Тёмная лошадка (джен)

Хагрид уехал на слушанье в среду.

В четверг за завтраком они ждали новостей. В пятницу — тоже. Воскресный еженедельник Гермиона перелистала от первой страницы до последней и нахмурилась: ни слова о слушании.

Школьники обсуждали новости квиддича, курс галеона и объявленную помолвку младшего сына Дома Розье и одной из многочисленных старших сестёр Дафны Гринграсс — кто-то восхищался мантией невесты, кто-то спорил о размере приданого, и лишь изредка разговор возвращался к исчезнувшему леснику. Про проверку в школе писали лишь то, что она проходит. Про слушанье — ни слова.

— Это ненормально, — тихо сказала Гермиона спустя неделю.

— И Букля опять вернулась с письмом, — беспокоился Гарри — он уже дважды пытался написать Хагриду.

Драко время от времени присоединялся к их разговорам — Луне казалось, скорее от скуки, ведь он тоже ничего не знал, что его неимоверно злило — Драко привык считать, что всегда знает чуть больше других, но Люциус Малфой будто игнорировал вопросы сына о слушании. Драко говорил с Гарри, спорил с Роном, даже перебрасывался короткими замечаниями с Луной, но ни разу не обращался напрямую к Гермионе.

Школа жила обычной жизнью.

По утрам над озером висел лёгкий туман. Листья у кромки Запретного леса начали желтеть, осенние ветра то и дело приносили моросящий дождь. На Травологии они с пуффендуйцами пересаживали цепкие огненные ростки — Невилл ожидаемо оказался лучшим в группе. Флитвик объяснял принцип действия бытовых чар, на Трансфигурации началась сложнейшая тема частичного изменения предметов.

В начале октября на зельеварении произошло нечто, что потом пересказывали вполголоса ещё несколько дней: Снейп, остановившись у котла Гарри, после долгой паузы произнёс ледяным, но безупречно ровным голосом: «Поттер, я не ожидал от вас аккуратности. Не заставляйте меня привыкать к подобным сюрпризам», — и двинулся дальше. Этого оказалось достаточно. К обеду новость разнеслась по школе, а к ужину Фред и Джордж, сочтя событие историческим, устроили над преподавательским столом метель, из-за чего весь вечер над тарелкой Снейпа шёл снег. Близнецы получили месяц самых отвратительных отработок в подземельях, но, судя по их довольным лицам, сочли цену вполне разумной.

И только у домика у опушки не поднимался дым.

Луна ловила себя на том, что каждый вечер ходит к хижине Хагрида, и смотрит на закрытые ставни. Клык остался на попечении профессора Граббли-Дерг, но всё равно постоянно подходил к двери и ложился у порога.

Иногда Луне казалось, что только их четверых действительно тревожит отсутствие Хагрида.

К удивлению Луны, уроки Локонса становились всё популярнее.

Он действительно придерживался программы. Они изучали классификацию проклятий, принципы действия отражающих чар, защиту от всевозможных ментальных чар и сглазов. Практических занятий не было, но рассказывал Локонс ярко — и это работало. Он умел превращать сухой материал в историю: описывал болота Трансильвании так, будто только что вернулся оттуда, изображал голос банши, небрежно упоминал о «некоторых мелких неудобствах» в общении с упырями.

— Оставим геройство героям, — повторял он с лёгкой улыбкой. — Ваше дело — вовремя распознать опасность и обратиться к специалисту.

Класс смеялся.

— То есть к вам, сэр?

— Если судьба будет благосклонна, — отвечал он, делая почти незаметный поклон.

Перед Хэллоуинским пиром, Локонс, желая блеснуть, напомнил классу о своей «идеальной демонстрации корректирующих чар» на первом занятии, но Симус неожиданно перебил его и, к общему изумлению, довольно точно пересказал тот самый стертый эпизод. Локонс на мгновение сбился, затем отшутился, списав это на «неполное закрепление эффекта», однако Луна, с несвойственным ей злорадством, подумала, что не зря всё-таки тогда решила разорвать шов.

