Песнь, связавшая нас (джен)

Рождество. Поместье Ноттов.

Холод проник в кости раньше, чем карета остановилась у ворот. Феликс чувствовал его через толстые стекла, через мантию и шарф — тот самый холод, который не имел ничего общего с зимним воздухом. Это был холод камней, которые помнили слишком много. Холод, который встречал его здесь каждый раз.

Поместье Ноттов стояло на холме, окруженное голыми, черными деревьями, как иссохшие пальцы. Огни в окнах горели тускло, будто дом экономил даже на свете. Или, возможно, просто не хотел, чтобы его замечали.

Феликс вошел внутрь. В холле пахло воском, старой кожей и чем-то неуловимым — запахом денег, одиночества и власти. Портреты предков на стенах, казалось, следили за ним, оценивая каждый шаг. Он знал их всех по именам и годам смерти. Их лица были такими же холодными, как их взгляды.

В кабинете отца было тепло. Слишком тепло. Камин горел ярко, но свет не достигал дальнего угла, где в кресле сидел Теодор Нотт. Он не встал, не улыбнулся, не протянул руки. Он просто поднял взгляд от книги, которую держал, и спросил:

— Ты приехал один?

— Я всегда приезжаю один, отец, — ровно ответил Феликс, останавливаясь у двери.

— Я заметил, что ты перестал отвечать на письма, — продолжил Теодор, закрывая книгу. Его голос был спокойным, почти дружелюбным, но Феликс знал этот тон — он означал, что его уже осуждают, хотя еще не вынесли приговор.

— Я был занят учебой, — сказал Феликс. — Исследования требуют времени.

— Исследования, — повторил отец, и в его голосе прозвучала легкая, едва заметная усмешка. — Ты знаешь, что я всегда поддерживал твои академические интересы, Феликс. Но мне кажется, в последнее время твои «исследования» уводят тебя в сторону от семейных ценностей.

Феликс ничего не ответил. Он стоял неподвижно, как статуя. Его лицо было бесстрастной маской, но внутри него бушевал холодный, контролируемый гнев.

— Я слышал о твоей награде, — сказал Теодор, поднимаясь с кресла. — «За единство». — Он произнес эти слова так, будто они были чем-то неприличным. — Это не то, чего я ожидал от наследника Ноттов. Наша фамилия всегда была символом силы, а не… сентиментальных жестов.

— Я помню, — сухо ответил Феликс.

— Хорошо, что помнишь. — Теодор подошел ближе, и его тень упала на лицо сына. — Потому что, когда начнутся настоящие испытания, тебе понадобится именно сила. А не песни и приятели с других факультетов.

Он развернулся и направился к выходу.

— Ужин через час. У тебя будет время подумать над моими словами.

Дверь закрылась. Феликс остался один в кабинете, наполненном тяжелым, почти осязаемым молчанием.

Он ждал.

Ждал, пока шаги отца стихнут за дверью. Ждал, пока в коридоре не останется ни звука. Затем, быстро и бесшумно, он скользнул к дальней стене кабинета, где за старым гобеленом скрывался маленький тайный шкафчик. Его прадед, тот самый, что писал письма об Ирландии, всегда носил при себе маленький ключ. Феликс нашел его в старом альбоме, который никто не открывал десятилетиями.

Ключ щелкнул. Деревянная панель бесшумно отошла в сторону. Внутри лежала папка — пожелтевшая, с надписью «Ирландская экспедиция, 1892 г.».

Он достал ее. Внутри были письма, карты, наброски и старые фотографии, сделанные магическими камерами. Фотографии были черно-белыми, чуть размытыми, но на них можно было различить группу студентов в форме Хогвартса и скалистый берег, за которым угадывалось море.

Феликс быстро перелистал страницы. Его взгляд остановился на одном письме, написанном дрожащим почерком:

«Мы нашли третий узел. Он под водой, у скалистого берега, где море встречается с камнем. Я чувствую, что это опасно, но мы должны попытаться. Если мы сможем связать все три, возможно, мы сможем услышать ее. Или она нас. Я не знаю. Но я боюсь. Боюсь того, что мы разбудили».

Феликс перечитал это дважды. «Третий узел». «Под водой». Это совпадало с тем, что говорила Люсинда. Но кто такая «она»? И что они разбудили?

Он аккуратно сложил письмо и спрятал его во внутренний карман. Нужно было забрать папку целиком, но это было слишком рискованно. Отец может заметить. Поэтому он сделал несколько быстрых, почти незаметных фотографий карт своим магическим прибором, который он привез с собой, чтобы записывать все, что найдет.

Вернувшись в свою комнату, он сел у окна и долго смотрел на черное небо. Снег начал падать, медленно и торжественно, укрывая поместье белым саваном.

Он думал о том, что сказал отец: «Когда начнутся настоящие испытания, тебе понадобится именно сила». Его отец был прав в одном: испытания уже начались. Но сила, которую Феликс искал, была не в деньгах и не в именах. Она была в знаниях, в друзьях, которые ждали его в Хогвартсе, и в песне, которую они еще должны были найти.

Он написал короткое письмо на куске пергамента, сжег его и отправил пепел в камин. Это был сигнал — их условный знак, что он нашел что-то важное. Завтра он будет ждать сову с ответом.

