Вне компетенции: неучтенные переменные (джен)

После моего рассказа об Уизли в кабинете Боунс воцарилось гробовое молчание. Там присутствовали Скримджер и два следователя: один из ДМП, второй — невыразимец из Отдела тайн, который вел дело Гермионы.

— Ну и семейка, — не выдержал Скримджер. — Это до чего надо было детей довести, чтобы они в Азкабан родителей готовы были упечь.

— Да, ситуация непростая. С этими двумя понятно, а остальные? — после некоторой паузы произнесла Боунс.

— Видимо, там так уже мозги промыты, что никто не видит способа им помочь, — констатировал невыразимец. — Парни поставили даже на младшей сестре крест. Хотя младших сестер обычно любят…

— Вы Джинни не видели. Там… — я махнул рукой.

— Значит, я думаю так, — решительно сказала Боунс. — Рональда и Персиваля — допросить в секретном порядке. И как можно быстрее добыть ордер на обыск в доме Уизли. Без огласки, пока у нас не будет улик. И кто знает, что будет с ними в Хогвартсе, когда все-таки новости всплывут…

— Да, тут тонкий момент. Тревис? — Скримджер обернулся к следователю ДМП.

— Сделаем все возможное. Потом понадобится изоляция. У них и правда родственников больше нет? — ответил следователь.

— Есть, Мюриэль Пруэтт. Но… — начал было я.

— Слышал, характер у нее скверный, — хмыкнул Скримджер.

— Да, — кивнула Боунс, — но все же она не жалует ни семью Артура, ни Молли. Я бы не сбрасывала ее со счетов. Но к ней особый подход нужен… Ладно, я сама над этим подумаю.

— Хорошо, мадам Боунс… Господа? — я встал. — Я могу идти? Мое присутствие тут не требуется?

— Подожди, Гарри, не уходи, — внезапно сказала Боунс. — Есть еще один щекотливый вопрос.

Она достала из ящика стола какой-то пергамент.

— Гарри. Рубеус Хагрид, бывший лесничий Хогвартса, буквально умоляет о встрече с тобой. Раньше он вообще ничего не просил. Но сейчас… Чуть ли не каждый день передает сообщения.

— Чего это он? —

Это было удивительно.

— Никто не знает. Но… Я точно могу сказать, что с Дамблдором это не связано. Контактов между ними нет — за этим следят. Все же Хагрид содержится в крыле, где дементоры прислуживают, другим туда хода нет. В том числе и надзирателям Дамблдора. Передача сообщений исключена. Дамблдор, конечно, тоже постоянно просит встречи, но это ты знаешь.

Это действительно было так, но я еще летом заявил, что встречаться с ним не намерен, и все просьбы просил игнорировать. Но Хагрид…

Вопросы насчет событий до моего появления в этом мире продолжали накапливаться. Тут и намеки Кармен о «крике о помощи во вселенную», и странное замечание Рона о том, что я (точнее, «тот» Гарри) выглядел слишком испуганным… Нет, надо узнать об этом получше. Но сначала, наверное, лучше расспросить Гермиону — подтвердит ли она слова Рона, прежде чем идти к Хагриду…

— Ладно. Но… послезавтра, если возможно. Завтра у меня дела. Сообщите ему, что я встречусь с ним.

— Хорошо. — Боунс решительно свернула пергамент. — Послезавтра в десять утра явись в Министерство. Отправишься в Азкабан отсюда, через мой камин.

Я встал и посмотрел на невыразимца.

— Сэр, я могу с вами поговорить? Наедине?

— Конечно. Я провожу вас к каминам. — Невыразимец встал и, извинившись, пошел со мной.

Невыразимцы практически не отличались один от другого. Они носили одинаковые серые мантии, всегда с поднятым капюшоном, лиц практически не показывали. Представлялись всегда не своими именами: мистер Смит, Джонс или какой-нибудь Ричардс. Различить их можно было только по поведению — тут им, видимо, разрешено было допускать вольности. Невыразимец, который исследовал артефакт в доме Дурслей, был по повадкам похож на ученого или, скорее, ювелира. Тот, что извлекал крестраж, был хамоватый и развязный. Этот же мне почему-то напомнил священника. Говорил он тихим, приятным голосом. Вроде как он был из тех, кого в Отделе тайн называли «мозгоправами», то есть из тех, кто работал с последствиями влияния на разум.

— Скажите, мистер…

— Смит. Называйте меня Смит. Как я понял, вы завтра собираетесь посетить мисс Грейнджер? — спросил невыразимец.

— Да. Какое у нее состояние? О чем можно говорить, о чем не следует? Как я понял, вы тоже принимали участие в ее реабилитации?

— Принимал, и самое активное. Тут нужна была очень тонкая работа. В Мунго хорошие врачи, но тут случай был уникальный, кроме того, требовалось, помимо восстановления, вести и следствие.

— Так какие ваши рекомендации?

— Мисс Грейнджер довольно быстро восстанавливается, подтверждая из всех наших прогнозов самые смелые и оптимистичные. Особенно когда мы создали комфортную для нее среду, а именно дали ей возможность читать и самостоятельно учиться. Структурирование помогло восстановлению. Так что с ментальным здоровьем все хорошо, как и с эмоциональной устойчивостью. И вот тут я вам дам необычную рекомендацию. Слушайте и запоминайте.

