у нее, например, была ручная сорока. А такого мягкого, пушистого, желтого зверька, как Бу, Аэри до сих пор даже не встречала.

Пока она играла с Бу, Линх растерял остатки решимости и ушел, понурив голову.

* * *

Он сразу направился в храм Ильматера.

Парень навсегда запомнил, как впервые в жизни увидел церковь Сломанного Бога во Вратах Бальдура. С виду это была обыкновенная ночлежка, потому что и в самом деле служила ночлежкой для бедняков.

Над дверью висела покрытая пылью дощечка с нарисованным потрескавшейся краской символом Ильматера — изображение двух рук, перехваченных красным шнурком. Связанные и окровавленные руки — знак сочувствия ко всем, кто потерпел поражение, как многие и многие в этом мире.

Однако Линх не сомневался, что, если он ворвется в вампирское логово с ног до головы обвешанный бутылками со святой водой, с символом Бога Сострадания на груди, то одержит победу.

За святой водой он и отправился в храм. И в Аскатле это тоже оказался приют для нуждающихся: ильматари были не так богаты, чтобы строить отдельные храмы для поклонения.

Линх сразу прошел в святилище, где стоял алтарь. Священника тут не было видно, должно быть, он был занят в приюте. Парень решил воспользоваться одиночеством и помолиться.

Особого молитвенного правила у ильматари не существовало, к своему покровителю они обращались каждый на собственный лад. Обычно Линх не мудрствуя просто повторял наизусть Догму.

— Не бойся сочувствовать всем, кто страдает, независимо от того, кто они. Бери на себя боль других, и Ильматер приветствует тебя. Будь милосерден, невзирая на собственные мучения. Восставай против всех тиранов, заботься об угнетенных, не позволяй несправедливости распространяться по миру. Ставь сострадание превыше своей жизни.

Читая Догму, Линх с огорчением подумал: его жизнь складывалась так, что он не делал почти ничего из этого. В душе он знал, что ему понравилось бы быть таким, каким хотел бы видеть своих последователей Плачущий. Однако Линх, как и большинство людей, не мог вырваться из колеса собственных бед.

«Я пришел к Ильматеру не потому, что хотел сочувствовать другим, а потому что сам нуждался в сочувствии», — признался он себе, не сопротивляясь этой мысли, поскольку ему нечем было на нее возразить.

Тем временем в святилище вернулся священник в толстой серой робе, увидел Линха и вдруг с испугом замахал руками:

— И не проси!.. Не проси! Здоровенный какой, иди работай!

Парень не сразу понял, а когда понял, смутился: священник, не разобравшись, решил, что посетитель явился просить еды и ночлега. Очевидно, служитель Плачущего так устал от вечной нехватки пищи и мест, что появление очередного бродяги привело его в настоящую панику.

— Я принес пожертвование, отец, и мне нужна святая вода, — поспешил внести ясность Линх, доставая кошелек (деньги на расходы предоставил Мастер Теней).

Получив желаемое, парень вышел из храма, сильно сдвинув брови и все еще очень смущенный: ему жаль было измотанного священника.

* * *

Тем временем Джахейра обошла оружейные ряды на рынке и раздобыла, что ей было нужно.

Когда Линх спустился в подземелья «Короны», то остановился, приоткрыв рот. По окружности боевой арены были воткнуты факелы. А в середине друг против друга топтали песок Минск и Джахейра. В руках у друидки была легкая сабля и маленький круглый щит.

До сих пор Линх никогда не видел Джахейру с оружием из металла. Обычно она носила посох и пращу, как вещи, которые легко сумела бы изготовить сама. Согласно друидской философии, она старались как можно меньше зависеть от цивилизованных ремесел.

Впрочем, раньше Джахейра редко вступала в прямую стычку с врагом. Ее всегда заслонял Халид, давая своей жене время пустить в ход ее коварную лесную ворожбу.

