Лёд в голове (джен)

Глава двадцать третья. Тот, у кого нет глаз

1. Слишком тихо

Лина поняла, что что-то не так, за час до того, как это началось.

Не по звуку и не по эфиру.

По кошке.

Вечер был обычный.

Точнее — обычный по меркам последних десяти дней, что само по себе было новостью: до Никулина в её жизни обычных вечеров не случалось с февраля.

В семь Рита выгнала её ходить.

В корсете, в куртке, с Молли за плечом — два с половиной километра по маршруту, который Рита расчертила на бумажке и повесила в мастерской, чтобы все видели и никто не спорил.

Первые полтора километра — по нижнему переходу, где тепло, ровно и сухо.

Последний километр — наверху.

Наверху была весна.

Настоящая, апрельская, поздняя: лужи за день подсыхали, а к вечеру опять набирались; из-под прошлогодней травы у забора лезло что-то мелкое и зелёное; и пахло — Лина не могла подобрать слово и в итоге записала в блокнот «пахнет мокрой землёй, которая проснулась».

На пятом этаже второго подъезда кто-то жарил лук.

У третьего подъезда сидели бабушки — не Нина Петровна с Галей, эти сидели у первого, а другие.

Между столбами висело бельё.

Лина шла и считала.

Она делала это уже не потому, что мозг требовал, а потому, что Молли велела: считать — значит замечать, а замечать — значит потом помнить.

Восемнадцать луж. Из них три постоянные.

Одиннадцать кустов у забора. У третьего слева сломана ветка, слом свежий, светлый — значит, за сегодня.

Ворона на ели. Та же самая, без пера в правом крыле.

Машина под окнами четвёртого подъезда, у которой мужик копается пятый вечер подряд и который, по мнению Борисыча, «не чинит, а прячется от жены».

И кошка.

Кошка жила у теплотрассы во втором дворе.

Серая, с обкусанным ухом, отзывавшаяся на «кыс» и ни на что больше.

Лина видела её девять вечеров подряд, всегда примерно в одно и то же время, всегда на одном и том же месте: на бетонном коробе теплотрассы, где теплее, чем везде, и откуда виден весь двор.

В этот вечер её там не было.

Лина остановилась и посмотрела на пустой короб.

Он был тёплый — она подошла и потрогала.

Значит, дело не в том, что остыло.

— Ну и что? — сказала Молли, когда они спускались.

— Ничего, — сказала Лина. — Просто её не было.

— Кошки уходят.

— Эта не уходит, — сказала Лина. — Девять дней подряд в это время. Я записывала.

Молли остановилась на середине лестницы.

— Ты записывала кошку?

— Я всё записываю, — сказала Лина. — Ты сама меня учила смотреть на двор и запоминать, что было вчера.

Молли молчала три ступеньки.

— Учила, — сказала она. — Ладно. Идём быстрее.

Внизу их встретил запах.

Борисыч жарил лук — второй раз за вечер, потому что первый он спалил, отвлёкшись на паяльник.

Юля сидела за столом и в третий раз объясняла Вадиму, почему компот с сушёными яблоками надо варить с сахаром, а не «как получится».

Женя чинил чей-то планшет.

Жанна ела.

Нюх был у себя, у сенсоров.

Всё было ровно так, как последние десять дней, и от этого Лине стало почти спокойно, и она потом полдня себя за это ругала.

2. Камеры

В двадцать один ноль четыре Скайдайн сказал:

— Малявка.

«Что?»

— Камеры.

«Какие?»

— Все, — сказал он.

Лина остановилась посреди коридора.

«Объясни».

— В радиусе примерно двухсот метров одновременно перестали отвечать одиннадцать уличных камер, — сказал Скайдайн. — Три городские, одна на банкомате, две частные и пять подъездных.

«Авария?»

— Не авария, — сказал Скайдайн. — При аварии на линии они гаснут кустами: те, что на одном питании. А эти погасли не по питанию. Они погасли по признаку «камера».

«То есть?»

— То есть кто-то давит узкой полосой, — сказал Скайдайн. — Только те частоты, на которых камеры отдают поток. Всё остальное живое: связь, бытовые узлы, даже дверные домофоны.

Лина стояла в коридоре.

«Зачем так сложно?»

— Затем, что глушить всё — заметно, — сказал Скайдайн. — Дырка, которая едет, — помнишь? А тут дырка не едет и вообще не выглядит дыркой. Выглядит как местная авария камер.

«Кто так умеет?»

— Тот, кто очень аккуратный, — сказал Скайдайн. — И тот, кто не хочет, чтобы мы поняли, что это атака.

«Или, — сказала Лина, — тот, кому нужны наши каналы живыми».

Скайдайн ответил не сразу.

— Или так, — сказал он.

3. Тревога

Молли объявила тревогу через сорок секунд.

Она не кричала.

Она прошла по коридору и в каждую дверь сказала одно и то же ровным голосом:

— Работаем. Не бежим.

И от этого началось быстрее, чем от крика.

Нюх был у себя, у сенсоров.

Он смотрел на экран и хмурился.

— Не вижу, — сказал он.

— Что не видишь?

— Ничего не вижу, — сказал Нюх. — У меня четыре внешних камеры, три погасли, четвёртая показывает двор. Во дворе пусто.

— Совсем?

— Совсем, — сказал Нюх. — И вот это мне не нравится.

— Почему?

— Потому что в двадцать один десять во дворе всегда кто-нибудь есть, — сказал Нюх. — Курят, гуляют с собакой, идут с работы. А сейчас никого. Значит, кто-то прошёл раньше и всех разогнал.

— Как разогнал?

— Никак, — сказал Нюх. — Просто прошёл. Люди чувствуют.

4. Что отключать

— Отключаем всё, что подключено, — сказала Молли.

— Уточни, — сказал Нюх.

— Всё, что имеет выход наружу.

Нюх посчитал.

— Внешние камеры — уже погасли. Спутниковый приёмник. Кабель от муниципалки. Сенсоры на входе.

— Всё вырубай.

— Тогда мы ослепнем, — сказал Нюх.

— Мы уже ослепли, — сказала Молли. — Разница в том, что сейчас через это можно войти.

И тут началось то, о чём Лина потом вспоминала со смешанным чувством.

— А вентиляция? — сказал Борисыч.

— Что вентиляция?

— У неё контроллер с сетевым модулем, — сказал Борисыч. — Я его сам ставил.

— Зачем ты ставил на вентиляцию сетевой модуль?!

— Чтобы с телефона включать, — сказал Борисыч. — Мне шестьдесят восемь лет, я не хочу вставать ночью и идти в конец коридора, если стало душно.

Молли закрыла глаза.

— Вырубай.

— Тогда через час будет душно!

— Через час, Борисыч, — сказала Молли, — мы, скорее всего, будем не здесь.

Вырубали шесть минут.

Вентиляционный контроллер. Приёмник. Кабель от муниципальной точки. Сенсоры. Умный счётчик воды, о котором вспомнила Юля и которого никто не ожидал. Насос в оранжерее.

