Мир отомэ-игр тяжёл для списанного Корректировщика (гет)

Девочка стоит в коридоре, и тяжёлая деревянная дверь лазарета щёлкает за её спиной. Она кусает внутреннюю сторону щеки, наказывая себя острым уколом боли, чтобы слёзы, собирающиеся в её глазах, не проступили.

Рядом с ней стоит её старший брат. Он выглядит измотанным, плечи у него опущены под тяжестью прожитого дня.

Он кладёт руку девочке на плечо.

— Он жив, — тихо говорит старший брат. — Это главное.

Девочка резким движением сбрасывает его руку.

— Он дурак, — огрызается она. — Глупый, безрассудный дурак, который вообще ни о чём не думает!

Девочка глубоко вдыхает, её злость отчаянно маскирует тот ужас, который она не знает, как выразить словами.

Насколько девочка помнила, её младший брат всегда был постоянной, неизменной частью её жизни.

Когда девочка была младше, она видела в нём лишь удобного слабохарактерного мальчишку.

Он был парнишкой, которым она могла помыкать как угодно. Он жаловался, волочил ноги, но в конце концов всегда уступал её требованиям.

Она думала, что так всё и должно быть. Естественный порядок их маленького, ничем не примечательного мирка в сельской глуши.

До одного дня.

Девочка помнит дождь.

Ей было скучно, как детям часто бывает скучно в дождливые дни, и она пошла искать брата, чтобы потребовать какого-нибудь развлечения. Игры, может быть, или истории, или просто кого-то, кого можно донимать, пока снова не выйдет солнце.

Она нашла брата сидящим в одиночестве, глядящим из окна на далёкий серый горизонт.

Но что-то было не так. Словно брата, которого она знала, больше там не было.

Девочка тогда была слишком мала, чтобы обрисовать словами для того, что видела. Она знала лишь, что его глаза смотрят не на мир перед ним. Они были прикованы к чему-то другому, чему-то далёкому и недостижимому, куда-то, куда она не могла последовать.

Девочке это не понравилось.

Она не понимала, почему ей это не понравилось. Просто её брат странно себя вёл, сидел у окна и ничего не делал. Не было никакой понятной причины для странного колючего ощущения, ползущего вверх по её затылку, никакого логического объяснения внезапной сдавленности в её глазах, которая необъяснимо походила на начало слёз.

Поэтому она сделала то, что всегда делала, когда что-то заставляло её чувствовать себя неуютно.

Она затопала к нему. Повысила голос. В этот раз была особенно требовательной, приказывая ему принести какую-то пустяковину, обратить на неё внимание, стать тем братом, которого она узнавала.

— Что ты просто сидишь тут?! — громко закричала она, подступая к нему, уперев руки в бока. — Мне скучно! Иди играть со мной!

И брат отвернулся от окна, и то выражение исчезло. Вместо него появилась знакомая кривая улыбка, та самая, от которой уголки его глаз морщились и он снова выглядел тем же слабохарактерным братом, которого она всегда знала.

— Ладно, ладно, — сказал он тогда, спуская ноги с подоконника. — Чего сегодня желает принцесса?

И на этом всё закончилось.

После того дня девочка больше ни разу не ловила брата с таким лицом.

Но девочка взяла за привычку донимать брата всякий раз, когда находила его одного. Она говорила себе, что это просто её право старшей сестры, что он всего лишь ленивый мальчишка, которым нужно командовать.

Но глубоко внутри девочка знала правду. Она делала это потому, что до ужаса боялась снова увидеть тот пустой взгляд.

А сегодня этот страх почти подтвердился:

С её братом что-то не так.

Он без колебаний бросился в то пекло, а теперь, лёжа на больничной койке, обмотанный бинтами, беззаботно шутил об этом.

Словно то, будет он жить или умрёт, его не особо волновало.

Словно он всё ещё принадлежал тому далёкому месту за окном.