— Я весь во внимании.

— Обычно после подобных потрясений рекомендуют не раскрывать правду и не говорить слишком много, чтобы не травмировать. Но с мисс Грейнджер не тот случай. Сейчас у нее идет процесс структурирования наведенных ложных и подавленных настоящих воспоминаний и мыслей. И это надо поддержать, особенно структурирование настоящих воспоминаний. Проще говоря, не бойтесь говорить ей правду, неважно, что она у вас спросит. Не бойтесь ее чем-то травмировать — в этом состоянии ей правда не повредит. А что повредит, так это если вы будете с ней неискренни, откажетесь что-то раскрывать, прикрываясь «заботой о здоровье».

— Я кажется понял. Она сейчас хочет слышать правду, и от этого ей будет только легче, а излишнюю заботу воспримет как оскорбление?

— Именно! — кивнул невыразимец. — Вы поняли совершенно правильно. Так что отвечайте правдиво на все ее вопросы. Нужно, чтобы у нее в голове возникла ясная картина, а ложь была навсегда помечена как ложь.

Мы уже прошли по Атриуму к каминам, где один был перекрыт аврорами. Это был временно открытый камин из Хогвартса, поскольку я покидал школу по запросу Министерства. Едва я подошел, авроры расступились. Я вошел в камин, зачерпнул летучего пороха и бросил на себя сверху. При прямой настройке говорить местоположение не требовалось. Спустя миг я из камина в кабинете Макгоннагал. Директор уже ждала меня. Надо сказать, после того разноса в начале года она боялась даже косо посмотреть в мою сторону. Видимо, Дамблдор приказал ей притупить мою бдительность и вести себя максимально вежливо.

— Это вам, — протянул я ей конверт, — от Боунс.

— Спасибо, мистер Поттер, — сказала она и, проведя несколько раз палочкой над камином, закрыла доступ.

Я пошел к выходу, но все же не удержался и обернулся: она спешно разрывала конверт, пробежала глазами и… тяжело вздохнула. Даже через комнату я уловил волны разочарования и негодования. Я лишь усмехнулся.

Я догадывался о содержании того письма. Его мне отдала Боунс перед самым началом разговора об Уизли с просьбой передать лично в руки. Это был уже тянущийся полгода спор между МакГонагалл и Министерством о доступе в кабинет директора. После ареста Дамблдора там все лето и до конца октября работали специалисты из Отдела тайн, изучая и каталогизируя многочисленные приборы в кабинете, а также снимали наложенные им чары.

И хоть кабинет был очищен — кроме мебели и портретов прежних директоров там не осталось ничего, — МакГонагалл все равно по каким-то причинам не давали туда доступ. Она вынуждена была работать из своего старого кабинета, который даже на кабинет заместителя не годился — это был именно деканский кабинет. Но она не оставляла попыток и постоянно посылала в Министерство запросы, которые постоянно отклонялись, несмотря на то что с ноября там уже никто не работал и кабинет стоял пустой и опечатанный. И МакГонагалл это очень злило. То что она не занимала директорский кабинет не добавляло ей авторитета ни среди преподавателей, ни среди учеников. Некоторые острословы даже дали ей прозвище «Полудиректор».

Я не спеша прошел к кабинету ЗОТИ.

— О, мистер Поттер, проходите, мы как раз начали разбирать параграф восемьдесят девять, — как всегда, заулыбался Локхарт. — Мисс Патил, продолжайте зачитывать.

Я прошел к своей привычной первой парте, где сидел Кайнэ.

— Ну что тут? — спросил я, раскладывая книги, пергамент и перья.

— Скукота, — проговорил Кайнэ, — даже мел ни разу не уронил.

— Смена Бинсу растет, — печально заметил я.

История магии была первой парой на следующий день, поэтому я снова отлучился и отправился в больницу святого Мунго.

Гермиона, надо сказать, выглядела хорошо, хотя и немного усталой. Рядом с кроватью стояла внушительная стопка книг и несколько подшивок «Пророка». Сначала Гермиона улыбнулась, когда увидела меня.

— Привет, Гермиона, — поприветствовал я ее.

— Привет. — Но теплая улыбка тут же пропала, и лицо стало виноватым. Губы ее задрожали, и она, схватив один из пузырьков на тумбочке рядом, выпила его содержимое. Тут же вытерла глаза платком.

— Это… если приступ. Я уже устала рыдать. Попросила дать хоть что-то, что предотвращает это, — объяснила она и вздохнула.

— Слушай, если тебе тяжело…

— Нет, — решительно сказала она. В глазах ее все же блеснули слезы. — Не уходи. Я должна тебе это сказать, иначе этот кошмар не закончится. Только выслушай и не перебивай. Ладно?

Я кивнул.