Рон наклонился к Луне, едва сдерживая смешок:

— Если он так стирает память, неудивительно, что поклонницы потом не помнят, за что его любят.

Луна добавила:

— Зато автографы можно подписывать по второму кругу.

Рон и Луна, не удержавшись, прыснули во весь голос.

В классе вдруг стало тихо.

Локонс, как раз расправлявший мантию, медленно обернулся. Улыбка осталась на месте, но стала тоньше.

— Мистер Уизли, — произнёс он мягко. — Рад, что тема корректирующих чар доставляет вам такое… живое удовольствие.

Рон попытался изобразить самое невинное лицо.

— О, не стоит, — ответил Локонс почти ласково. — Я всегда поощряю искренние эмоции. Особенно если они сопровождаются интересом к предмету.

Он прошёлся между партами и остановился у их стола.

— Раз уж вы проявляете столь пристальное внимание к деталям, — продолжил он, — вы оба останетесь после уроков. Мне как раз требуется помощь с корреспонденцией.

Рон погрустнел.

— Корреспонденцией, сэр? Но сегодня вечером пир…

— Поклонницы, — с лёгким вздохом пояснил Локонс, пропустив замечание о пире мимо ушей. — Вы удивитесь, мистер Уизли, сколько писем приходит от тех, кто желает выразить благодарность. Их необходимо рассортировать и переписать адреса аккуратным почерком.

Он перевёл взгляд на Луну.

— А вам, мисс Эшвуд, поручаю более тонкую работу. Но об этом потом…

— Конечно, профессор, — процедила Луна сквозь зубы, но профессор, кажется, этого не заметил.

— Прекрасно. Тогда встретимся в моём кабинете после ужина. И, мистер Уизли… — он снова улыбнулся. — Попробуйте не смеяться, когда пишете, кляксы нам ни к чему.

Он отвернулся к доске, будто ничего особенного не произошло.

Луна и Рон тоскливо переглянулись, уже понимая, что вечер у них будет длинным.

*

Гарри, который обожал Защиту не меньше, чем клуб артефакторики, только вздохнул и сказал, что это обидно — пропускать пир из-за какой то глупой шутки, особенно когда Локонс объясняет понятнее, чем большинство профессоров. Гермиона смотрела на Луну с укоризной, и заметила, что иногда стоит держать мысли при себе, особенно когда учитель старается придерживаться программы и вести себя профессионально. Двери Большого зала распахнулись, оттуда повеяло теплом и запахом жареной тыквы. Луна и Рон переглянулись и, оставив Гарри с Гермионой, поплелись на отработку.

Кабинет Локонса был освещён мягким золотистым светом свечей, отражавшихся в бесчисленных глянцевых колдографиях на стенах. На каждой из них профессор в разных ракурсах улыбался, махал поклонницам или принимал благодарность от восторженных ведьм. Полки ломились от одинаковых томов с его портретом на обложке, а на письменном столе лежала внушительная стопка писем, перевязанных мерцающей лентой.

— Сюда, мистер Уизли, — сказал Локонс, указывая на маленький столик у окна. — Эти письма нужно рассортировать и аккуратно переписать адреса.

Рон кисло посмотрел на стопку — она выглядела так, будто могла помочь пережить зиму, если её пустить на растопку камина.

Локонс тем временем подошёл к другому краю кабинета, где на столе уже лежал аккуратно свернутый в рулон пергамент, перевязанный серебристой нитью, и небольшое перо с роскошным резным наконечником.

— А вам, мисс Эшвуд, я поручаю более деликатное дело, — произнёс он, протягивая ей пергамент. — Конспектирование. Мне потребуется точность. Секретарь, знаете ли, предпочтительнее зачарованного пера — те имеют привычку искажать блестящие мысли.

Пергамент оказался неожиданно тяжёлым.

— Пройдёмте, — добавил он, уже направляясь к двери.

Рон бросил на Луну взгляд, полный тихого сочувствия, и обречённо плюхнулся за стол.

