Сказание о Неоскверненном (гет)

«Свет померк; но Тьма, что пришла следом, была больше, чем просто потеря света. В тот час сотворилась Тьма, что казалась не отсутствием чего-то, а самостоятельной сущностью: ибо сотворена она была злобой из Света, и обладала она силой пронзать глаз, входить в сердце и разум и душить саму волю».

«Сильмариллион», глава 9: «Об исходе Нолдор»

248 год Эпохи Древ.

Где-то в Южном Хараде.

В тот момент у меня не было слов. Просто не было. Даже ругательств. Одни эмоции.

Злость, негодование, раздражение, усталость, капелька ярости и страх. Да… Страх. Его во мне было гораздо больше, чем остальных, ведь всего в паре шагов от меня, в небольшой деревянной кроватке, беспокойно спала моя новорожденная дочь. Потеющая, бледная, с крепко зажмуренными глазами.

Все было настолько плохо, что Ниэнтинда, лучше всех разбирающаяся в лекарском деле, от нее даже на шаг не отходила, вовсю используя свои самые сильнодействующие травы и настои. Она по настоящему боясь, что маленькая искорка ее новорожденной сестры в любой момент может потухнуть, отправившись в чертоги Намо, в то время как Глориэль в соседней комнате пыталась успокоить безутешную Анариэль.

И всё из-за чего?

— О чем вы думали?! Нет, не тот вопрос. Вы вообще думали своими птичьими мозгами, прежде чем совершать подобную глупость? — громко, на грани срыва воскликнул я, глядя на уставшую, наполовину седую скворчиху. — Скажи мне, Свитка!

На что сидящая передо мной птичка лишь нахохлилась и выпятила вперед грудку.

— Мы всё сделали, как было велено, — ответила она, глядя мне в глаза с откровенной обидой и болью. — Нашли и подобрали осколок той трезубой штуки, добрались до Злого Вала, дождались нужного дня и разозлили его. Всё как завещал Старейший.

Я понимал ее. Осознавал правдивость сказанных ею слов и то, что Свитка, лучшая подруга Ниэнтинды, никогда не желала зла моей семье. Вот только…

— "Завещал Старейший"?! — рявкнул я, чувствуя, как сжимаются и разжимаются кулаки. — Так и завещал? Отравить мою дочь самой главной дрянью во всей известной Арде, а затем использовать в качестве третьего ока осколок короны Мелькора?!

Бабах…

Удар вышел сам собой, показывая все то отчаяние, которое царило у меня на душе.

Здесь нужно рассказать поподробнее, что произошло буквально несколько часов назад, перед самым возвращением Свитки. Тот миг, когда все цвета в мире резко потеряли насыщенность, а по моей спине пробежали целые табуны огромных, размером с кулак, мурашек, ознаменовался применением несвета — уникальной силы, доступной только одному существу во всей Арде.

Унголиант. Таинственной и могущественной сущности, на заре времен принявшей вид огромного паука. Мать искаженного паучьего рода. Та, чья природа очень близка к Валар и Майар, но так же сильно отличается.

Скорее всего, ведь я мог только это предполагать, она была полной противоположностью Бомбадила. Ведь если Том являлся самим олицетворением Арды, живой и прекрасной, то Унголиант — аватар пустоты, которая окружала этот мир. Вечно голодной, пустой и темной, без капли света и жизни.

Именно оттуда росли корни ее величайшей способности.

Несвета.

Это трудно описать словами, Белетэль, ибо слишком сильно эта сила напоминала тьму ее "Господина", но это было далеко не так. Несвет — это не просто мрак, а осязаемое отрицание света, живая пустота, обладающая весом и волей.

Он не наступает как тень, медленно и осторожно, боясь даже маленького лучика света, а распространяется подобно вязкому, тяжелому дыму, поглощающему всё, до чего сможет дотянутся. Даже в своем истинном виде, прекрасно ощущаемом в мире духов, эта дрянь подобна влажной, холодной паутине, которая заглушает саму Музыку, оставляя тебя глухим и слепым.