— Этот придурок, — шипит девочка, глядя ни на кого конкретно.

Она проводит рукой по лицу, стирая случайную слезу прежде, чем старший брат успеет её увидеть.

Она не даст ему сгинуть.

Если он снова начнёт уплывать в то пустое место, она снова вытащит его оттуда.

Завтра она накричит на него.

Потребует, чтобы он был осторожен.

Заставит его смотреть на неё, раздражаться из-за неё, оставаться.

Потому что это единственный способ, который она знает.

* * *

Мальчик лежит в безупречной постели королевского лазарета, толстые льняные простыни натянуты до его груди.

Он смотрит на украшенный потолок, и тишина комнаты не даёт никакого отвлечения от тупой боли в его избитом теле.

Мальчик не жалеет, что встал на пути опасности. Он знает, что поступил правильно.

Но, лёжа в тихом послевкусии, мальчик задаётся вопросом: были ли его действия по-настоящему храбрыми или просто очень, очень глупыми.

Дверь открывается без стука.

Мать мальчика, королева, входит внутрь, и мальчик инстинктивно выпрямляет осанку у изголовья, несмотря на острый копьеподобный укол боли, пронзивший его живот.

Мальчик готовится к неизбежному выговору. Или хуже — к разочарованию в её глазах. Он ждал этого с того самого момента, как очнулся.

Но королева не повышает голос. Не вздыхает с аристократическим презрением.

Вместо этого она подходит к его постели и без единого слова бросает ему на колени толстую перевязанную стопку пергамента.

Мальчик моргает, его удивила тяжесть свёртка, упавшего ему на бёдра. Он смотрит вниз, на него, затем снова на мать.

Королева ничего не говорит. Просто занимает стул рядом с кроватью, складывает руки на коленях и ждёт.

После долгого, растерянного мгновения мальчик берёт бумаги и начинает читать.

Первая страница покрыта точным, изящным почерком его матери. Плотные строки текста, на полях — пометки с датами, именами и числами. Вверху, дважды подчёркнутый, стоит один заголовок:

«О препятствиях для власти Короны в Королевстве Холфорт.»

Мальчик хмурится и начинает читать.

Мальчик читает долго.

Королевство Холфорт, объясняли записи, на самом деле не управлялось короной. Его удерживал баланс сил между великими домами.

Это был тупик. Идеальный, самоподдерживающийся тупик, в котором даже самые могущественные дома оказывались заперты.

Глаза мальчика замедляются на следующих страницах.

Проекты реформ. Годы проектов. Налоговые изменения. Военная реструктуризация. Земельная политика.

Всё застопорено.

Не потому, что они были плохими.

А потому что никто не мог позволить Короне стать сильнее.

Он смотрит на мать, которая всё это время терпеливо сидела в тишине.

— Ты всё это знала, — говорит мальчик, и в его голосе звучит почти укор. — Ты знала, что система сломана. Почему ты не попыталась её исправить?

Королева некоторое время смотрит на мальчика.

— Когда-то это тоже было моей целью, — просто отвечает она. — До того, как я осознала реалии этого королевства. У двора нет практического способа провести хоть сколько-нибудь значимую реформу. У нас нет настоящего средства сдерживания против объединённой мощи крупных домов.

Она ненадолго замолкает.

— Потому что система не сломана, Юлий. Она работает ровно так, как задумывалась. Каждая фракция держит нож у горла другой, гарантируя, что ни одна сила никогда не сможет накопить достаточно власти, чтобы нарушить их автономию. И именно поэтому проводить изменения так трудно.

Она указывает на бумаги.

— Я собиралась научить тебя всему этому, — продолжает она, и её тон смягчается материнским сожалением. — Когда ты впервые начал задавать вопросы, я хотела подготовить тебя. Но прежде чем я успела передать тебе правду, ты ушёл и начал действовать сам.