— Гарри… Я очень виновата перед тобой. Даже удивительно, что после всего этого ты… Мне сказали, что именно ты привез меня сюда, ты создал то противоядие от этого… Я ведь… — она сделала паузу, будто у нее, как говорят, ком к горлу подкатил. — Я ведь, получается, сообщница! Сообщница преступника! Я поверила ему и совершила много ужасного! И ведь иногда я понимала, что все это ужасно, но… будто бы в какой-то момент все это пропадало, и я непонятно откуда выдумывала жалкие оправдания и продолжала превозносить Дамблдора! Ты ведь… погибнуть мог. И я, и Рон… мы оказались хуже Малфоев, которых нам преподносили как зло. Хотя я… Только сейчас я поняла, насколько я весной и летом завидовала Драко! Представь — я завидовала Драко!!! Я видела, что он стал тебе более близким другом, чем я. Про Лавгуд и Арройо я молчу.

Она замолчала, отвела глаза.

— Я бы на твоем месте даже разговаривать со мной не стала. Ты…

— Гермиона… Я не ненавижу тебя, если ты хотела это сказать. Знаешь почему? Потому что я вижу, что ты все поняла и раскаиваешься.

Я взял ее за руку. Она сначала посмотрела удивленно, потом снова тепло улыбнулась.

— Спасибо, Гарри. Я вижу… И это странно, я ведь не заслуживаю такого. Мне жаль, что я не стала тебе другом. Я хотела, и не потому, что мне это приказывал Дамблдор… Ты… мне и правда нравился, и… не будь всего этого… Я думаю, мы могли бы подружиться. Как ты думаешь?

— Конечно, могли бы, — улыбнулся я.

— Помнишь, как мы чай тогда пили перед Хэллоуином? Тогда на улице? У огонька в банке?

— Да, — кивнул я. — Наверное, последний момент, когда мы разговаривали нормально. Без… всего этого. Я только одно хочу спросить. Ты ответишь?

— Да. Спрашивай. Я расскажу все.

— Почему? Почему ты в это ввязалась? Какая была причина?

Гермиона вздохнула, посмотрев не на меня, а куда-то вперед. Затем снова обернулась ко мне.

— Это… долго рассказывать. Если у тебя есть время.

— Время есть. Расскажи все, что считаешь нужным.

— Хорошо. Это еще до Хогвартса началось. Летом прошлого года. В конце июня…

Она рассказала все. Как еще с лета прошлого года к ним приходил Дамблдор, как рассыпался в комплиментах в адрес Гермионы, как интригующе рассказывал о «Великой Миссии», «избранном», «пророчестве». Также Гермиона подтвердила и то, что они наблюдали за мной в Косом переулке.

— Мне почему-то тогда тебя особенно жаль было. Ты выглядел таким несчастным, будто расплачешься сейчас. Я не понимала почему. Ведь в Косом переулке так интересно! Я так радовалась, когда впервые попала сюда. Наверное, поэтому я тогда тебя не узнала в поезде. Ты и правда будто другим человеком стал.

Добавив это в копилку сведений о «настоящем Гарри», я попросил ее продолжить. Оказалось, что Дамблдор обещал ей протекцию в будущем. По его мнению, у Гермионы были все возможности построить головокружительную карьеру в магическом сообществе и, возможно, даже стать министром.

— Он так красиво и убедительно рассказывал… Трудно было устоять, — сокрушалась она.

Интересно было из ее уст слушать и то, как постоянно корректировался план, как придумывались новые безумные идеи. Гермиона во время рассказа часто делала паузы: прояснившаяся от действия зелий память добавляла новые фрагменты, которые она не считала важными. Например, как он становился все более раздражительным, иной раз позволял себе ругательства, пеняя как на тупость Рона, так и на мою «упертость». И если до этого в ее памяти Дамблдор мягко говорил про «не слишком быструю сообразительность» Рона, то теперь Гермиона вспоминала, что он напрямую и при ней называл его «тупицей» и «дураком», а меня — «упертым бараном».

События лета, особенно двух недель у Уизли, она вспоминала с содроганием.

— Я не понимаю, как я могла быть такой дурой! Я ведь видела, что они всей семьей издеваются над Роном! Как миссис Уизли, не скрываясь, добавляла зелья в кексы, которые она хотела послать как подарок на день рождения! И… будто что-то во мне говорило: все в порядке, так и должно быть! Рон заслужил, а зелья во благо, чтобы, как говорила миссис Уизли, ты вспомнил, где твой дом и где твои настоящие друзья! Хотя как ты мог вспомнить, если ни разу не бывал в Норе и даже со мной не дружил прям близко. Не говоря уже про Рона! Это… было как во сне! Только сейчас я все вспоминаю — и не понимаю, как все это терпела и молчала. И хуже — была согласна!

Кроме того, Гермиона подтвердила и то, что не раз повторял Снейп: после ареста связь была только через Кингсли и Артура Уизли, и Дамблдор свои распоряжения передавал лично каждому, не посвящая всех в общую идею. У Гермионы было задание сидеть тихо, восстанавливать репутацию, не контактировать ни с кем из Уизли в школе и собирать информацию обо мне. И тоже — максимально не привлекая внимания. Чтобы ни у кого и мыслей не было, что «Грейнджер что-то вынюхивает».