Линх безмолвно наблюдал за поединком — как Джахейра охотилась на великана Минска, словно рысь, решившаяся напасть на кабана. Наконец соперники отступили друг от друга и разошлись, чтобы перевести дух. Джахейра уселась на бортик арены, тщательно убирая с лица слипшиеся от пота каштановые пряди волос.

— Ты двигаешься, как Халид, — подходя к ней, сказал Линх: он хорошо помнил калимшанские приемы рубки клинком.

— Я влюбилась в него, словно кошка, — мечтательно улыбнулась Джахейра. — Нас обоих только что посвятили в Арфисты. Из-за своего заикания он стеснялся разговаривать. С Халидом было трудно проводить время без особой причины, и я придумала, что хочу учиться у него бою на саблях. Тогда у него были короткие усики и бородка, и длинные черные кудри. Потом Халид сменил саблю на прямой меч, начал бриться и стричь волосы, как солдаты на Западе, но разве это тоже ему не шло?

Присев на бортик рядом с Джахейрой, Линх произнес:

— Я разделяю твое горе.

Но она, вдруг снова замкнувшись, ответила наставительно и строго:

— Нет, ты не способен понять. Иначе бы ты не кормил надеждами любовь в своем сердце.

* * *

Линх тоже давно не надевал доспехи, ему нужно было снова обвыкнуться в них. Облачившись в боевое снаряжение, парень взял в руки молот и щит.

В бою ему часто приходилось сражаться не оружием, а словом, взывая к Ильматеру, благословляя друзей или посылая боевые проклятья врагам. Вот почему для Линха особую важность имела неуязвимость — тяжелая броня, прочные наручи, щит. Разумеется, из-за этого даже при своей силе он двигался медленнее и уставал быстрее, но зато нередко даже под градом ударов мог дочитать молитву до точки, до заветного «да будет так».

Минск с Джахейрой уже ушли, оставив Линху зажжённые факелы. Гремя железом и взрывая сапогами песок, парень бегом сделал несколько кругов вокруг гладиаторской арены.

Вдруг он заметил, что у него есть зритель. В свете факелов отчетливо выделялся черный стройный силуэт.

Остановившись, Линх с глубоким вздохом перевел дух. Он узнал своего соседа-затворника, Валигара.

Линх не видел его с тех пор, как заходил к нему в каземат. Граф Кортала жил сам по себе, ни с кем не пытаясь познакомиться.

— Смотрю, вы вооружаетесь, — проронил Валигар.

Линх буркнул:

— Угу.

Валигар скрестил руки на груди:

— С кем ты воюешь? Спасаешь свою подругу, да? Ту, которая у Волшебников в Рясах?

— Угу, — подтвердил Линх, хмурясь.

— Я хочу пойти с тобой, — произнес Валигар. — У меня есть фамильный меч.

Линх озадаченно промолчал.

— Герво научил меня фехтовать. Мне кажется, камердинер лучше всех знает, какое воспитание надлежит дать своему господину, — продолжал Валигар с суровой усмешкой. — Ну, а доверять ты мне можешь хотя бы потому, что если не поладим — выдашь рясоносцам.

Во взгляде Линха все еще читался неразрешенный вопрос. Наконец, отвернувшись, Валигар коротко бросил:

— Герво умер.

Линх вспомнил сердитые морщины старого камердинера и шишку у себя на затылке от удара железным торшером. Теперь он смотрел на Валигара со смесью сочувствия и непонимания:

— Почему ты никому не сказал?..

Медленно, словно сомневаясь, чернокожий граф расцепил скрещенные руки:

— Для чего? Я похоронил старика в родовом склепе. Кортала — древний род, у меня на кладбище есть семейный склеп. Теперь я больше ни к чему не привязан.

Валигар чувствовал, что со смертью Герво в его душе опустела какая-то совсем незначительная ниша. Но ее незаполненность вызывала у него беспокойство. Подобное ощущение вызывает дом, если в нем разбито окно — пусть даже этот дом большой, а все остальные окна целы…