В камине тихо пылал огонь, и в его свете тени на стене казались живыми, изгибаясь, будто танцевали под невидимую музыку. Феликс смотрел на них, сжимая в руке старый, пожелтевший клочок бумаги, и чувствовал, как тишина поместья наполняется ожиданием. Зима только начиналась. Но битва за тайны прошлого уже перешла в новую фазу.

Рождественский ужин в поместье Ноттов был холодным и напряженным.

Столовая была огромной, как и все в этом доме. Длинный дубовый стол, за которым могло бы разместиться двадцать человек, был накрыт лишь на двоих. Серебряные приборы тускло поблескивали в свете канделябров, хрусталь ловил отблески огня, а белоснежная скатерть казалась нетронутой, как свежевыпавший снег.

Феликс сидел напротив отца, выпрямившись, как на экзамене. Он не притронулся к еде, хотя его тарелка уже остыла. Теодор Нотт ел медленно, с удовольствием, словно наслаждаясь каждым мгновением тишины, которую он мог нарушить в любой момент.

— Я получил письмо от профессора МакГонагалл, — наконец сказал Теодор, не поднимая глаз. — Она высоко отзывается о твоих успехах. Говорит, что ты проявил себя как… ответственный ученик.

— Это приятно слышать, — ответил Феликс, беря вилку, но так и не поднося ее ко рту.

— Да. Приятно. — Теодор отложил нож и вилку и посмотрел на сына. Его темные глаза, такие же, как у Феликса, но более старые и холодные, изучали его с той же тщательностью, с какой Феликс изучал древние карты. — Однако я заметил, что ты не упомянул в письмах о своих… новых друзьях.

— Я упоминал их, — ровно сказал Феликс. — Вскользь.

— Вскользь, — повторил Теодор, и легкая улыбка тронула уголки его губ. — Значит, ты не считаешь их важными. Или не хочешь, чтобы я считал их важными.

Феликс промолчал. Это было лучшее, что он мог сделать в данной ситуации.

— Я слышал, — продолжил Теодор, наливая себе вина из хрустального графина, — что один из твоих «друзей» — Оуэн. Американка. С необычными способностями. По крайней мере, так говорят некоторые… источники.

Он сделал глоток и поставил бокал на стол. Тишина затянулась.

— Ее семья не из тех, с кем стоит связываться, — сказал Теодор, и его голос стал чуть тише, почти доверительным. — Ее мать была известна в определенных кругах. Как и ее отец. И если ее дар действительно таков, каким его описывают, то он может стать как оружием, так и… мишенью.

— Я знаю, — тихо ответил Феликс.

— Знаешь. — Теодор откинулся на спинку стула. — И все равно продолжаешь с ней общаться. Ты поступаешь неразумно, Феликс. Или ты думаешь, что ты умнее меня и всех, кто когда-либо пытался использовать ее семью?

— Я думаю, — сказал Феликс, и его голос прозвучал тверже, чем он ожидал, — что информация — это сила. И что иногда полезнее быть внутри сети, чем снаружи.

Отец смотрел на него секунду, затем его улыбка стала шире.

— Ты начинаешь думать как Нотт, — сказал он. — Это хорошо. Но помни: сети могут быть опасны. Особенно если ты сам попадаешь в них.

Он поднял бокал.

— За твои успехи, Феликс. И за то, чтобы ты всегда помнил, кто ты.

Феликс поднял свой бокал. Его рука не дрожала. На лице не было ни тени страха или сомнения. Он кивнул и отпил глоток.

Сок был горьковатым, с металлическим привкусом.

Остаток ужина прошел в формальной беседе о погоде, о состоянии дел в Министерстве, о старых семейных альянсах. Феликс отвечал односложно, но учтиво, зная, что отец не простит грубости. Когда Теодор наконец поднялся, объявив, что устал, Феликс встал вслед за ним, почтительно склонив голову.

У двери Теодор задержался, обернувшись через плечо.

— Ты выглядишь уставшим, — сказал он. — И, возможно, немного рассеянным. Отдохни. Завтра мы продолжим наш разговор. У меня есть кое-что, что тебе стоит увидеть.

Он вышел, оставив Феликса наедине с остывшей едой и догорающими свечами.

Тишина в столовой казалась оглушающей.

Феликс стоял неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри него все кипело. «Кое-что, что тебе стоит увидеть». Это не было обещанием. Это было предупреждение. Его отец что-то знал. Возможно, он уже начал искать те самые узлы. Или, что хуже, знал, что Феликс уже нашел их следы.

Он вышел из столовой и поднялся в свою комнату. В кармане все еще лежала папка с письмами прадеда. Он решил, что не будет засыпать сегодня. Будет изучать, сопоставлять, искать. Если отец захочет поговорить снова, Феликс должен быть на шаг впереди.

Он сел у окна, открыл старую карту, которая лежала в папке, и начал водить пальцем по контурам побережья Ирландии. За окном, в темноте, снова начал падать снег. Он оседал на голых ветвях деревьев, на серых камнях ворот, на крышах старого поместья, словно пытаясь укрыть его тайны на время.

Феликс знал: снег растает. И тогда они снова станут видны.