— Но я… Я не посылала чего-то, чего не знали все остальные. Ну разве секрет для кого-то, что ты очень дружишь с Лавгуд и Арройо и вы часто куда-то пропадаете? Или то, что ты регулярно общаешься с Малфоем, Ноттом и Гринграсс? — говорила Гермиона.

Про планы Джинни Гермиона знала мало.

— Джинни постоянно бахвалилась, что «все продумала», что «Поттер будет наш», что «она не такая тупая, как Рон» и что «Рождество ты будешь в Норе отмечать, со всеми». Ну и к квиддичу ее Фред и Джордж тренировали. А мне она говорила: «Не переживай, Герми, не одна ты такая умная. Я все придумала, тебе все знать не нужно. Кроме того, что готовься снова дружить с Поттером». Хотя я видела, что она часто получает личные послания от Дамблдора. А мне было только одно. И все.

Весь ее рассказ я как мог прислушивался к Силе, считывал эмоции. Было очень тяжело — все-таки я не эмпат. Но даже того, что я чувствовал, хватало, чтобы понять главное — она не врала. Совсем. Ни разу. Казалось, после лечения правда сама прет, будто поток горной реки. И она ждала хоть кого-то, кому можно открыть все! Но росло и некоторое беспокойство, и даже страх. Этого я понять не мог — чего она боялась? И наконец она задала вопрос, который, видимо, ее мучил все сильнее.

— Гарри, что теперь будет? Ведь… Нельзя все так оставлять? Они все поймут и… Что мне делать теперь?

— Значит так. Следователь из Отдела тайн уже задавал тебе вопросы?

— Да. И… Я рассказала. Мне пришлось, Гарри. Но я не все прямо рассказала. Только то, как меня подталкивали к дружбе с тобой и с Уизли. Я… просто еще много лишнего сказала во время истерик, кричала, что я виновата, что я предала тебя, и все такое. И следователь уточнял все это. Но Уизли… они же ужасные люди! И они не наказаны, они все еще на свободе! Что же…

— Подожди, — остановил я ее. — Значит так. Следователю говори все, что посчитаешь нужным. Про Уизли особенно — на них много указывает, и они не уйдут от ответственности. Но пока расследование секретное, обнародовано все будет, когда придет время. А оно скоро придет, поверь. Когда вернешься в Хогвартс — веди себя как раньше. Не контактируй с Уизли, ссылаясь на приказ Дамблдора о конспирации. Будут требовать отчеты — говори то же, что и раньше. Ничего нового не узнала, все по-прежнему, на Когтеварне на меня смотрят косо, я стараюсь не вызывать подозрений.

Гермиона кивала, слушая меня.

— Но, Гарри… долго так придется? Я же не могу…

— Нет, скоро это закончится. Возможно, в ближайший месяц-два. Когда следственная группа соберет достаточно улик, будет громкое дело против Уизли. И тогда тебе можно будет ничего не бояться. Дамблдор из Азкабана не выйдет. А кроме Уизли у тебя других каналов связи, как я понял, нет?

— Нет. Мне, конечно, рассказывали про Орден Феникса, но… Я никогда не видела других членов Ордена. Я даже не знаю их имен. Я только один раз слышала, как мистер Уизли говорил: «Дамблдор сказал, собираем всю старую гвардию». Но кто они и где собирались — я не знаю. А все попытки узнать довольно грубо пресекала миссис Уизли, говоря, что «пока рано».

— За две недели, что ты у них была, никто не приходил к Уизли?

— Нет.

— Даже Кингсли?

— Нет, его не было, хотя его имя я часто слышала.

Некоторое время мы молчали.

— Гарри. Я тебе рассказала все. И… Ты не… — она все же не решилась что-то сказать и, видимо, судорожно пыталась выразить мысль по-другому. — Ты добрее, чем я думала. Я думала, ты будешь зол на меня, назовешь предательницей, манипуляторшей и тому подобное…

— Я же вижу, что сожалеешь о том, что делала. Если бы ты была до сих пор уверена в правоте Дамблдора и говорила, что не жалеешь о содеянном, и что все было для моего блага…

— Нет! — твердо заявила она, сжав кулаки. — Все это было чудовищно. Я последней дурой себя чувствую, что поверила и даже участвовала в затеях Дамблдора.

Она закрыла глаза и замотала головой.

— Я ведь летом тебя даже злодеем считала. Даже думала, что Малфои из тебя нового Сам-Знаешь-Кого хотят сделать! В насмешку!

— Опять Малфои, — не удержался от улыбки я. — Во всем виноваты злые Малфои. Хочешь совсем неожиданный факт? Хоть они и мои опекуны, я у них даже не живу!

И тут Гермиона впервые за все время по-настоящему удивилась.

— Что? Но те фото в газете, где ты у них, и…

— Я у них только три недели жил. У меня свой дом есть.

— Но он же разрушен, и там мемориал…

— Нет, не тот, что в Годриковой Лощине. И не у Дурслей, которым наверняка стерли память обо мне. Нет, это настоящий дом, где жили многие поколения Поттеров. И существование которого Дамблдор старался скрыть.

— Почему?