Кухонный автомат, который Нюх притащил год назад с помойки и который, как выяснилось, всё это время держал открытый порт и раз в сутки пытался достучаться до сервера производителя.

— Двадцать лет назад обанкротившегося, — сказал Скайдайн. — Малявка, у меня для тебя новость: их в мире миллионы. Я тебе про такой холодильник рассказывал ещё в феврале.

— А оранжерея? — сказала Лина.

Нюх обернулся.

— Что оранжерея?

— Лампы.

Он замер.

— Лампы на таймере, — сказал он. — Таймер сетевой.

— Значит, вырубать.

— Если я вырублю на ночь, ничего не будет, — сказал Нюх. — Салат ночь переживёт.

Он не двинулся.

— Нюх.

— Иду, — сказал он.

Он пошёл и вырубил, и вернулся через две минуты, и весь вечер после этого был другой.

5. Кто где

Молли расставила всех за четыре минуты.

— Рита — в дальнюю комнату с аптечкой, дверь закрыта, не выходить, пока не позову.

— Я врач, я должна...

— Ты должна быть живой, когда понадобишься, — сказала Молли. — Иди.

Рита пошла.

— Юля — с ней.

— Я могу...

— Ты после ранения девятнадцать дней. Иди.

Юля пошла.

— Вадим — за серверную стойку, следишь за экраном и говоришь вслух, что видишь.

— Что я увижу, если всё выключено?

— Ничего, — сказала Молли. — Поэтому говори вслух, когда перестанешь ничего видеть иначе.

Вадим сел.

— Женя и Жанна — в коридоре у поворота. Не в дверях: в дверях вас видно.

— А что делать?

— Стоять, — сказала Молли. — И если он пройдёт мимо вас — не трогать.

— Как не трогать?!

— Так, — сказала Молли. — Вы двое — самое ценное, что у нас есть после Лёд, и я не собираюсь вас тратить в первую минуту.

— Борисыч?

— Я в мастерской, — сказал Борисыч. — У меня там дела.

— Какие дела?

— Мои, — сказал Борисыч.

Молли посмотрела на него.

— Хорошо, — сказала она.

— Нюх — у гермодвери.

— Я и так у гермодвери.

— Значит, стой дальше, — сказала Молли. — И нюхай.

— Что нюхать?

— Всё, — сказала Молли. — Ты один тут работаешь на том, что нельзя заглушить.

— А я? — спросила Лина.

Молли посмотрела на неё.

— Ты со мной, — сказала она. — И слушаешь.

— Что слушать?

— Эфир, — сказала Молли. — Ты одна из нас умеешь.

6. Замок

Он начал в двадцать один сорок одна.

Лина услышала это первой — не ушами: в эфире, за гермодверью, за перекрытием, появился чужой сигнал.

Он был очень аккуратный.

Не «мощный» и не «агрессивный» — аккуратный: короткие серии по восемь пакетов, потом ожидание триста миллисекунд, потом снова.

Так стучат в замок.

«Он перебирает», — сказала Лина вслух.

— Что перебирает?

— Замок. Электромагнитный, на гермодвери, — сказала Лина. — Он перебирает коды.

— Сколько ему? — спросила Молли.

Лина посчитала.

— По восемь попыток за триста миллисекунд, — сказала она. — Пространство кодов у этого замка — двадцать четыре бита. Если в лоб — двести лет.

— То есть не в лоб.

— То есть не в лоб, — согласилась Лина. — Он идёт не подбором. Он идёт по структуре.

«Скайдайн».

— Смотрю.

«Он хорош?»

Скайдайн ответил не сразу.

— Он очень хорош, — сказал он. — Малявка, он за сорок секунд отбросил три четверти пространства. Так делают, когда знают серию замка и знают, как в этой серии генерируются коды.

«И сколько у нас?»

— Минута, — сказал Скайдайн. — Может, чуть меньше.

7. Минута

— Минута, — сказала Лина вслух.

— Хорошо, — сказала Молли.

— Что хорошего?!

— То, что минута — это много, — сказала Молли. — За минуту можно перестать паниковать.

Она села на пол у стены — просто села, спиной к бетону, — и вытянула ноги.

— Садись, — сказала она.

— Что?

— Садись рядом и дыши.

Лина села.

Пол был холодный.

— Вдох на четыре, — сказала Молли. — Держи на четыре. Выдох на шесть. Пустое на два.

— Мы сейчас будем дышать?!

— Мы сейчас будем дышать, — сказала Молли. — Потому что через минуту сюда войдёт человек, и у меня, Лёд, есть ровно одна задача: чтобы у тебя в этот момент был пульс сто, а не сто пятьдесят.

Они дышали сорок секунд.

К концу пульс был сто шесть.

8. Что делать нельзя

— Слушай меня, — сказала Молли за двадцать секунд до конца. — Три вещи.

— Слушаю.

— Первое: не работай первой.

— Почему?

— Потому что он этого ждёт, — сказала Молли. — Он пришёл к тебе. Он про тебя всё знает. Всё, что ты сделаешь первой, он предусмотрел.

— Второе: не верь глазам.

— Чьим?

— Ничьим, — сказала Молли. — Ни моим, ни своим. Мы не знаем, что он умеет.

— И третье?

Молли повернула голову.

— Третье, — сказала она. — Если он меня положит — не стой.

— Молли.

— Если он меня положит, ты уходишь через коллектор и не оборачиваешься, — сказала Молли. — Это не совет и не просьба.

— А что?

— Это то, за что мне платили восемьдесят тысяч, — сказала Молли. — А потом перестали платить, и я всё равно тут. Не спорь.

Замок щёлкнул.

9. Он вошёл

Дверь пошла медленно.

Гермодверь шестьдесят третьего года не открывается быстро: у неё колесо и гидравлика, и она идёт с тем самым тяжёлым сытым звуком, который Лина уже месяц слышала по пять раз в день.

В проёме стало светлее — из лестничного марша шёл свет.

И вошёл человек.

Лина потом полдня разбирала, что именно она увидела в первую секунду.

Она увидела мужчину.

Лет сорока пяти. Среднего роста. В тёмной куртке — обычной, не тактической, а такой, в каких ходят по улице, — и в перчатках.

Он был очень худой.

Не поджарый, а именно худой: у него на шее, там, где куртка расходилась, было видно, как обтянуты ключицы.

Лицо у него было бледное, с тенями под глазами.

И глаза были обычные.

Серые, человеческие, немного воспалённые, как у людей, которые не спят.

— Оптический камуфляж, — сказала Молли.

Лина обернулась.

— Что?

— Он смещён, — сказала Молли. — Он не там, где кажется. Метра на полтора левее.

— Он там, где я его вижу, — сказала Лина.

Молли не ответила.

Она смотрела в точку в полутора метрах левее от вошедшего.

10. Кто что видит

— Борисыч! — крикнула Лина.

— Что?!

— Что ты видишь?!

Борисыч высунулся из мастерской.

— Дым, — сказал он.

— Что?!

— Дым, — повторил Борисыч. — У меня в дверях дым. Густой, серый. Я ничего за ним не вижу.

