Ковыль и Сталь (джен)

Решение пришло неожиданно, но было единодушным. Проведя неделю в наблюдениях и советах с Тихоном, они поняли: золотая нить, возникшая после ритуала, была не просто связью. Она была стабилизированным каналом. И он работал в обе стороны. Их тоска была ключом, а якорная молитва Колесника и братьев — замком. Теперь нужно было повернуть ключ.

— Это как дверь с двумя засовами, — объяснял Павел, уже более уверенно, память больше не подводила его. — Один — здесь, наш, физический, эти пуговицы и место силы. Второй — там, их, эмоциональный, их вера в то, что мы живы. Нужно одновременно потянуть с обеих сторон.

— И как мы потянем оттуда? — спросил Андрей.

— Мы уже тянем. Каждым своим воспоминанием, каждой мыслью о доме. Но нужно... синхронизировать рывок. Сделать так, чтобы наша самая сильная волна тоски совпала с их самым сильным импульсом поиска.

План был таков: использовать ближайшую мощную "вспышку" эмоциональной связи. День рождения Павла. Он был через три дня. В 1940 году его братья, особенно Сергей, и Колесник точно не оставят эту дату без внимания — это будет день особой тоски, особого воспоминания.

Они подготовили всё на кладбище. Не для битвы, а для перехода. Сокол и лучшие стрелки заняли позиции на случай, если Страж попытается вмешаться. Основная группа: Павел, Андрей, пятеро кадетов, Зарян, Вихорь и Тихон. Они стояли у могилы, в центре круга, выложенного из семи камней — по числу кадетов. Спаянные пуговицы лежали на плоском камне-алтаре.

Накануне вечером в лагере царила тихая, сосредоточенная атмосфера. Никаких громких прощальных пиров. Казаки подходили по одному, по двое.

Круган обнял Павла, как родного сына, прижал к своей груди, и его могучие плечи слегка дрогнули.

— Возвращайся к своим, хлопче. Но помни: здесь у тебя тоже отец есть. — Он отступил и твёрдо посмотрел ему в глаза. — И если там что... если не примут... двери здесь всегда открыты.

Вихорь, всегда такой бойкий, стоял перед Андреем, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну что, репейник, — хрипло сказал он. — Без тебя скучно будет. Кто меня теперь будет выручать своими дурацкими идеями? — Он вытащил из-за голенища свой лучший, украшенный кинжал и сунул его Андрею в руки. — На, держи. Чтобы помнил, что есть на свете человек, который тебе как брат. Даже если между нами пару сотен лет.

Сокол молча пожал руку каждому кадету, и в его обыкновенно холодных глазах светилось редкое тепло. Даже суровые казаки из отряда Кругана подходили, хлопали их по плечам, что-то бормотали напутственное.

Но самое главное прощание было с Заряном. Они стояли друг напротив друга у выхода из лагеря. Два атамана. Один — степной, вольный. Другой — из будущей тотальной войны.

— Спасибо, — сказал Павел, и больше слов не было нужно.

— Не за что, — ответил Зарян. Потом улыбнулся, и в его улыбке была вся горечь и мудрость, добытая кровью. — Ты знаешь, я теперь понял, почему отец так поступал. Он хотел дать мне безопасность. А ты... ты дал мне нечто большее. Ты показал, что моя воля, моя дорога — не ошибка. Что даже изгой может стать силой. Спасибо и тебе.

Они обнялись. Не как командиры. Как братья, прошедшие через невозможное и вышедшие из него другими.

Наступил день. Полдень. Время, когда в 1940 году, в училище, должно было начаться построение. Павел знал, что его братья, где бы они ни были, в эту минуту будут думать о нём. Колесник, наверное, будет сидеть в своём кабинете и смотреть на пустую парту.

У могилы всё было готово. Кадеты встали в круг, положив руки на плечи друг другу. Павел и Андрей — в центре, их руки лежали на спаянных пуговицах. Тихон начал свой монотонный, напевный бормочущий «заговор» — не магию, а настройку, фокусировку внимания всех присутствующих на одной мысли: ДОМ.

— Сейчас, — прошептал Павел. — Вспоминайте. Самый яркий момент. Самый тёплый.

Марк вспоминал смех сестрёнки. Витя — запах яблони. Лёша — отцовскую руку на плече в планетарии. Андрей — момент, когда Павел впервые за него заступился в столовой. Павел — лицо брата Сергея, привезшего шоколад, и глаза Колесника, смотрящие на него с суровой верой.

Зарян, Вихорь и казаки, стоявшие вокруг, думали о них. Об этих странных мальчишках, которые стали своими. Их мысль была простой и сильной: «Иди домой. Будь счастлив.»

Воздух затрепетал. Золотая нить, висевшая в воздухе, начала светиться, превращаясь из невидимой в ослепительный шнур чистого света. Он тянулся от пуговиц вверх, в небо, и там, в точке зенита, начало искриться и трескаться пространство, как лёд под тяжестью.

В тот же миг, в 1940 году, в кабинете Колесника произошло следующее. Он сидел, сжав голову руками, и в отчаянии думал: «Пашка... сегодня тебе семнадцать. Где ты? Дай знак, сынок... любой знак...» И в этот момент на его столе, прямо на карте звёздного неба, материализовалась и упала слеза. Не его. Она была тёплой и солёной. И он узнал это чувство — это была тоска Павла.

Генерал Сергей Иволгин в это время на полигоне внезапно почувствовал резкую боль в старом шраме на боку — точно в том месте, где у Павла был шрам от осколка. Он остановился, схватившись за бок, и понял — это не его боль. Это сигнал.