И это я описывал только обрывки тех ощущений, которые донеслись до нас через те тысячи миль, где и происходило основное действо. Сила взвилась, распространилась, отравила ту малую область мира, мгновенно убивая бедную Свирель, умудрившуюся каким-то образом вывести Мелькора из себя, и… отразилась на душе моей дочери, именно в этот момент решившей открыть глаза.

Я не успел ничего сделать. Лишь воскликнул от неожиданности, наконец забежал в долину и мощнейшей вспышкой света очистил всё вокруг, уничтожая любой намек на тьму, проникшую внутрь, однако было поздно — отблеск Несвета проник внутрь моего новорожденного чада и отпечатался там навсегда.

А затем, как ни в чем не бывало, прилетела Свитка — уставшая, полуседая и раненная, несшая в клюве осколок, настолько пропитанный тьмой, что я удивлялся, как тот не вспыхнул, оказавшись под одним сводом с источником.

«Итак, что мы имеем», — подумал я, беря в руки камень и осматривая его со всех сторон. — «Скворцы вместо обращения к Ниэнне или кому-то из Валар решили разозлить Мелькора, вынудив того вынуть из кармана Унголиант, а теперь предлагают мне использовать это в качестве Calahen для моей малышки».

— Что может пойти не так? — спросил я вслух, бросив на скворчиху очень проникновенный и полный сомнения взгляд.

— Я понимаю твои сомнения, Эстандир, но прошу — прислушайся к нам, — прощебетала в ответ пришедшая в себя и частично исцеленная птаха, глядя мне прямо в глаза. — Почувствуй ту силу, которая сокрыта в этом камне. Именно она должна уравновесить проклятие Вириломэ.

Услышав это, я ненадолго замолчал, а затем и вправду попытался прощупать осколок. Слишком велик в моих глазах был авторитет скворцов и Бомбадила, сделавших для нашего рода слишком много. Про возможность исцеления дочери я вообще молчу.

«Так, что у нас тут...» — подумал я, взяв в руки холодный камень. — «Кварц, тяжелая и старая тьма, эхо горя и ненависти прошлого хозяина и… свет!?..»

Осознание последнего прошибло меня словно молния во время грозы. Откуда в осколке короны Мелькора мог оказаться свет? Да еще и чистый, и неоскверненный? Может, я ошибся?

— Нет. Это точно он, — прошептал я, изучая те несколько белоснежных искр, отвоевавших себе центр камня и уничтожавших любую тьму, имевшую неосторожность подойти слишком близко. — Но откуда…

Тут перед глазами пролетели картины того давнего, прошедшего триста лет назад сражения, где Враг и потерял свою первую корону.

— Точно… Варда, — прошептал я, вспомнив ту вспышку, ударившую точно в лицо празднующему победу Мелькору и отбросившую его далеко назад. — Это она. Это ее свет.

А точнее — самая жуткая и опасная из его ипостасей: карающий, разрушительный, выжигающий любое зло. Самое то для моего дитя, отравленного этими миазмами.

— Так вот что вы задумали, — сказал я, сделав несколько шагов и оказавшись вплотную к малышке. Приложил осколок к насупленному лобику. Тот блеснул, выпустил немного тьмы, а затем — спокойно сросся с ее плотью, позволив запечатанному свету Королевы Арды сделать свое дело.

Уравновесить и подавить Несвет, позволив новорожденной расслабиться и забыться крепким, сладким сном.

— Подействовало, — неверующе прошептала Ниэнтинда, водя сияющими руками над телом своей младшей сестры. — Это подействовало, отец. Та жуткая тьма ушла… нет. Она словно сбежала за пределы тела и теперь боится даже сунуться внутрь. Как это вообще возможно?!

— Не знаю, родная, — ответил я, приобняв ее за плечо и прижав среднюю дочь к себе. Наблюдал за этим крохотным комочком, который в мире духов словно поглощал весь тянущийся к ней свет, надежно еескрывая и защищая. — Одно могу сказать точно — наша старая подруга преподнесла поистине удивительный подарок. Очень надеюсь, это того стоило.