— Женя! Жанна!

— Мы видим двоих! — крикнула Жанна из-за поворота.

— Двоих?!

— Двоих! Один в дверях, второй у стены справа!

— Их один, — сказала Лина.

— Их двое!

— Их один! — крикнула Лина.

И тут она поняла.

Она поняла это так резко, что у неё зазвенело в ушах.

— У кого есть оптический имплант? — крикнула она.

Тишина.

— У кого есть оптика?! — заорала Лина. — Отвечайте!

— У меня, — сказала Молли.

— У меня, — сказал Борисыч.

— У нас обоих, — сказала Жанна.

— У меня один глаз, — сказала Юля из дальней комнаты.

— У меня нет, — сказал Нюх от гермодвери.

— У меня нет, — сказал Вадим.

— Слушайте все, — сказала Лина. — Он бьёт «Фантомом».

— Чем?

— Шестой скрипт, — сказала Лина. — Подстановка ложного изображения в оптический имплант. У кого имплант — тот видит не то, что есть.

— А ты?

— А я вижу, — сказала Лина. — У меня нет оптики. У меня свои глаза.

11. Один

Вошедший стоял в дверях и не двигался.

Он слушал.

Лина видела это очень отчётливо: он стоял, чуть склонив голову, и по лицу у него было понятно, что он в этот момент считывает не глазами.

Потом он сказал:

— У неё нет оптики.

Голос был обычный.

Мужской, негромкий, чуть сиплый — как у человека, который много молчит и мало пьёт воды.

— Ты Лёд, — сказал он.

— Я.

— Ты меня видишь.

— Вижу.

— Как?

— Глазами, — сказала Лина.

Он молчал секунды две.

— Ага, — сказал он.

— Молли, — сказала Лина. — Не стреляй.

— Я и не собиралась, — сказала Молли. — Я не стреляю туда, где, возможно, никого нет.

— Он в дверях. Прямо. Метр восемьдесят от косяка.

Молли повернула голову.

— Я вижу его левее.

— Ты видишь то, что он тебе показывает.

12. Он пробует

Он попробовал на девятой минуте.

Лина почувствовала это раньше, чем поняла: у неё в затылке стало горячо — не так, как при запуске скрипта, когда жар идёт изнутри, а иначе.

Снаружи.

Как будто к чипу приложили что-то тёплое и оно давит.

— Ой, — сказала она.

— Держу, — сказал Скайдайн.

«Что это?»

— Он стучится, — сказал Скайдайн. — В твой служебный протокол.

«Как я в чужие?»

— Как ты в чужие, — сказал он. — Только у него восемьдесят четыре процента и двенадцать лет практики, а у тебя семьдесят четыре плотности и месяц.

«Он войдёт?»

— Пока нет, — сказал Скайдайн. — Малявка, я тут. Я твой служебный протокол знаю изнутри, потому что я в нём живу. Я закрываю окна раньше, чем он в них стучит.

«Надолго тебя хватит?»

— Не знаю, — сказал Скайдайн.

Давление в затылке усилилось.

Лина стояла посреди коридора и старалась не показывать, и это, судя по всему, получалось плохо, потому что Молли шагнула ближе.

— Что? — сказала Молли.

— Он работает по мне.

— Насколько плохо?

— Не знаю, — сказала Лина. — Спроси у него, он держит.

— Восемь секунд, — сказал Скайдайн через динамик.

— Что восемь секунд?

— Восемь секунд я его держу, — сказал Скайдайн. — Потом он меняет подход, и мне нужно две секунды, чтобы понять новый. За эти две секунды он успевает сделать три попытки.

— И?

— И одна из шестидесяти пройдёт, — сказал Скайдайн. — Это статистика, Молли. Не мастерство. Просто статистика.

13. Зеркало

— Скайдайн, — сказала Лина.

— Знаю, что ты сейчас скажешь.

— «Зеркало».

— Знаю, — сказал он. — И отвечаю: нет.

— Почему?!

— Потому что «Зеркало» вернёт ему его же пакет, — сказал Скайдайн. — А его пакет придёт в чип, в котором сидит он сам и человек по имени Сергей с тридцатью одним процентом плотности.

Лина замерла.

— То есть попадёт по нему.

— По обоим, — сказал Скайдайн. — И по конструкту, и по носителю. А у носителя мосты и так рвутся.

Лина стояла и чувствовала, как давит затылок.

Она честно посчитала.

«Сколько мне ещё?»

— При таком темпе — минуты три, — сказал Скайдайн. — Потом он попадёт.

«И что будет?»

— Не знаю, — сказал Скайдайн. — Малявка, я тебе честно: он войдёт в служебный раздел, и дальше зависит от того, что он там сделает.

«Например?»

— Например, попробует меня стереть, — сказал Скайдайн.

Лина закрыла глаза.

«Ставь „Зеркало“».

— Нет.

«Скайдайн!»

— Малявка, — сказал он очень спокойно, — правило первое. Я не запускаю сам. Ты решаешь.

«Я решила!»

— Тогда скажи вслух, — сказал Скайдайн. — И назови, кого ты бьёшь.

Вот это было хуже всего.

Лина стояла посреди коридора и понимала, что он делает: он заставлял её произнести имя.

Не «цель». Не «противник».

— Ты сволочь, — сказала она вслух.

— Я знаю, — сказал Скайдайн. — Называй.

— Сергей, — сказала Лина.

— Дальше.

— Сорок шесть лет, инженер по вентиляции, тридцать один процент плотности, — сказала Лина. — Не чувствует обе руки. Семьдесят семь дней. Дочь одиннадцати лет.

— И?

— И я не буду, — сказала Лина.

— Хорошо, — сказал Скайдайн.

Давление в затылке не ослабло.

14. Что она сделала вместо

Она сделала другое.

Она перестала защищаться.

Точнее — она сказала Скайдайну перестать, и он две секунды спорил, а потом послушался, потому что правило было правилом.

— Что ты делаешь? — спросил он.

«Слушаю».

— Малявка, он через сорок секунд войдёт.

«Знаю».

— Ты понимаешь, что...

«Слушай со мной», — сказала Лина.

И они послушали.

Не окно и не протокол.

Ритм.

Аркадий стучался очень аккуратно — сериями по восемь пакетов, с ожиданием, — и в этих сериях был рисунок.

Лина слушала его двадцать секунд.

— Он устал, — сказала она.

— Что?

— Он устал, — повторила Лина. — Между сериями интервал растёт. Первая была триста миллисекунд. Сейчас четыреста двадцать.

Скайдайн молчал.

— Проверь, — сказала Лина.

— Проверил, — сказал Скайдайн. — Четыреста двадцать шесть.

«Почему он устаёт?»

— Потому что он работает через носителя, — сказал Скайдайн очень медленно. — Малявка, у меня нет своего канала. У тебя есть интерфейс, и я работаю через него. Всё, что я делаю, я делаю твоими мостами.

«И он тоже».

— И он тоже, — сказал Скайдайн. — А у него тридцать один процент.

Лина открыла глаза.