СИНХРОНИЗАЦИЯ.

На кладбище раздался оглушительный, но беззвучный ХЛОПОК разрывающейся реальности. Световой шнур взорвался ослепительной вспышкой, и на миг все увидели сквозь него: плац училища, растерянные лица кадетов на построении, фигуру капитана Березина с поднятой рукой...

А потом — ПРОВАЛ. Ощущение падения в колодец из света и ветра.

Они приземлились не изящно. Все семеро кадетов с грохотом свалились в кучу посём… посреди того самого плаца Суворовского училища. Было холодное зимнее утро. Шёл снег. На плацу стоял строй кадетов на утреннем построении. Капитан Березин как раз собирался что-то крикнуть.

И тут с неба, прямо перед строем, падают семеро парней в странной, потрёпанной, местами подпоясанной верёвками и лоскутами форме, отдалённо напоминавшей их же гимнастёрки, но до неузнаваемости изношенной. У одного на шее — свежий, страшный шрам. У другого в руках — старинный казачий кинжал. Они все загорелые, с дикими глазами, в которых плавились усталость век и детская растерянность.

Тишина повисла абсолютная. Сотни глаз вытаращились на них. Даже ворон на крыше замолчал.

Первым пришёл в себя капитан Березин. Его лицо прошло все стадии: шок, недоверие, гнев, снова шок, и наконец — леденящее кровь осознание.

— Что... что за ЧЕРТ?! — он просипел, делая шаг вперёд. — Кто вы такие?! Как вы... Иволгин?.. Шевченко?.. ЭТО НЕВОЗМОЖНО!

Из здания училища, услышав шум, выскочили дежурный офицер и несколько преподавателей. Их лица замерли в идентичных масках аху... изумления.

А потом дверь штаба с такой силой распахнулась, что стекло звенело. На крыльцо выскочил полковник Колесник. Он выглядел страшно: не спал, глаза ввалились, но в них горел безумный огонь. Его взгляд метнулся по плацу, нашёл кучу пришельцев, нашёл Павла, который, потирая ушибленную спину, поднимался на ноги.

Колесник замер на секунду. Потом издал звук, среднее между рыком и стоном, и бросился вперёд, снося с ног ничего не понимающего дежурного. Он не бежал — он нёсся.

— ПАВЕЛ! АНДРЕЙ! — его голос сорвался на крик.

Он влетел в их группу, схватил Павла в охапку, потом, не отпуская, потянул к себе Андрея, обнимая их обоих так, что кости затрещали.

— Живы... Боже... живые... вы... где... — он не мог говорить, его могучие плечи тряслись.

А следом, буквально через минуту, на территорию училища на бешеной скорости влетела «эмка» с генеральскими звёздами. Из неё, не дожидаясь остановки, выпрыгнул генерал Сергей Иволгин. Он был в шинели, без фуражки, лицо — искажённое смесью ярости и надежды. Он увидел сцену: строй, офицеров, Колесника, обнимающего двух грязных, оборванных кадетов. Его взгляд встретился с взглядом Павла.

Сергей замер. Потом медленно, как во сне, пошёл к ним. Капитан Березин автоматически щёлкнул каблуками:

— Товарищ генерал, я...

— Молчать! — рявкнул Сергей, даже не глядя на него. Он подошёл к брату. Смотрел на него, на его шрам, на его глаза — взрослые, усталые, но свои. — Паш... — голос Сергея сломался. — Пашка... блять...

И он обнял их обоих — Павла и прильнувшего к нему Андрея, а заодно и Колесника. Получилась единая, трясущаяся, рыдающая и матерящаяся куча посередине плаца. Сергей повторял одно, давясь слезами и матом:

— ...Блять... я знал... я, блять, знал... сука, где вас носило... сволочи, твари... живые... вы мои живые...

Подъехала вторая машина. Из неё вывалился маршал Александр Иволгин, срочно примчавшийся с фронта. Увидев картину, он не стал бежать. Он просто снял фуражку, провёл рукой по лицу, и по его щеке скатилась одна-единственная, тяжёлая слеза. Потом он подошёл, встал рядом и просто положил руку на голову Павла, крепко, как делал, когда тот был маленьким.

Стоящий строй кадетов замер в полном, благоговейном ступоре. Офицеры не знали, куда деваться. Капитан Березин стоял, открыв рот, и его мир, строгий и упорядоченный, рушился на глазах.

Павел, зажатый в объятиях брата, Колесника и Андрея, поднял голову. Его взгляд скользнул по знакомым стенам училища, по падающему снегу, по лицам ошеломлённых товарищей-кадентов в строю. Потом он посмотрел в небо — то самое, под которым остались другие братья, в другом веке.

Он не видел золотой нити. Но чувствовал её. Тихую, прочную, натянутую между эпохами. Дверь захлопнулась. Но окно осталось приоткрытым. В памяти. В сердце.

Он обнял в ответ Сергея и Колесника, прижал к себе Андрея. Слёзы текли по его грязным щекам, но он улыбался. Первой за долгое время по-настоящему, по-детски счастливой улыбкой.

— Мы дома, Андрюха, — прошептал он. — Мы дома.

А высоко в небе, невидимая для всех, кроме, может, одного сумасшедшего полковника-астронома, дрожала и переливалась всеми цветами радуги тончайшая нить — след от разлома, который не сросся до конца. Как шрам. Как память. Как обещание, что где-то там, в седой степи, их помнят и ждут. И что дружба, скреплённая кровью и временем, — это единственная сила, способная победить даже саму бездну между веками.