— Потому что там много такого, чего бывший «великий волшебник современности» боится как огня. Настоящие документы, воспоминания, живые портреты предков, которые сохранили подлинные воспоминания о подноготной Дамблдора. То, что он много лет пытался перекрыть красивыми легендами. Поэтому я не верил Дамблдору. Я обнаружил дом даже раньше, чем подружился с Драко.

— Раньше? Так, значит, не Малфои тебя подбивали?

— Да ты все про Малфоев… — я даже руками всплеснул. — Оставь уже их в покое! Они появились гораздо позже, чем я вообще понял, что вокруг меня творится нездоровая канитель.

Дальше уже пришлось говорить мне. Я, следуя рекомендациям невыразимца, решил открыть ей часть правды. Как еще тогда заметил подозрительные попытки Уизли навязаться мне, как чувствовал легилименцию, как нашел информацию про имущество семьи, а потом и сам дом, как заметил, что меня травят зельями, как создал антидоты под руководством живого портрета Флимонта Поттера. Рассказал, почему меня не могли найти в начале лета, как оказался у Лавгудов, а потом и у Малфоев. Снова пришлось рассказать про артефакт ментального подавления у Дурслей.

— Уизли были уверены, что это сфабриковано Малфоями и артефакт подбросили…

— Артефакт был изъят Отделом тайн и изучен вдоль и поперек. И поверь — там тоже полно людей, которые все еще подозрительно относятся к Люциусу Малфою и не упустили бы возможности обвинить его, если бы нашли хоть малейшее доказательство его причастности. Лично Скримджер и Боунс курировали мое дело. Думаешь, и они на взятках у Малфоя сидят? Он влиятелен, но не всемогущ.

Было видно, что Гермиона задумывается, видимо, заново выстраивая в голове картину мира.

— Знаешь… Я по нескольку раз перечитываю все эти статьи про события лета — она указала на внушительные подшивки газет, — у меня голова раскалывается оттого, что это не слишком соотносится с тем, как я это запомнила. Спасибо, что рассказал. Мне теперь все понятнее.

И впервые за все время разговора она улыбнулась. И чутьем Силы я уловил от нее такое тепло, будто она была светлым адептом Силы. Что-то внутри нее обрело покой. Но… тут же я почувствовал и нарастающую грусть.

— Гарри… мне жаль, что так получилось. Я вижу, что у тебя нет ненависти ко мне. Но… мне жаль, что не будет как раньше. Как в первые полгода.

— Гермиона, — я снова взял ее за руку, — зачем цепляться за старое? Можно ведь создать что-то новое? Что не будет омрачено манипуляциями старого интригана?

— Ты думаешь… такое возможно?

— Почему нет? Мы же не враги теперь, и не по разную сторону баррикад. Кроме того… мир ведь не ограничивается мной?

— Но и другие — не ты, Гарри. Ты особенный. Только не вздумай отрицать! — с улыбкой сказала она.

— Ладно, — согласился я. — Тебе сколько еще тут? Две недели?

— Да.

— Я еще навещу тебя.

Мы тепло распрощались, и я вернулся в Хогвартс. Да, это уже была настоящая Гермиона. Та, которую я помнил по началу первого курса. Видимо, накачка началась после Хэллоуина.

Падаваны, разумеется, знали, где я был, и тоже с интересом ждали моего рассказа. Я честно рассказал им все за нашим традиционным чаепитием после тренировки.

— Так что мозги у нее прочистились, — закончил я свой рассказ.

— Она точно не врала? — спросил Кайнэ, который, как всегда, лишний раз перестраховывался.

— Нет. Я прислушивался как мог, голова даже разболелась — так напрягался. — Я отхлебнул восстанавливающего эликсира, который пил сегодня вместо чая или кофе. — Но она не врала. Перебрали с зельями, наведенной лжи оказалось слишком много.

— Мне так жаль ее было. Как ни посмотрю — она будто тонула в печали и сожалении, — проговорила Луна, посмотрев в потолок. — Мне так хотелось помочь ей, но…

— Это нужно было сделать вовремя. В правильное время. Сейчас, когда еще и дело Уизли будет раскручиваться, — идеальный момент.

— Но все равно тяжело смотреть, как кто-то страдает, — печально сказала Луна.

— Не досталось бы ей, — задумчиво проговорил Кайнэ, — если и она будет свидетелем по делу Уизли…

— Возможно, нам придется взять ее под защиту. И поговорить с Голдстейном, чтобы перестали ее…

— Да «гильдии» все равно уже на нее. С грифами не водится, сидит тихо, как мышь. — пожал плечами Кайнэ.

— Но все равно, для подстраховки нужно. Буллинг допускать нельзя. Это же дети, мало ли что им там взбредет.

— Дети, — передразнил меня Кайнэ. — А сам ты кто? Не забывай, мастер, что на вид ты не старше всех остальных.

— Да, — Луна шутливо толкнула меня в плечо, — действительно, не забывай! А Гермиона тебя, кстати, даже старше!

— Ну началось! — развел руками я.

— Да, твое ворчание началось, — Луна преувеличенно обиделась и отвернулась.

— Луна, ты сама выбрала, с кем дружить, — усмехнулся Кайнэ, — с двумя самыми ненормальными однокурсниками во всем Хогвартсе, которые прыгают по разным мирам и сражаются с космическими ужасами.