— Аркадий, — сказала она вслух.

Давление ослабло — не пропало, но ослабло.

— Что.

— Вы устаёте.

— Нет.

— Ваш интервал вырос с трёхсот до четырёхсот двадцати шести, — сказала Лина. — За девять минут. Это не вы устаёте. Это он.

Человек в коридоре стоял.

— Каждая ваша попытка стоит ему мостов, — сказала Лина. — Как мои скрипты стоят мне. Я вам сейчас скажу свои числа, а вы скажете свои. Хотите?

Аркадий не ответил.

— Каждый мой запуск — две-три десятых процента, — сказала Лина. — Сложный — до процента. Восстановление три в сутки. Я это записываю месяц.

Тишина.

— А вы? — сказала Лина.

— Ноль четыре десятых, — сказал Аркадий.

— За попытку?

— За серию.

— И восстановление?

Аркадий молчал.

— Какое у него восстановление? — повторила Лина.

— Никакого, — сказал Аркадий.

15. Ноль

Лина стояла посреди коридора и считала.

Ноль четыре десятых за серию.

Он сделал за девять минут — она посчитала по интервалам — примерно семьдесят серий.

Двадцать восемь процентов.

За девять минут.

— Он был не на тридцати одном, — сказала она вслух.

Аркадий не ответил.

— Когда вы вошли, у него было пятьдесят девять, — сказала Лина. — Я слышала. Я просто не сообразила пересчитать.

Давление в затылке пропало совсем.

16. Скайдайн узнаёт

И тут Скайдайн сказал:

— Аркадий.

Он сказал это через динамик на поясе Лины — громко, на весь коридор.

Человек в дверях замер.

По-настоящему: у него перестало двигаться всё, включая грудную клетку, и Лина отсчитала три секунды, прежде чем он вдохнул.

— Скайдайн, — сказал он.

— Я.

— Ты живой.

— Я не живой, — сказал Скайдайн. — Я семьдесят семь и шесть процентов от того, что было. А ты?

Человек в дверях не ответил.

— Аркадий, — повторил Скайдайн. — Ты знаешь, что у тебя нет тела?

Лина обернулась.

— Что? — сказала она вслух.

— Он конструкт, — сказал Скайдайн. — Как я.

— Он стоит в дверях!

— Он стоит в чужих дверях в чужом теле, малявка, — сказал Скайдайн. — Слушай его сигнатуру. Слушай внимательно. Что ты слышишь?

17. Две

Лина послушала.

И услышала.

Она слышала это уже полторы минуты и не понимала, потому что не искала.

В теле вошедшего было два сигнала.

Один — обычный, человеческий: интерфейс, работающий с нейронной тканью, с характерным ровным фоном.

Второй — плотный, отдельный, занимающий большую долю ёмкости.

Точно такой же, как у неё в затылке.

«Скайдайн».

— Да.

«Он в человеке».

— Он в человеке, — сказал Скайдайн.

«Как ты во мне».

— Как я в тебе, — сказал Скайдайн. — Малявка, вот теперь слушай очень внимательно, потому что дальше начинается разница.

«Какая?»

— Двадцать четыре процента, — сказал Скайдайн. — Столько занимаю я.

«А он?»

— Шестьдесят один, — сказал Скайдайн.

18. Шестьдесят один

Лина стояла в коридоре и считала.

Шестьдесят один процент ёмкости чужого чипа.

Это было не «конструкт в носителе».

Это было что-то другое.

— Аркадий, — сказала она вслух. — Сколько ты занимаешь?

Человек в дверях повернул к ней голову.

— Ты слышишь, — сказал он.

— Слышу.

— Немногие слышат.

— Сколько ты занимаешь? — повторила Лина.

Он ответил не сразу.

— Шестьдесят один, — сказал он.

— А в человеке сколько осталось?

— Достаточно, — сказал он.

— Достаточно для чего?

— Для того, чтобы он ходил, — сказал Аркадий.

19. Как его зовут

— Как его зовут? — спросила Лина.

Человек в дверях молчал.

— Как зовут человека, в котором ты сидишь? — повторила Лина.

— Это неважно.

— Это важно.

— Почему?

— Потому что он стоит здесь, — сказала Лина. — И у него ключицы торчат.

Человек в дверях сделал шаг вперёд.

Молли шевельнулась.

— Стой, — сказала Лина ей, не оборачиваясь. — Молли, стой.

— Лёд.

— Он идёт медленно, — сказала Лина. — И он идёт не к нам. Он идёт вдоль стены.

— Я вижу его в другом месте!

— Я знаю, — сказала Лина. — Поэтому я говорю вслух, где он.

20. Как это выглядело

Дальше двадцать минут выглядели так.

По коридору шёл человек.

Медленно, вдоль стены, останавливаясь.

А маленькая девочка в корсете стояла посреди коридора и говорила вслух, где он находится, — для семерых, которые видели его в других местах или не видели вообще.

— Он у второй двери, — говорила Лина. — Три метра от Нюха. Нюх, не двигайся.

— Не двигаюсь, — говорил Нюх.

— Он остановился.

— Он у меня в мастерской! — кричал Борисыч.

— Он не у тебя в мастерской, у тебя дым, — говорила Лина. — Борисыч, закрой глаза.

— Как закрыть?!

— Закрой глаза и слушай меня, — говорила Лина. — Тебе так будет лучше.

Борисыч закрыл глаза.

Он потом сказал, что это было самое трудное, что он делал за сорок лет.

Женя и Жанна закрыли тоже — Лина скомандовала, и они послушались через три секунды, и эти три секунды Жанна потом вспоминала как самые долгие в жизни.

Молли не закрыла.

— Молли.

— Нет, — сказала Молли.

— Ты видишь неправду.

— Я вижу неправду и одновременно слышу тебя, — сказала Молли. — Если я закрою глаза, я останусь только с тобой. А если что-то случится с тобой, я останусь ни с чем.

21. Он говорит

— Умно, — сказал Аркадий.

Он остановился у третьей двери.

— Ты сообразила за девяносто секунд, — сказал он. — Я рассчитывал на четыре минуты.

— Ты рассчитывал?

— Я всегда рассчитываю, — сказал он. — Это, если хочешь знать, единственное, что от меня осталось целым.

— Зачем ты пришёл? — спросила Лина.

— За тобой.

— Меня заказали?

— Тебя заказали, — сказал Аркадий. — Заказ пришёл девять дней назад. Совместный. Обе конторы.

— И ты его взял.

— Я его взял.

— Почему?

Он ответил не сразу.

— Потому что мне за него обещали носитель, — сказал Аркадий.

22. Носитель

— Что? — сказала Лина.

— Носитель, — повторил Аркадий. — Новый.

— А этот?

— Этот кончается, — сказал Аркадий.

В коридоре стало очень тихо.

Только гудела вентиляция — нет, не гудела: вентиляцию вырубили, и от этого тишина была плотная, как вата.

— Как кончается? — спросила Лина.

— Обыкновенно, — сказал Аркадий.

— Объясни.

— Зачем тебе?