Когда Луна и Локонс прошли мимо распахнутых дверей Большого зала, оттуда уже доносился смех, звон посуды, запах жареной тыквы и пряных пирогов с мясом. У Луны предательски заурчало в животе.

Локонс, словно не замечая ни запахов, ни музыки, легко скользил вперёд.

— Подвиги, разумеется, прекрасны, — говорил он негромко, — но литературе требуется дыхание. Герои порой заслоняют всё остальное. А между тем подлинная сила истории — в переживании, в тонком оттенке чувства, в моменте, когда обычный человек сталкивается с необычайным.

Он чуть повернул голову к Луне.

— Я всё чаще думаю, что миру нужна не только хроника битв, но и изящная трагедия. Настоящая. Не приукрашенная. Искусство ведь питается правдой.

Они свернули в боковой коридор, где стало тише и холоднее.

— Ничто так не обогащает автора, как прикосновение к неизбежному, — добавил он мягче. — И если уж говорить о подлинной трагедии… где ещё её искать, как не среди тех, кто буквально пережил смерть?

Впереди послышался холодный металлический лязг, будто оркестр играл на цепях и ржавых струнах. Локонс распахнул дверь.

Зал был украшен с мрачной старательностью. Со стен свисали чёрные драпировки, увешанные серебряными паутинками, а вместо привычных рыцарских доспехов вдоль прохода выстроились скелеты в старинных латах. Некоторые из них слегка покачивались, будто приветствовали гостей, а один, похоже, потерял руку и неловко держал её под мышкой.

В центре висел длинный растяг с изящной надписью, сообщающей о пятисотлетнем Юбилее смерти сэра Николаса де Мимси-Порпингтона. Буквы мерцали бледным светом, словно были покрыты инеем.

Столы были накрыты так же торжественно, как на школьном пиру, но блюда выглядели так, что Луну едва не стошнило. Огромные пироги были покрыты зеленоватой плесенью, из жаркого выглядывали черви, а в кубках медленно пузырился серый, мутный пунш.

В дальнем углу играл оркестр призраков: смычки скрипели по прозрачным струнам, выводя бодрую — по их меркам — мелодию, больше напоминавшую весёлый марш для похоронной процессии. Несколько скелетов, явно более подвижных, чем их собратья у стен, покачивались в такт, стуча костяшками о каменный пол.

Среди гостей скользили знакомые фигуры. Почти Безголовый Ник, в особенно пышном камзоле, радушно приветствовал прибывающих, то и дело поправляя свою не до конца отрубленную голову. Толстый Монах радостно кивал всем подряд, Серая Дама держалась в стороне с привычной сдержанностью, а Кровавый Барон стоял у стены. Его цепи тихо позвякивали, и даже скелеты рядом с ним будто старались держаться прямее.

Призраки свободно проходили сквозь столы и друг друга, их голоса звучали гулко и протяжно, а дыхание Луны и Локонса превращалось в пар.

Почти Безголовый Ник, заметив живых, мгновенно просиял и плавно подплыл к Локонсу и Луне.

— Профессор Локонс! Какое счастье, что вы приняли моё скромное приглашение! Я как раз собирался поведать вам подробности моего последнего утра…

Он выпрямился, стараясь придать себе особую торжественность.

— Видите ли, это был крайне несправедливый судебный процесс. Топор оказался недостаточно острым! Весьма досадная деталь, должен заметить. Понадобилось сорок пять…

— Восхитительно, восхитительно, — перебил Локонс с широкой улыбкой, кивая с таким видом, будто услышал особенно трогательную реплику. — Невероятная стойкость духа, сэр Николас. Искренне впечатлён.

Он чуть наклонился к Луне, понизив голос.

— Смерть от тупого топора… — шепнул он. — И ни намёка на роковую даму. Не стоит это записывать, мисс Эшвуд. Боюсь, трагедия не дотягивает до необходимого масштаба.

И тут его взгляд скользнул дальше.

— О! — оживился он. — Кровавый Барон! Вот где подлинный драматизм.

Барон стоял у стены, неподвижный и мрачный.