Мальчик опускает взгляд на листы бумаги. Тяжесть его недавнего бунта внезапно ощущается гораздо меньше как праведный крестовый поход и гораздо больше — как слепая детская истерика, сломавшая хрупкий механизм.

— Есть ещё кое-что, что ты должен понять, — добавляет королева, и тон её становится осторожнее. — Твой брак с Домом Редгрейв должен был дать двору движущую силу, необходимую для проведения этих реформ. Влияние герцога не имеет равных. Вместе вы могли бы принести королевству перемены.

Она замолкает, позволяя тяжёлой тишине заполнить пространство между ними.

— Но теперь... учитывая нынешнюю ситуацию, я больше не уверена, что твоя помолвка с Анжеликой сохранится.

Мальчик вздрагивает.

Мальчик долго сидит молча после того, как мать заканчивает говорить. Бумаги тяжело лежат у него на коленях, вес пятнадцати лет провалившихся реформ давит на его перевязанные рёбра.

Мальчик думает о дуэли. Думает о девушке, которую пытался защитить, и о грандиозном публичном отвержении своей невесты. Он верил, что нанёс праведный удар по продажной знати, но на самом деле лишь расколол тот единственный союз, способный отстроить королевство. Его неповиновение стоило Короне её величайшего оружия.

Он смотрит на свои руки, шестерёнки в его голове лихорадочно вращаются. Он не может отменить прошлое. Не может забрать сказанные слова и не может стереть из истории публичное зрелище, которое устроил.

Но мальчик всегда обладал упрямым, ослепляющим оптимизмом.

Он поднимает голову, и новая мысль укореняется в плодородной почве его отчаяния.

— Матушка, — спрашивает мальчик, и голос его становится ровнее, когда искра возвращается в его глаза. — Если я возвышу дворянина, который согласен с моими идеалами... Если я смогу помочь тому, кто разделяет моё видение, получить значительную власть... этого будет достаточно?

Мать долго его изучает. Она видит отчаянную надежду, острую потребность исправить то, что он сломал.

— Это стало бы началом, — осторожно отвечает она.

Разум мальчика несётся вскачь. Ему нужен поборник, защитник, чемпион. Ему нужен кто-то с достаточной силой, чтобы выступить против устоявшихся домов, но не связанный их древними обидами. Кто-то, кто понимает необходимость поступать правильно, невзирая на политическую цену.

И есть ровно один человек, о котором мальчик может подумать.

Парнишка, обладающий мудростью далеко не по годам. Парнишка, понимающий тяжкое бремя правильных поступков.

Тогда казалось совершенно естественным, что в итоге они окажутся на одном пути.

Всё, что мальчику нужно было сделать: дать лучшему другу площадку, на которой тот сможет стоять.

— Я думаю, — говорит мальчик, и его улыбка чуть расширяется, — я знаю, с чего начать.

Королева смотрит на выражение лица его сына и узнаёт его мгновенно.

Это то же выражение, что когда-то носила она сама, в первые дни своего брака, когда ещё верила, что хорошего плана и готового сердца достаточно, чтобы изменить мир.

Она не говорит мальчику, что его план провалится. Не говорит ему, что дорога впереди куда жестче, чем он способен себе представить. Не говорит, что королевство ломало мужчин и женщин лучше него.

Вместо этого она протягивает руку и мягко забирает стопку бумаг с его коленей.

— Тогда учись, — просто говорит она. — И в следующий раз поговори со мной, прежде чем вызывать кого-то на дуэль.

Мальчик охотно кивает, и на краткое, мерцающее мгновение королева видит не наследного принца, не наследника престола, не политический актив и не символ династической преемственности, а просто своего сына.

Она позволяет себе один миг тепла. Затем встаёт, разглаживает юбку и идёт к двери.

Мальчик смотрит ей вслед, уже перебирая планы в голове, уже составляя письмо, которое напишет дорогому другу в тот самый миг, когда целители позволят ему держать перо.