— И как ты ее назовешь? — повернув голову ко мне, спросила Нэи, которую я так называл только мысленно, прекрасно помня о важности и значении произнесенных слов.

Как сейчас.

— Морилиндэ, — произнес я, проводя пальцем по потемневшим коротеньким локонам. — Сияющая посреди мрака. Пусть тьма, окутывающая ее, никогда никого не обманет, ибо внутри нее горит яркий, божественный свет.

Так и закончился тот день, став началом нового витка в нашей простой семейной жизни.

* * *

Как я уже говорил, время продолжало течь, жизнь продолжалась, а дела продолжали накапливаться, подкидывая нам всё больше новых испытаний. Вернувшись к своим любимым ремеслам спустя три года после рождения Морилиндэ, я обнаружил одну одновременно и забавную, и настораживающую вещь — у нас скопилось слишком много знаний.

Кузнечное дело, плотничество, бортничество, шитье, лечебное дело, ювелирное мастерство, обработка камня, глины и недавно найденной бронзы… Во всём этом я, Анариэль, Глориэль и Ниэнтинда по отдельности достигли таких успехов, что время, требуемое на пересказ собственных достижений, занимало часы, если не целые дни. Да, наша невероятная память и владение осанвэ сглаживали эти углы, но была другая проблема.

Большая часть наших знаний была основана на собственном, практическом опыте, подкрепленном наблюдениями, рассуждениями и выводами, о которых знали только мы. Из-за этого половина принимаемых решений со стороны выглядели либо глупо, либо непонятно, ибо та же Ниэнтинда в рассказе о растениях и целительстве опускала многие важные аспекты, считая их чем-то несущественным и недостойным упоминания.

Поэтому нужно было их упорядочить, построить на их основе прочный фундамент, на котором в будущем будут совершаться новые, удивительные открытия.

Однако для подобного шага нам нужны были две вещи: книги, содержащие их знания, и собственная письменность, способная запечатлеть все наши достижения.

Создание и того, и другого заняло порядка двадцати лет, что по меркам людей равнялось целым двум векам, и на это были свои причины.

Да, я знал, что бумага должна создаваться из дерева, но сам способ оставался для меня тайной за семью печатями, поэтому было принято решение сначала использовать самый очевидный и долговечный способ — писать на глиняных табличках. Вот только получившиеся плитки были слишком тяжелыми, занимали очень много места и трескались от любого неосторожного движения, а мне нужно было строчить целые тома, к каждому из которых всегда можно было обратиться. Поэтому глина была отброшена, а ее место должно было занять что-то иное — легкое, тонкое, способное сворачиваться в свиток.

Первое, что пришло на ум — использовать кожу. Еще несколько столетий назад я научился обрабатывать шкуры, счищая с них всё мясо, жир и лишнюю шерсть, а с помощью дубления или, если проще, вымачивания в растворе из коры харадского дуба, делал их прочными и относительно долговечными.

Получившийся после пары простеньких действий пергамент был тонким, почти не рвался и хорошо держал созданные Ниэнтиндой чернила. Однако время и усилия, требуемые для создания даже одного такого листа, были слишком велики, а число животных, которых мне пришлось бы перебить, превышало всякие пределы.

Поэтому пришлось отбросить эту задумку и вернуться к дереву, начав долгую череду попыток по созданию чего-то нового и совершенного. Первой на очереди стала ива — ветвистое и выносливое дерево, умудрявшееся выживать и расти даже при тех отсветах, которые давали далекие Древа Валинора. Именно из нее мной были вырезаны длинные, ровные ленты, которые я затем высушил, выровнял на каменной плите и попробовал нанести первые рисунки угольным карандашом. И сначала это даже получилось, вот только дерево со временем высыхало, сворачивалось трубкой и трещало вдоль волокон, кроша надписи.

Пришлось садиться и думать головой, ища решение. Раз сырая древесина так сопротивлялась, я попытался выварить волокна в воде, дабы сделать её мягче. Результат был хорош — получившаяся желтоватая береста была крепкой и гибкой, но сами волокна оставались слишком грубыми. Даже заточенный угольный стержень постоянно цеплялся за них, а чернила расплывались грязными неровными пятнами, мгновенно впитываясь и распространяясь по всей поверхности.