— Именно он мне и нужен, — продолжил Локонс, уже направляясь к нему. — Настоящая страсть, вина, кровь… публика это ценит.

Он махнул Луне свёртком пергамента.

— Мисс Эшвуд, не отставайте.

Ник остался позади, с вежливой, чуть обиженной улыбкой, а Луна, чувствуя, как холод зала проникает глубже, поспешила вслед за профессором к Кровавому Барону.

— Сэр! — провозгласил он с сияющей улыбкой. — Для меня большая честь познакомиться вами! Я давно мечтал услышать вашу историю из первых уст.

Барон медленно повернул голову. Цепи тихо звякнули.

— Моя история, — произнёс он глухо, — закончилась.

Температура вокруг них упала на несколько градусов. Дыхание Луны стало плотным облачком.

— Именно! — радостно подхватил Локонс. — Но ведь детали, атмосфера… Публика ценит нюансы. Например, сколько именно ударов потребовалось?

Цепи Барона дёрнулись.

— Достаточно, — ответил он.

Холод усилился так резко, что у Луны заледенели пальцы. Скрип оркестра будто стал тише.

Локонс кашлянул, улыбка его стала менее уверенной.

— А… сожаление? Вы испытывали сожаление?

Барон приблизился к ним почти вплотную.

Луну словно окатило ледяной водой. Волосы Локонса слегка приподнялись от порыва невидимого ветра.

— Нет, — сказал Барон.

Ещё шаг — и холод стал почти невыносим, словно грудь сдавило морозом.

Локонс резко отступил.

— Разумеется, — поспешно сказал он. — Некоторым историям лучше оставаться… лаконичными.

Барон продолжал смотреть на него, не мигая.

Локонс отступил ещё на шаг.

— Мисс Эшвуд, пожалуй, мы дадим сэру Барону насладиться праздником.

Он развернулся быстрее, чем следовало бы, и только на безопасном расстоянии позволил себе снова расправить плечи.

— Сильный персонаж, — пробормотал он, возвращая себе прежнюю уверенность. — Молчаливый, но, безусловно, выразительный.

Барон медленно отвернулся.

Музыка снова заскрипела.

Локонс метался между прозрачных фигур, но надолго ни у кого не задерживался. Он подходил к очередному призраку, склонял голову, задавал пару вопросов — и через минуту уходил, разочарованно поджимая губы.

Один призрак с гордостью рассказывал, как умер от неудачного зелья, перепутав настойку аконита с обычным чаем. Другой был смертельно ужален собственной коллекцией зачарованных пчёл, когда забыл выключить агрессивный режим. Третий погиб, пытаясь остановить тёмного волшебника в Хогсмиде. Его заклинание щита оказалось слишком слабым.

— Переоценённый бытовой трагизм, — бормотал Локонс, заставляя Луну сделать пару пометок. — Никакого масштаба.

Он выслушал даму в старомодном платье, которая с гордостью поведала, что её погубили неправильно наложенные чары удушения во время спора с мужем.

— Чрезмерно эмоциональная семейная дискуссия, — заметил он с сожалением. — Нет интриги.

Когда к ним подплыла Плакса Миртл, дрожащим голосом начавшая пересказывать свою историю, Локонс слушал ровно до слов «туалет».

— Ах да, — перебил он, стараясь сохранить учтивость, и уже тише сказал Луне, — Трагедия в санитарном помещении. Надо же, она думала, что это кто-то будет читать.

Миртл услышала его. Она взвизгнула и, плача, улетела прочь.

Локонс оглядел зал с заметным разочарованием.

— Слишком… приземлённо, — сказал он Луне вполголоса. — Трагедии должны быть величественными. Возвышенными. А здесь — неудачные эксперименты, бытовые ссоры и несвоевременные падения.

Он взял у Луны пергамент и аккуратно свернул.

— Что ж, на этот раз — без истории. Но путь писателя тернист.

Он улыбнулся себе в отражении полированного щита у стены.

— Пойдёмте, мисс Эшвуд. Искусство требует терпения.