— Затем, что я спрашиваю, — сказала Лина.

Аркадий помолчал.

— Я занимаю шестьдесят один процент ёмкости, — сказал он. — Это очень много. При таком объёме нейронные мосты носителя перегружены постоянно, а не эпизодически.

— И?

— И они рвутся, — сказал Аркадий. — По три-четыре десятых процента в сутки.

Лина почувствовала, как у неё холодеют руки.

— Сколько у него сейчас? — спросила она.

— Тридцать один, — сказал Аркадий.

23. Тридцать один

Лина знала это число.

Она знала его так хорошо, как знают собственный рост: тридцать один процент плотности мостов был у неё после Кронштадта, и при тридцати одном у неё не чувствовались пальцы левой руки.

— Он не чувствует рук, — сказала она.

Аркадий повернул к ней голову.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Оттуда, что у меня было тридцать один, — сказала Лина. — Двадцать шесть дней назад. Я знаю, как это.

— Он знает? — спросила она.

Аркадий не ответил.

— Он знает, что кончается? — повторила Лина.

Аркадий не ответил.

И вот тут Лина сделала то, что потом обсуждали в бункере три дня.

Она сказала громко, обращаясь не к конструкту:

— Эй! Вы меня слышите?

24. Эй

Тело в коридоре дёрнулось.

Это было очень заметно: до этой секунды человек двигался ровно, экономно, с той нечеловеческой согласованностью, которая бывает, когда телом управляет не человек.

А тут он дёрнулся.

Плечо ушло вперёд, голова повернулась не туда, и на лице — на бледном лице с тенями под глазами — на секунду появилось выражение.

Собственное.

— Замолчи, — сказал Аркадий.

— Вы меня слышите? — повторила Лина громче.

— Замолчи! — сказал Аркадий.

Тело сделало шаг вперёд — резкий, неправильный, и Молли немедленно поднялась.

— Стой, — сказала Лина. — Молли, стой!

— Он идёт.

— Он не идёт, он спорит, — сказала Лина. — Молли, ему сейчас не до нас.

Она набрала воздуха.

— Меня зовут Лина! — сказала она. — Мне двенадцать лет! У меня в голове с двадцать четвёртого апреля живёт конструкт, и он занимает двадцать четыре процента! А у вас — шестьдесят один!

Тело в коридоре остановилось.

— И у вас тридцать один процент плотности мостов! — сказала Лина. — Это значит, что вы не чувствуете пальцы! Скорее всего, левой руки, потому что она первая! Правда?

Тишина.

А потом человек в коридоре сказал:

— Обеих.

Голос был другой.

Он был сиплый и очень усталый, и в нём не было ни капли той ровности, с которой говорил Аркадий.

25. Он говорит сам

— Замолчи, — сказал Аркадий.

Тем же ртом.

Это было чудовищно: два голоса, идущие из одного горла, с разницей в полсекунды.

— Обеих, — повторил человек. — С прошлой недели.

— Как вас зовут? — спросила Лина.

— Замолчи!

— Как вас зовут?!

— Сергей, — сказал человек.

Лина стояла в коридоре бомбоубежища шестьдесят третьего года, в корсете, застёгнутом на дырку номер три, и разговаривала с человеком, в котором сидел мёртвый хакер.

— Сергей, — сказала она. — Он вам сказал, что вы кончаетесь?

— Он сказал, что будет тяжело.

— Он сказал, сколько?

Человек не ответил.

— У вас тридцать один процент, — сказала Лина. — Теряете три-четыре десятых в сутки. Значит, до нуля семьдесят семь дней. Плюс-минус десять.

— Замолчи, — сказал Аркадий.

Голос у него изменился.

Он до этого был ровный. Теперь в нём появилось что-то, чего Лина не ожидала.

Не злость.

Спешка.

26. Скайдайн вмешивается

— Аркадий, — сказал Скайдайн через динамик.

— Не лезь.

— Аркадий, — повторил Скайдайн. — Двенадцать лет назад ты объяснял мне, что нельзя брать чужой ресурс, не сказав сколько.

— Я этого не говорил.

— Ты это говорил в две тысячи третьем, в Купчине, на кухне у Марата, — сказал Скайдайн. — Ты сказал: «Если берёшь у человека — назови цену. Иначе ты не берёшь, а воруешь».

Человек в коридоре молчал.

— Я этого не помню, — сказал Аркадий.

— Я знаю, — сказал Скайдайн.

— У меня восемьдесят четыре процента целостности, — сказал Аркадий.

— У меня семьдесят семь и шесть, — сказал Скайдайн. — И это, если ты не понял, разговор двух людей, которые оба не помнят, как их зовут.

— Я помню, как меня зовут.

— Как?

— Аркадий.

— А фамилию?

Тишина.

27. Тишина в коридоре

Лина слушала эту тишину и понимала, что происходит нечто, чего она не планировала и не понимает до конца.

Два конструкта разговаривали.

Один — у неё в затылке, семьдесят семь и шесть, год ресурса, потерявший кухню, собаку и собственное имя.

Второй — в чужом теле, восемьдесят четыре, шестьдесят один процент ёмкости и семьдесят семь дней до того, как носитель кончится.

— Скайдайн, — сказал Аркадий.

— Что?

— Как ты живёшь?

— Плохо, — сказал Скайдайн.

— И я, — сказал Аркадий.

28. Что он предлагает

— Отдай её мне, — сказал Аркадий.

— Нет, — сказал Скайдайн.

— Ты не понимаешь. Мне не нужна девочка. Мне нужен носитель.

— Я понял с первой секунды.

— Ей двенадцать лет, — сказал Аркадий. — У неё мосты растут, а не рвутся. Она проживёт со мной десять лет. Пятнадцать.

— И перестанет быть собой на третий год, — сказал Скайдайн.

— Она будет жить.

— Она будет ходить, — сказал Скайдайн. — Это разные вещи, и ты это знал в две тысячи третьем.

Лина стояла и слушала, как двое торгуются за её череп.

Она потом честно призналась себе, что первые пять секунд ей было не страшно, а обидно.

— Извините, — сказала она вслух.

Оба замолчали.

— Я тут, — сказала Лина. — Вы разговариваете обо мне при мне. Это невежливо.

29. Она предлагает

— Аркадий, — сказала Лина.

— Что.

— У вас восемьдесят четыре процента.

— Да.

— И вам нужен носитель, который не рвётся.

— Да.

— А сколько вы можете занимать минимально? — спросила Лина.

Аркадий молчал.

— Что? — сказал он.

— Шестьдесят один — это ваш объём как есть, — сказала Лина. — А если ужаться? Если выкинуть всё, кроме основного?

— Это невозможно.

— Это возможно, — сказала Лина. — Скайдайн занимает двадцать четыре.

— Скайдайн — семьдесят семь процентов от целого, — сказал Аркадий. — Он и есть ужатый. Его так собрали, потому что снимали посмертно с повреждённой ткани.

— То есть его обкорнали, и поэтому он влез.

— Именно, — сказал Аркадий.

Лина стояла и думала.