Да, для записок и коротких сообщений это подходило идеально, но для учебных талмудов и важных записей — нет.

Тогда я, прислушавшись к совету Анариэль, попробовал ткать. Нашел небольшую речку, нарвал растущей на берегу дикой конопли, ибо помнил, что ее волокна тоже использовались для создания бумаги, скрутил из нее тонкие нити, а затем натянул на деревянную раму и попытался сделать плотный коврик. К сожалению, плетение выходило слишком толстым и редким. Сколько бы я ни старался, сколько ни уплотнял уток тяжелым стальным гребнем, между нитями оставались просветы, через которые чернила просто капали на землю, оставляя на полу пещеры уродливые жирные кляксы.

Произошло это на пятнадцатый год эпохи Древ после начала всей этой эпопеи с бумагой и письменностью.

Пятнадцать лет, за которые Морилиндэ успела повзрослеть, окрепнуть и превратиться в юную и красивую девушку, хотя эти слова можно было смело применить ко всем моим дочерям. Важно другое — малышка Мори сильно выделялась на нашем фоне. Если я и Анариэль были обладателями светлых волос и насыщенных голубых глаз (Глориэль отличалась лишь золотыми очами), то Ниэнтинда и Морилиндэ были черноволосыми и темноглазыми.

Вот только даже на фоне Ниэнтинды, в чьих глазах был отчетливо виден фиалковый свет Ниэнны, моя младшая дочь выглядела слишком темной. Черные волосы, черные глаза, черное третье око…

Это очень беспокоило ее, заставляло переживать, размышлять о собственной природе и приходить к очевидному выводу: она не такая, как мы. Очень тяжелый вывод, особенно для ребенка, лишенного компании друзей-ровесников и вынужденного общаться только с парой разумных животных да членами семьи, каждый из которых был старше нее не меньше чем на три тысячи лет.

Я, видя это, сильно тревожился. Да, она была эльфийкой, да, она понимала больше, чем большинство человеческих или гномьих мудрецов, но я считал — чужая душа потемки. Было неизвестно, что творится на сердце моей маленькой Морилиндэ, и это пугало…

Пугало, до тех пор пока эти эмоции не заметила Анариэль и за общим обедом не рассказала об этом остальным дочерям, вызвав настоящий взрыв смеха, даже со стороны младшенькой, которая хохотала сильнее всех.

— В чем дело? — спрашивал я тогда, не понимая причин подобного веселья, но когда мне всё объяснили, сначала захотел побиться головой о стену, а затем — присоединиться к общему хохоту.

Дело в том, что, продолжая жить и мерить многие вещи с высоты своего человеческого опыта, я всегда забывал, что служило причиной большей части непонимания и конфликтов в их обществе.

Искажение. Искажение тех эмоций и чувств, которые люди испытывали друг к другу из-за лживой речи, неправильно трактуемых поступков и обыкновенного непонимания собственных сердец.

Мы же, перворожденные эльфы, этого недостатка были лишены благодаря осанвэ — истинной речи, не допускающей недопониманий или обид.

С самого рождения Мори чувствовала с нашей стороны только заботу и любовь, без капли лжи или отторжения к ее природе и внешности. Мы принимали ее такой, какая она есть, и она отчетливо это чувствовала, что для растущего и познающего этот мир подростка было самым важным.

То самое понимание, что ты не просто любим, а любим искренне…

Именно это позволяет залечивать любые раны, преодолевать любые невзгоды и жить. Жить так, как нам это завещал Эру, когда только сочинял свою Великую Музыку.

Так, что-то меня на возвышенные фразы потянуло. Сама понимаешь, Белетэль, возраст. Но возвращаясь к моим злоключениям и наконец-то созданной бумаге.