Он встал из-за стола и, проходя мимо меня, хлопнул по плечу.

— Мозгоправы из Мунго по нам плачут, — философски заметил он.

Луна повернулась к нам и улыбнулась. Затем встала и взяла меня за плечо, а Кайнэ — за руку.

— Без вас обоих я бы первая к мозгоправам в Мунго попала, а не в Хогвартс.

Мы посмеялись.

На следующий день я, как и было оговорено, отправился к Хагриду. В Азкабан я попал через специальный транспортный камин в кабинете Боунс, который имел связь с кабинетом начальника тюрьмы.

Едва я оказался в камине Азкабана, как сразу почувствовал колоссальное энергетическое давление, в котором переплелись отчаяние, страх, грусть и безнадега. Прямо перед камином стоял гигант ростом не ниже Хагрида, разве что не с такими длинными волосами и бородой. Одет он был во что-то похожее на старомодный военный сюртук черного цвета и сапоги, напоминающие пиратские ботфорты.

— Приветствую, мистер Поттер! — проговорил он громовым голосом. — Рад, безмерно рад, что заглянули. Хотя… Лучше бы вам, конечно, у нас не появляться!!!

Он посмеялся собственной шутке и даже шуточно погрозил пальцем, но потом протянул мне свою огромную руку.

— Горм Крэгстоун, — представился он. — Начальник этого прекрасного места!

Я протянул руку в ответ и как мог пожал его гигантскую пятерню.

— Приятно познакомиться.

— Давай не будем задерживаться. — Он подошел к двери и открыл ее. За дверью уже ожидал дементор. Выглядел он и правда жутко — полупризрак в черном изодранном плаще, с костлявыми руками. Но Горм, понятное дело, не удивился.

— Привели? — спросил он.

Речь дементоров была похожа на шипение, но была различима. Во всяком случае, я точно разобрал протяжное «Да».

— Вот и хорошо. Свободен. Я сам проведу посетителя.

Дементор уплыл куда-то по коридору. Горм же вернулся к столу и взял огромную волшебную палочку, больше походившую на небольшую дубинку.

— Экспекто Патронум! — гаркнул начальник так, что, кажется, задрожали все предметы в кабинете. Тут же появился красивый призрачный белый волк.

— Идите за мной и держитесь рядом с Патронусом, мистер Поттер. К нему дементоры никогда не подойдут.

Я пошел за начальником, который, казалось, вообще никого не боялся. Все дементоры, которые встречались, опасливо прижимались к стенам и, наверное, смотрели нам вслед, если бы я мог видеть их лица — за капюшонами была тьма. Мы спустились по нескольким лестницам — видимо, кабинет директора располагался в чем-то вроде башни, прошли через что-то вроде блокпоста, где тоже дежурили дементоры, и наконец вошли в сам тюремный блок, поскольку за блокпостом был длинный коридор с одинаковыми дверями с номерами. Из-за дверей слышались крики, плач, бормотание, завывания. Вдоль дверей бродили дементоры, иногда заглядывая в маленькие зарешеченные окошки в дверях.

Наконец мы подошли к двери без номера, но с табличкой «Помещение для встреч номер 3». Там у двери стоял дементор, который взмахом руки открыл замки.

— Он там. Заходи, не бойся. Я буду за дверью, так что стучи или кричи, если что. Но… Хагрид смирный. Нашему брату что дементоры… — усмехнулся он.

Стало понятно, почему именно полувеликана назначили начальником Азкабана. Только они с их здоровьем и живучестью могли противостоять темному давлению дементоров и вообще этих стен.

Я вошел. Это было небольшое помещение со столом и двумя лавками вдоль стен. Хагрид сидел на одной из них. Он был в серой тюремной робе, грустный и явно осунувшийся.

— Гарри, наконец-то! Я уж думал, не придешь ты ко мне, — проговорил он, лишь грустно подняв голову.

— Привет, Хагрид, — сказал я. Конечно, немного жаль было лесничего, но что поделать — он был глуповат и слишком предан Дамблдору.

— Я это… сам попросил встретиться. Уж не знаю, сколь я тут просижу, а хотелось хоть раз тебя увидеть. Думал — не отпустят тебя Малфои-то. Они ж за тобой смотрят теперь. Я как услыхал — не поверил. Люциус же врагом был, Пожиратель бывший… Но нет, Горм, бывало, газеты приносил, показывал. А я вижу — довольный ты там на фото, то с Лавгудом, то на суде. Ну, вижу, не держат тебя взаперти.

— Со мной все в порядке, Хагрид. Как только Дамблдор перестал… заботиться обо мне, у меня все было хорошо.

— Эх, Дамблдор… Я ж его великим человеком считал. Без него я б и раньше сюда загремел, за Арагога-то. Не слышал? В лесу живет, паук огромный. Но нет, спас меня Дамблдор, в школе оставил. А с тобой вон как… Я еще тогда думал: чего он тебя у Дурслей энтых оставил? А он говорит — нет, надо тут, защита кровная, стало быть. А потом читаю в газете — а нет защиты, еще и гадость какая-то, что на мозги плохо влияет… Недосмотрел Дамблдор. Как же так? Но как теперича спросишь. Вроде и сидит тут же, а не пускают ни меня к нему, ни его ко мне, — полувеликан грустно махнул рукой.