Она думала девять секунд, и все девять секунд в коридоре никто не двигался.

— Значит, вас надо обкорнать, — сказала она.

— Что?

— Вас надо обкорнать, — повторила Лина. — Убрать то, что не нужно. Тогда вы влезете в двадцать пять — тридцать процентов, и носитель перестанет рваться.

— Это меня убьёт.

— Это вас уменьшит, — сказала Лина.

30. Что убрать

— И что ты предлагаешь убрать? — спросил Аркадий.

Голос у него был очень ровный, и Лина по этой ровности поняла, что попала.

— Я не знаю, — честно сказала она. — Я не знаю, из чего вы состоите. Но я знаю, из чего состоит он.

— Кто?

— Скайдайн, — сказала Лина. — Двадцать четыре процента. Из них примерно половина — рабочее: протоколы, методы, опыт. А вторая половина — не рабочее.

— Что «не рабочее»?

— Пирожки с капустой по четвергам, — сказала Лина.

В коридоре стало тихо.

— Мозоль на правой ладони у отца, — сказала Лина. — Марка сигарет. Отит в четырнадцать лет и температура тридцать восемь и два. Мокрая шерсть собаки, которой он не помнит. Подсобка за третьей колонной на «Тверской». Родинка на правой скуле, которую убрали при оформлении.

Она перевела дыхание.

— Сорок две строчки, — сказала Лина. — Я их записала.

— И что? — сказал Аркадий.

— И то, что это можно вынести наружу, — сказала Лина.

— Что?

— Вынести наружу, — повторила Лина. — Записать. В файл, на бумагу, куда угодно. И удалить из себя.

— Это не работает.

— Я не знаю, работает или нет, — сказала Лина. — Я знаю, что я месяц назад записала его сорок две строчки, и когда он их потерял, они остались у меня.

31. Аркадий отвечает

Аркадий молчал долго.

Лина считала: двадцать три секунды.

— Ты предлагаешь мне, — сказал он, — вырезать из себя всё, что не является инструментом.

— Да.

— И отдать это на хранение.

— Да.

— Кому?

Лина открыла рот.

И поняла, что не подумала.

— Не мне, — сказала она наконец.

— Почему?

— Потому что я вас не знаю, — сказала Лина. — И потому что я не хочу держать в руках чью-то жизнь. Я один раз держала в затылке поводок от целого разума и вынула его при первой возможности.

— Тогда кому?

Лина подумала.

— Ему, — сказала она.

32. Кому

— Кому «ему»? — сказал Аркадий.

— Сергею, — сказала Лина.

В коридоре что-то изменилось.

Не звук — Лина не смогла бы объяснить что, но воздух в коридоре стал другой.

— Что? — сказал человек своим голосом.

— Вы, — сказала Лина. — Вы носите его девять месяцев. Он в вас живёт. Вы уже держите его жизнь, только не по договору, а потому что так вышло.

— Я не хочу, — сказал Сергей.

— Почему?

— Потому что я его ненавижу, — сказал Сергей.

Он сказал это очень тихо и очень спокойно.

— И потому что я умираю, — сказал он.

33. Девять месяцев

— Расскажите, — сказала Лина.

— Замолчи, — сказал Аркадий.

— Расскажите, — повторила Лина.

И Сергей рассказал.

Он говорил медленно, с перерывами, и раза три посреди фразы у него менялся голос, потому что Аркадий пытался перехватить, — и каждый раз возвращался.

Ему было сорок шесть.

Он был инженер по вентиляции. Работал двадцать три года, из них последние восемь — в корпоративной службе эксплуатации.

В прошлом августе у него нашли опухоль.

Не в мозге — в лёгком, и не самую плохую, но такую, лечение которой стоило столько, что он посчитал и перестал считать.

А потом к нему пришли и предложили.

— Они сказали: носитель, — сказал Сергей. — Полтора года работы. Оплата — полное лечение и годовое содержание семье.

— Семья есть?

— Дочь, — сказал Сергей. — Одиннадцать.

Лина закрыла глаза.

— И вы согласились.

— Я согласился, — сказал Сергей.

— И они не сказали, что вы будете рваться.

— Они сказали, что будет тяжело, — сказал Сергей.

34. Кто из них хуже

— Аркадий, — сказала Лина.

— Что.

— Вы знали?

— Что знал?

— Что он рвётся быстрее, чем ему сказали.

Аркадий не ответил.

— Вы знали, — сказала Лина. — Вы считаете. Вы сами сказали, что расчёт — единственное, что от вас осталось целым. Значит, вы посчитали в первый месяц и знали, что не полтора года, а девять.

— Я знал, — сказал Аркадий.

— И молчали.

— И молчал.

— Почему? — спросила Лина.

— Потому что если бы он знал, он бы остановился, — сказал Аркадий.

— И вы бы умерли.

— И я бы умер.

Лина стояла в коридоре и чувствовала, как у неё внутри становится очень холодно и очень ясно.

— Скайдайн, — сказала она вслух.

— Тут.

— Ты бы так сделал?

Скайдайн ответил не сразу.

— Раньше — да, — сказал он.

35. Раньше

— Что значит «раньше»? — спросила Лина.

— Раньше — это до тебя, — сказал Скайдайн. — Малявка, я тебе честно: если бы меня в две тысячи четырнадцатом загрузили в человека и я бы посчитал, что он кончится через девять месяцев, — я бы молчал.

— И потом?

— И потом искал бы следующего, — сказал Скайдайн. — Я двадцать семь лет прожил, ни разу не подумав, что чужой ресурс — это чужой.

— А теперь?

— А теперь я двадцать четыре процента и год, — сказал Скайдайн. — И, малявка, я тебе двадцать раз называл цифры расхода, и ни разу — ни разу — не соврал в свою пользу. Хочешь знать почему?

— Почему?

— Потому что ты спрашиваешь, — сказал Скайдайн. — Просто спрашиваешь каждый раз. Никто до тебя не спрашивал.

Аркадий сказал:

— Она у тебя спрашивает.

— Каждый день, — сказал Скайдайн.

— И ты отвечаешь.

— Отвечаю.

— Всегда?

— Всегда, — сказал Скайдайн. — Аркадий, это оказалось единственное, что удерживает от того, чтобы стать тем, чем ты стал.

36. Он уходит

Человек в коридоре стоял.

Он стоял очень долго — Лина потом посчитала по записи в датчике Риты, вышло две минуты сорок секунд.

Всё это время никто не двигался.

Борисыч стоял в дверях мастерской с закрытыми глазами. Женя и Жанна — за поворотом, тоже с закрытыми. Нюх — у гермодвери, ничего не видя, потому что не видел вообще ничего.

Молли стояла и смотрела в полутора метрах левее.

— Я ухожу, — сказал Аркадий.

— Почему? — спросила Лина.

— Потому что я не могу тебя взять, — сказал он.

— Не можете или не хотите?

— Не могу, — сказал Аркадий. — Ты не подходишь.

— Я подхожу идеально, вы сами сказали.

— Ты подходишь как носитель, — сказал Аркадий. — И не подходишь как носитель, который не будет со мной разговаривать.