Я был зол. На мир, на неудачи и в первую очередь на себя — за то, что за полтора столетия мне так и не удалось сделать нормальную, пригодную для письма бумагу. Настолько зол, что с досады бросил охапку измочаленной, разбитой молотом конопли в ближайший глиняный горшок, где всё еще оставался щелок для очистки шкур, и ушел к горну — ковать новый боевой меч для уже подросшей Морилиндэ, просто забыв про него.

Это был первый и единственный раз, когда моя собственная злость сыграла мне на руку.

Когда я вернулся обратно в дубильню, где как раз и работал над созданием бумаги, вода из щелока почти испарилась, оставив на дне горшка лишь странный, склизкий серый комок.

Сначала я хотел его просто выкинуть, не желая к нему даже прикасаться, но мое любопытство в очередной раз сыграло со мной хорошую шутку. Ведь вытащенный конопляный комок больше не распадался на отдельные жесткие нити.

Нет… Произошло то, чего я точно не ожидал: сильная щелочь полностью растворила древесный клей, разбив его на тысячи маленьких, беспорядочных волокон, даже не думавших разделяться.

«Неужели...» — подумал я тогда и осторожно, боясь всё испортить, положил комок на заранее подготовленную стальную пластину, а после с силой прижал её другой. По краям сразу вытекла оставшаяся вода, а на металле остался тонкий серый круг, которому нужно было время подсохнуть.

Результат превзошел все мои ожидания. Моя первая рукотворная бумага, хоть и была уродливой, с комками и рваными краями, но оказалась гибкой, прочной на разрыв, долговечной и, что самое главное, нормально впитывала чернила, позволив нарисовать первый в этом мире рисунок, который я даже сохранил.

Дальнейшее было делом времени и приложенных мной усилий.

Поняв секрет донной жижи, я взялся за инструменты и начал творить. Первая лепешка вышла слишком толстой и неровной, потому что металл был сплошным, не дышал и удерживал влагу, заставляя массу сохнуть комками. Нужна была форма, которая задержит конопляные хлопья, но пропустит воду наружу.

Нужно было сито, в создании которого очень помогла Глориэль, хорошенько наловчившаяся создавать из металла тонкие, толщиной с волос нити, которые, если сплести их близко-близко, могли отсеять даже песок. Благодаря этому получилось добыть чистую, почти обезвоженную массу всего за пару часов.

Вот только главное здесь слово — почти. Вода всё еще оставалась внутри конопли, а без достаточного давления листы получились бы слишком толстыми и маленькими.

Пришлось срочно изобретать бумажный пресс, работа которого была проста: взял стальную пластину, подстелил на нее тонкий слой сукна, положил сверху кусочек получившейся кляксы, еще один слой ткани, еще один слой кляксы, проделал это раз пятнадцать, накрыл пластиной и загнал на нее Топа, который своим весом не только выжмет все остатки воды, но и хорошенько всё расплющит.

— Вот она, бумага. — Сказал я позже, держа в руках ровный лист высушенной, светло-бежевой, приятной на ощупь бумаги, которая не только хорошо сгибалась и разгибалась, но и рвалась с ощутимым трудом, что можно было считать победой.

Моей маленькой, личной победой.

Почему маленькой? Напомню — два солнечных века времени и стараний. Да, девять десятых времени я был занят другими делами, но это не отменяет очевидного. Будь на моем месте более образованный или сообразительный человек, он бы справился гораздо быстрее.

«Ладно, с бумагой справились. Пора приступать к созданию письменности», — подумал я, садясь за рабочий стол и придвигая к себе баночку с чернилами донной каракатицы, водившейся в озере, расположенном неподалеку от нашей горы. Удивительное животное, чье мясо шло в еду, панцири — на пуговицы и украшения жене и дочерям, слизь — на создание пурпура, а чернила на чернила, уж прости за тавтологию. И за всё это стоит сказать спасибо Ниэнтинде, первой обнаружившей эти особенности маленьких и, как оказалось позже, незаметных созданий.

Вот только тогда я даже не подозревал, что взваленная на себя работа окажется в разы труднее, чем создание бумаги и развитие кузнечного дела вместе взятые.