— Хагрид… Это все правда. Дом Дурслей исследовал Отдел тайн, и Малфои тут вообще ни при чем. Я ведь даже не у них живу.

— А где?

— В доме Поттеров. Скрытом ото всех.

— У моря, что ль?

— А ты откуда знаешь?

— Так отец твой говорил, а я упомнил. Джеймс-то рассказывал, что у них большущий дом есть, у моря. Но не любил он его. Говорит, далеко, да отец его, дед твой, с защитой перестарался — гостей толком не приведешь. Да и, говорит, портрет деда твоего, Флимонта, уж больно сварливый, надоел ему. Он и в Годрикову переехал только потому, что портрета родителя там нет. А Дамблдор говорил — не надо мальчику тот дом показывать, плохой он.

— Плохой? Это отличный дом, Хагрид. Он у моря, защищен. Дамблдор не мог войти туда, потому что Флимонт чары настроил так, что даже я или отец не могли ему дать доступ туда. И я там живу. А Дамблдор это скрывал. Как и многое. Поэтому у меня к нему есть… претензии.

— Да знаю я все это. Я читал, да и Горм рассказывал. Поначалу думал — задурили тебе злыдни голову, но вижу — нет, ты вроде на задуренного не похож. Не пустил бы тебя задуренного дом-то твой. Да и ко мне б просто так не отпустили.

«Надо же. Умеет думать, когда хочет», — возникла мысль.

— Не думал я, Гарри, что Дамблдор с тобой вот так… Тут ведь делать-то нечего, токмо думать и остается. И вот одна мне мысль покою не дает. А может, дементоры навеяли, ходят же, заглядывают. Жуть от их взглядов… Так чего я? Гарри, ты это… не пророк часом? Не было такого, вот снится тебе что-то — а оно сбывается?

Это было совсем неожиданно, и я, поначалу равнодушно слушавший грустную болтовню Хагрида, подобрался.

— А почему ты спрашиваешь?

— Дык это… Когда пришел я к тебе тем летом, с письмом-то. Ты грустный такой был, думал, бьют тебя или обижают. Но вроде целый, немного даже развеялся, когда покупать ходили тебе все. Но потом, как рассказал тебе про родителей — так ты снова поник, будто обидел я тебя. А от Олливандера как вышел — так вообще бледный как смерть. Я подумал: может, сказал тебе тот чего лишнего? Олливандер-то, он с придурью ведь. Даже сову тебе купил, белую. Думал, понравится тебе, успокоишься. Я тогда думал — ну, боишься, может, много нового увидел, узнал. А теперича вот вспоминаю все это и думаю — может, ты чего дурного увидел? Приснилось или привиделось. А я, дурачина, не сказал никому ничего. И ты, наверное, до сих пор на меня в обиде.

Опять это всплывает. Надо наконец выяснить точно. И лучшего источника, чем Хагрид, наверное, найти невозможно. Рон и Гермиона только мельком видели меня через витрину. А вот Хагрид сопровождал меня тогда долго.

— Слушай, я… плохо помню то. Я и правда сильно переживал?

— Ну да. Что, правда забыл? Особенно когда мы тебе купили-то все. В школу-то тебе через месяц еще. Тогда ты вообще белугой заревел. «Не хочу обратно к ним, там плохо…» Я едва успокоил тебя. Говорю — никто не тронет тебя там! Месяц проживешь спокойно! Но ты ни в какую! Насилу успокоил тебя. Да и спешил я, надо ж было Дамблдору камень-то отдать. А ты… Эх, надо было тебя прямо тогда к Дамблдору отвести! И сказать — чего это с ним там делают такое, что домой ехать так боится! Но не велено…

— Хагрид… Я бы хотел это посмотреть. Ты не мог бы дать это воспоминание? Ты видел или слышал про Омут памяти?

— Конечно слышал, у директора было такое. Если добудешь — дам, посмотришь. Если говоришь, не помнишь…

Но я уже бежал к двери и постучал. Начальник тюрьмы заглянул.

— Как там? Все, поговорили?

— Нет, мистер Крэгстоун. Тут, в Азкабане, есть Омут памяти? Если нет — можно как-нибудь доставить?

— Зачем доставлять? Есть и такое. У тюремного следователя, мистера Уотсона. Иной раз приходится извлекать, так как у здешних порой мозги от дементоров едут, а что-то дорасследовать надо. А что, что-то официальное или…

— Это скорее в частном порядке, если можно.

— Для вас сделаем, мистер Поттер. Эй, ты! — Начальник подозвал ближайшего дементора. — Дуй к Уотсону и чтобы все для извлечения памяти притащил. Понял?

Дементор снова прошипел что-то утвердительное и уплыл. Сам же начальник, пригнувшись, вошел в кабинет. Было видно, что с Хагридом он в хороших отношениях.

— Держишься? — спросил он Хагрида.