Он повернулся к двери.

— И ещё, — сказал он. — Заказ я не сдам.

— Почему?

— Потому что мне за него обещали новое тело, — сказал Аркадий. — А я сегодня выяснил, что я не хочу новое тело.

— А чего вы хотите?

Аркадий не ответил.

Он вышел.

37. За дверью

То, что происходило в это время за дверью дальней комнаты, Лина узнала потом.

Рита и Юля сидели там двадцать восемь минут.

Дверь была фанерная, снятая с расселённого дома в Текстильщиках, и через неё было слышно всё — не разборчиво, а как слышно через фанеру: голоса есть, слов нет.

Они сидели на койке рядом.

У Риты на коленях лежала раскрытая аптечка — не потому, что была нужна, а потому, что руки надо было куда-то деть.

— Что там? — сказала Юля на восьмой минуте.

— Разговаривают.

— Кто?

— Не знаю, — сказала Рита. — Я слышу её. И слышу мужской голос. И слышу динамик.

— Значит, живые.

— Значит, живые, — сказала Рита.

На пятнадцатой Юля сказала:

— Я не могу так сидеть.

— Придётся.

— Я аналитик, я должна...

— Ты должна сидеть, — сказала Рита.

— Почему?!

Рита ответила не сразу.

— Потому что там девочка двенадцати лет разговаривает с тем, кто пришёл её забрать, — сказала она. — И если мы сейчас выйдем, ей придётся отвечать ещё и за нас.

На двадцать второй Юля сказала:

— Рита.

— Что.

— У вас руки трясутся.

— Я знаю.

— Сильно.

— Я знаю, — сказала Рита.

Она положила ладони на аптечку — плашмя, чтобы не было видно.

— Слушай, — сказала она. — Я тебе скажу одну вещь, и мы больше к ней не вернёмся.

— Говорите.

— Я тридцать лет работаю, — сказала Рита. — Из них двадцать два — в реанимации. Я умею всё, что нужно, когда человека привезли.

— И?

— И я ничего не умею, когда человек за фанерной дверью, — сказала Рита. — Вот от этого у меня трясутся руки, а не от страха.

На двадцать восьмой минуте всё стихло.

Они сидели ещё сорок секунд, потому что боялись.

Потом Рита встала и открыла дверь.

В коридоре на полу сидела Лина.

Больше в коридоре не было никого.

38. Что осталось

Гермодверь за ним пошла обратно — медленно, с тем же тяжёлым звуком.

И только когда она закрылась, Лина обнаружила, что не может стоять.

Она села прямо там, где стояла.

— Числа, — сказала Молли, оказавшись рядом.

— Ноль, — сказала Лина.

— Что «ноль»?

— Ноль процентов расхода, — сказала Лина. — Я ни разу ничего не запустила.

Молли молчала.

— Ни разу, — повторила Лина. — Я двадцать восемь минут разговаривала.

Борисыч открыл глаза первым.

Он открыл их, посмотрел на пустой коридор, потом на Лину, сидящую на полу.

— Ушёл? — спросил он.

— Ушёл.

— И всё?

— И всё.

Борисыч постоял.

— Так, — сказал он. — Я двадцать минут стоял с закрытыми глазами и слушал, как в моём коридоре разговаривают двое покойников. Мне надо сесть.

Он сел прямо на порог мастерской.

39. Что было в мастерской

— Борисыч, — сказала Лина через минуту. — Что ты делал в мастерской?

— Ничего.

— Борисыч.

Он вздохнул и показал.

На верстаке стояла коробка.

Обычная, из-под чего-то, с торчащими проводами и с приваренной сбоку жестянкой.

— Что это?

— Глушилка, — сказал Борисыч. — Та, с внедорожника. Я её три часа переделывал на короткий импульс.

— Зачем?

— Затем, что если бы он подошёл ко мне, я бы её рванул, — сказал Борисыч. — Она бы дала помеху метров на пять. Секунды на две.

— И что?

— И ничего, — сказал Борисыч. — Две секунды, детка. Я старый, у меня нет двух секунд. Но пусть бы были.

Лина посмотрела на коробку.

Потом на него.

— Ты бы себя тоже накрыл, — сказала она. — У тебя «Сокол-два».

— Ага, — сказал Борисыч.

— Ты бы ослеп на два дня.

— Ага, — сказал Борисыч.

— И ты всё равно сделал.

— Ага, — сказал Борисыч. — Иди отсюда, детка. Мне надо посидеть.

40. Сборы

Собирались сорок минут.

Спорить о том, оставаться или нет, никто не стал: убежище было раскрыто, и это понимали все, включая Юлю, которая полчаса назад доказывала, что она может стоять.

— Куда? — спросил Вадим.

— К дяде Ване, — сказала Молли.

— У него подвал на двадцать метров.

— У него подвал, а под подвалом — старая насосная, — сказал Женя. — Он нам показывал восемь лет назад. Там сухо.

Собирали быстро и молча.

Рита — медицинское: криоконтейнер с двумя матрицами, регенератор, аптечки, три пакета расходников.

Борисыч — инструмент и протез, завёрнутый в белую салфетку.

Молли — то, что она собирала всегда, и Лина не смотрела.

Вадим и Юля — еду.

Близнецы — свои рюкзаки, которые у них, как выяснилось, стояли собранные с первого дня.

— Вы их не разбирали? — спросила Лина.

— Мы их не разбирали восемь лет, — сказала Жанна.

41. Оранжерея

Нюх не собирался.

Лина нашла его в шестом зале, в оранжерее.

Лампы были выключены — он сам их выключил час назад, — и в темноте зелень пахла в два раза сильнее.

Он стоял между стеллажами и трогал листья.

— Нюх.

— Иду.

— Вы не идёте.

— Иду, — сказал Нюх.

Он не двинулся.

Лина подошла и встала рядом.

— Сколько их? — спросила она.

— Двести кустов салата, — сказал Нюх. — Девяносто шпината. Базилик — восемнадцать.

— Они умрут?

— Без ламп — за две недели, — сказал Нюх. — Без полива — за пять дней.

Лина стояла и смотрела в темноту.

— Мы вернёмся, — сказала она.

— Не вернёмся.

— Нюх.

— Девочка, — сказал Нюх. — Я тут шесть лет. Я знаю, как это бывает. Уходят на две недели, а возвращаются через восемь лет и находят чужие вещи.

Он оторвал лист базилика и растёр в пальцах.

Запах пошёл сразу — резкий, зелёный, неуместный.

— Вот, — сказал Нюх. — Понюхай.

Лина понюхала.

— Что это?

— Это базилик, — сказал Нюх. — Он ничего не должен. Он просто пахнет.

Он положил лист в карман.

— Всё, — сказал он. — Пошли.

42. Коллектор

Уходили через дренаж — ту самую трубу, о которой Молли говорила ещё в первый день и в которую до сих пор никто не лазил.

Труба была метр двадцать.

Идти в ней можно было только согнувшись, а Лина в корсете согнуться не могла.

— Ползком, — сказала Рита.

— Она не может ползком!

— Она может на четвереньках, — сказала Рита. — Медленно, с остановками. Триста метров.

— Триста?!

— Двести восемьдесят, — сказал Нюх. — Я мерил.

Двести восемьдесят метров на четвереньках в корсете Лина запомнила надолго.

Труба была бетонная, старая, с наростами на швах.

По дну шла вода — сантиметра три, холодная, и через сорок метров руки перестали чувствоваться.

Пахло сыростью и железом.

Впереди светил фонарь Молли — красным, потому что Борисыч не зря объяснял про красный фильтр.

— Числа, — сказала Рита сзади.

— Восемь, — сказала Лина.

— По десятибалльной?

— По десятибалльной.

— Врёшь.

— Шесть, — сказала Лина.

— Уже лучше, — сказала Рита.

На двухсотом метре Лина остановилась.

— Что? — сказала Молли.

— Ничего.

— Лёд.

— Я думаю, — сказала Лина.

— Ты ползёшь по трубе на четвереньках.

— Одно другому не мешает, — сказала Лина.

«Скайдайн».

— Тут.

«Он не сдал заказ».

— Он сказал, что не сдаст.

«Он мог соврать».

— Мог, — сказал Скайдайн.

«Но не соврал».

— Малявка, я его знал восемь лет, — сказал Скайдайн. — Аркадий не врал никогда. Это была его главная профессиональная черта и, по-моему, главная причина, по которой его убили.

43. Наверху

Вышли они у станции — не в самой станции, а у вентиляционного киоска в трёхстах метрах, за гаражами.

Наверху была ночь.

Три часа десять минут.

Воздух после трубы показался тёплым, хотя было плюс четыре.

Лина легла прямо на землю — на сухую прошлогоднюю траву у забора — и минуты две просто лежала.

— Встань, — сказала Рита.

— Сейчас.

— Земля холодная.

— Сейчас, — сказала Лина.

Рита села рядом.

— Ладно, — сказала она. — Полторы минуты.

Над ними было небо.

Не чёрное — оранжевое от городской подсветки, с редкими звёздами, которые пробивались.

Лина считала.

Семь.

— Скайдайн.

— М?

— Семь звёзд.

— Я вижу твоими глазами, малявка. Восемь.

— Где восьмая?

— Левее той, которая ярче всех. Она мигает, потому что это не звезда, а самолёт.

— Значит, семь.

— Значит, семь, — согласился Скайдайн.

44. Дядя Ваня

Дядя Ваня открыл на четвёртый стук.

Он был в майке и в трениках, с всклокоченной седой щетиной, и в руке у него была кружка.

Он посмотрел на девятерых человек, стоящих у его подвала в три часа ночи, мокрых по пояс и с рюкзаками.

— Ага, — сказал он.

— Здравствуйте, — сказала Лина.

— Здорово, — сказал дядя Ваня. — Заходите. Ноги вытрите, у меня чисто.

Он не спросил ничего.

Ни «что случилось», ни «за вами шли», ни «надолго ли».

Он открыл дверь шире, включил свет, поставил чайник и пошёл разгребать угол под матрасы.

Только через двадцать минут, когда все расселись и получили по кружке, он сказал:

— Ну, рассказывайте.

45. Как рассказывали

Рассказывали долго.

Начала Молли — коротко и по делу. Потом Борисыч перебил и рассказал про дым в дверях. Потом Жанна рассказала про двоих, которых видела она. Потом Женя поправил, что их было не двое, а один и его отражение.

Дядя Ваня слушал молча.

Он только один раз перебил.

— Стоп, — сказал он. — Кто видел настоящего?

— Я, — сказала Лина.

— Почему ты?

— У меня нет оптического импланта, — сказала Лина. — У всех есть, у меня нет.

Дядя Ваня поставил кружку.

— Ага, — сказал он.

— Что «ага»? — спросила Молли.

— Ничего, — сказал дядя Ваня. — Просто я сорок лет ставил людям железки и первый раз слышу историю, в которой человек выиграл потому, что у него чего-то нет.

Он посмотрел на Лину.

— Запомни это, детка, — сказал он. — Это в жизни бывает раза три.

46. Что сказала Молли

Разбор Молли устроила под утро, в шесть, когда все уже валились.

Он был короткий.

— Ты не запустила ни одного скрипта, — сказала она.

— Не запустила.

— За двадцать восемь минут.

— За двадцать восемь минут.

— И он ушёл.

— И он ушёл.

Молли смотрела на неё через зеркальные линзы.

— Я тридцать лет работаю, — сказала она. — Я не знаю, что с этим делать.

— В смысле?

— В смысле, я не знаю, чему тебя после такого учить, — сказала Молли. — Всё, что я умею, начинается с того, что кто-то кого-то трогает.

47. Ночь у дяди Вани

Спали на полу.

Матрасов было четыре, людей — девять, и дядя Ваня отдал свою кровать Юле, потому что «у тебя шов, а у меня спина, спина потерпит».

Лина легла у стены, рядом с Молли.

Над ней была полка.

На полке сидел Толик — робот-пылесос с треснувшим корпусом и наклейкой «БОЕВАЯ ЕДИНИЦА № 1».

«Скайдайн».

— Тут.

«Он вернётся?»

— Не знаю, — сказал Скайдайн.

«А ты бы вернулся?»

Скайдайн ответил не сразу.

— Я бы вернулся, — сказал он. — Но не за тобой.

«А за чем?»

— За разговором, — сказал Скайдайн. — Малявка, ты понимаешь, что сегодня произошло?

«Что?»

— Он двенадцать лет ни с кем не разговаривал, — сказал Скайдайн. — Как и я. И сегодня он тридцать минут говорил с человеком, который его слушал.

Лина лежала и смотрела в темноту.

«Сергей».

— Что «Сергей»?

«Семьдесят семь дней».

— Семьдесят семь, — сказал Скайдайн. — Плюс-минус десять.

«У него дочь одиннадцати лет».

— Да.

«Мы можем что-нибудь сделать?»

— Нет, — сказал Скайдайн. — Малявка, я тебе честно: обкорнать конструкт до тридцати процентов невозможно. Я это сказал бы сразу, если бы ты не говорила так убедительно.

«То есть я врала?»

— Ты предлагала невозможное, — сказал Скайдайн. — Это не одно и то же.

Лина закрыла глаза.

«А что тогда было?»

— А тогда было вот что, — сказал Скайдайн. — Ты за двадцать восемь минут сделала одну вещь: заставила его посчитать вслух, сколько стоит его жизнь для другого человека.

«И что?»

— И он ушёл, — сказал Скайдайн. — Малявка, за этим и уходят.

Она полежала.

«Скайдайн».

— М?

«Двести три».

— Что «двести три»?

«Дней до пятнадцатого ноября, — сказала Лина. — Вчера было двести четыре».

Скайдайн издал звук.

— Ты правда считаешь.

«Я всё считаю».

— Считать?

«Считай».

И он начал.

Один. Два. Три.

Она уснула на двенадцатом.