— Да, живу вот…

— Ничего, ты смирный. К лету выйдешь, вроде как продлевать тут твое пребывание не собираются.

Вскоре явился и тюремный следователь Уотсон, оказавшийся довольно высоким и сутулым пожилым человеком, больше походившим на бухгалтера, чем на следователя. За ним плыл дементор, каким-то образом удерживая в своих костлявых руках тяжелую чашу с рунами.

— Сюда, пожалуйста. — Он указал на стол, и дементор послушно поставил чашу.

— Огромная честь познакомиться с вами, мистер Поттер. Чарльз Уотсон, — представился следователь, протянув руку, которая не особо отличалась от руки дементора.

— Взаимно.

— Так, значит, мистер Хагрид хочет поделиться воспоминанием? Это добавить к вашему делу или это…

— Это частная просьба мистера Поттера. Сделай, Чарльз, — вмешался начальник тюрьмы.

— А, вот так? Но в любом случае, мистер Хагрид, вам нужно подписать эти две бумаги. — Он выудил из портфеля два пергамента. — Здесь согласие, что добровольно соглашаетесь на процедуру извлечения и просмотра воспоминания. И… вы будете только смотреть? Или мистер Поттер желает оставить воспоминание себе?

— Да пусть берет, чего там, — сказал Хагрид.

— Тогда и вторую бумагу тоже подпишите, что передаете воспоминание в пользование третьему лицу… Гарри… то есть, простите ради Мерлина, Гарольду Джеймсу Поттеру. — Он на ходу дописывал во второй пергамент мое имя. — И напоминаю, что пергамент зачарован и вы сможете его подписать, только если ваши действия добровольны и вы не подвергаетесь воздействию или принуждению.

— Да какое принуждение, — вздохнул Хагрид и, кое-как взяв небольшое для его пальцев перо, поставил свою корявую подпись на оба пергамента.

— Прекрасно. — Следователь поставил штампы на пергаменты и достал волшебную палочку. — Теперь, мистер Хагрид, сосредоточьтесь на воспоминании…

— Да знаю я, — сказал он. — Я давал воспоминания… Дамблдору. Так что я знаю, как это… Давай, доставай.

Хагрид закрыл глаза, и следователь, приставив палочку к виску Хагрида, вытащил довольно длинную серебряную призрачную нить и отправил ее в Омут памяти.

— Тут все, Гарри. От того, как я вас на острове нашел, и до того, как домой отправил. Так что вспомни, если забыл чего.

— Да, длинное воспоминание, — подтвердил следователь. — Согласно процедуре, сначала вы должны посмотреть, все ли верно.

Он попытался пододвинуть чашу ближе к Хагриду, но начальник тюрьмы, видя, как худой следователь с трудом сдвигает тяжелую чашу, пододвинул ее несколькими пальцами.

— Можно проматывать если нужно. Делается это…

— Да знаю я. Дамблдор еще показывал… Эх. — Хагрид с трудом нагнулся и все же поместил свое большое лицо в чашу.

— В любом случае это надолго, — следователь сел на лавку. — Горм, у тебя есть?

— Всегда, — усмехнулся начальник, доставая из необъятного кармана какую-то коробку. — Тебе какой? Есть наш, магловский…

— Самый горький, который есть.

— Даже так? — начальник, порывшись в коробке, выудил плитку темного горького шоколада. — Держи. Специально для тебя.

— Да, единственное, что спасает. — Следователь стал с аппетитом есть шоколад, запивая его чем-то из фляги.

— Мистер Поттер, берите! Вам понравится! — Он протянул мне плитку швейцарского шоколада. Надо сказать, выбор в коробке был довольно большой — видимо, начальник был ценитель. — И не отказывайтесь. Когда эти тварюки даже за стеной — все равно давят на мозг, тем более молодым. А шоколад помогает.

Я не стал отказываться и взял плитку, тоже начал есть, запивая чаем из своего термоса. Хагрид смотрел свое воспоминание довольно долго — мы успели доесть шоколад и послушать несколько историй начальника о тюремной жизни. Наконец Хагрид вынырнул из Омута. Лицо его было даже печальнее, чем раньше…

— Эх, такое время… Смотри, Гарри. Там все.

— Вы позволите? — я указал на чашу. — Я не отниму у вас времени?

— Не, — мотнул головой следователь, — лучше тут посижу, чем у себя. Там воет кто-то в одной камере, сил нет, ну чисто собака или волк. Совсем, видать, мозги расплавило.

— Так Силенсио набрось, делов-то? — Усмехнулся начальник.

— Так эти вот, темные, все чары рушат. Проплывет над камерой, заглянет в окно — и снова накладывай. Задолбаешься ходить.

— Так скажи ему, чтоб не трогал чары!

— Говорил. Но говорят — не специально, природа у нас такая… Тьфу… — следователь сплюнул и махнул рукой.

Я же, не прислушиваясь, сначала посмотрел на Омут.

«Ты волшебник, Гарри», — послышался из Омута глухой голос Хагрида, а на поверхности был я сам — в очках, заношенной одежде Дадли и испуганно смотрел куда-то вверх.

И я окунул лицо в холодную светящуюся жидкость.