Глаз дракона (джен)

Темноту увидели раньше, чем другие перестали видеть свет.

Корпус лютни стал тёплым — тепло било изнутри, пульсировало в такт дыханию, которое не было его. Из сердцевины дерева, которое когда-то было живым, а теперь стало каналом. Струны вибрировали сами — тихо, ровно. Финнен моргнул раз, другой — и сквозь черноту проступили серебряные жилы: каждая трещина в камне засветилась изнутри, тени обрели плотность, воздух стал текстурным.

Темнота не посветлела — она обрела форму: стены проступили серыми, с медными прожилками, пол стал текстурным — каждая трещина, каждый выступ. Гутрин лежал на правой стороне — дыхание медленное, неровное, под кожей предплечий пульсировали чёрные вены.

— Я вижу.

Пальцы сжали корпус лютни сильнее, чем нужно.

Сай посмотрел на него. Светлые глаза прошли по лицу Финнена, по глазам, по лютне.

— Видишь?

Один вопрос. Точный.

— В темноте. Как... — Горло перехватило. Лютня вела его — не дорогу, а направление. Тянула вперёд, к чему-то горячему и тяжёлому. Камень под ногами дрожал — тонко, едва заметно, в ритме струн. — Как лютня. Она знает, где Кузница. Она... тянет.

Орианна стояла рядом. Хвост обвит вокруг запястья. Янтарные глаза с вертикальным зрачком были тёмными. Голос Тиамат шевельнулся внутри неё — тихий, многоголосый. Она стиснула зубы. Хвост скрутился в спираль.

— Кузница — впереди. — Голос был тяжёлым. — Я... чувствую. Как Гутрин чувствует дерево. Как Сай чувствует то, что осталось. Только... горячее. Тяжелее. Словно там... сердце. И оно бьётся.

Карвик стоял в стороне. Длинные руки с татуировкой монеты дрожали. Магия Гутрина пахла сыростью и гнилью. Магия Орианны — озоном и гарью. А здесь, в темноте, пахло ещё и чем-то третьим — металлом, огнём, чем-то древним, что жило в камне столетиями. Он потрогал правый глаз. Старый шрам. Привычка.

— А не поздно ли уже лезть в то, что пахнет как плавильня? — Пальцы пробежали по поясу — пересчитали ножи, задержались на кошеле. — Хотя... когда это нас останавливало.

Зул стоял над Гутрином. Испачканные углём и маслом руки лежали на коленях. Смотрел в темноту, которую Финнен видел, а остальные — нет. Жестом показал: «Я готов». Потом — ещё один: «Зубастик готов тоже». Механический дракон сидел у его ног, глаза-рубины горели тускло.

Бес Грик летел у потолка. Красные глаза скользили по стенам, ловя отражения серебряного света, которого не существовало — кроме как в глазах Финнена. Крылья двигались иначе — медленнее, ровнее. Он тоже чувствовал то, что чувствовала лютня.

— Идём. — Шагнул в темноту. — Лютня ведёт. Доверьтесь... мне. Или лютне. Разница не важна.

Губы сжались — шутка умерла, не родившись. Во рту появился металлический привкус: медь, горечь, будто прикусил кусок ржавого железа. Настоящая рука онемела от запястья до локтя. Деревянная стала тяжелее — суставы хрустнули, словно внутри механизма что-то заело. Бахамут вкладывал ноты в струны, слова в рот — Финнен больше не знал, где заканчивается то, что он дал, и начинается он сам.

* * *

Коридор расширился. Стены — дворфийская кладка, медь в прожилках — стали выше. Кристаллы — сотни, тысячи — ловили и отражали свет лютны.

— Звёзды, — прошептал Финнен. — Подземные звёзды.

Сай остановился. Присел. Факел низко, к полу. Следы — не человеческие: четыре пальца на ступне, когти толстые, чёрные. Гноллы. Свежие.

— Гноллы. — Сай выпрямился. — Четверо. Были здесь. Недавно.

Финнен кивнул. Лютня тянула его вперёд — не вправо, к тому, что осталось, а прямо, к чему-то горячему и тяжёлому. Кузница. Она была близко.

— Прямо. — Шагнул вперёд, не оглядываясь. — Не к гноллам. К Кузнице.

Карвик смотрел на тёмный проход справа, трогал монету на шее — старую, стёртую, всегда под рукой.

— А гноллы? Не ударят в спину?

— Не ударят. — Финнен покачал головой. — Они ждут. Знают, куда мы идём.

Сай молчал. Следы уходили вправо. Кузница — прямо. Он выбрал прямо.

* * *

Кузница открылась за поворотом.

Зал с куполообразным сводом из живого металла пульсировал теплом. Запах палёного железа и горького дыма густел в горле. В центре — платформа с драконьими рунами. Якорь Кузницы. Руны светились золотым — слабо, неровно, как угли, которые ещё тлеют.

Финнен вошёл первым — лютня в руках, протез на корпусе, настоящая на струнах. С первым шагом онемение поднялось от кончиков пальцев к запястью. Привкус палёного железа заполнил рот. Протез наливался тяжестью, суставы хрустнули — от напряжения, не от повреждения. Струны гудели громче, ровнее. Бахамут был здесь: невидимый, неслышимый, ощутимый.

Настоящая рука дрожала — пульс стучал в запястье, быстро, неровно, как у птицы в клетке. Пальцы двигались, но медленно, как будто через вату. Будто кто-то вытянул из них сухожилия и вставил другие — тоньше, длиннее, не его. Он попробовал сжать кулак — пальцы застряли на полпути, дрогнули, разжались. Это было не онемение. Это было что-то другое. Что-то, что пришло вместо того, что ушло.

Он знал, что это цена. Не золото. Не кровь. Контроль. То, что делало руки руками, а не инструментом. Сейчас они были инструментом. И инструмент не выбирает. Не решает. Не играет — только звучит. Бахамут вкладывал ноты в струны, слова в рот — Финнен больше не знал, где он заканчивается и начинается договор.

— Кузница. — Финнен остановился. — Мы здесь.

Зул вошёл следом. Руки дрожали. Смотрел на жаровни, на стены, на платформу — и видел не магию, а механику: шестерни цеплялись за пружины, рычаги застыли в ожидании руки. Здесь можно было разобрать всё. Здесь можно было починить.

— Красиво. — Жестом, быстрым, восторженным. Потом — ещё один: «Можно потрогать?»

Сай покачал головой.

— Не трогай. Пока.

Орианна вошла. Хвост дёрнулся — рывком, коротким, как удар хлыста. Драконья кровь в жилах пульсировала — горячо, густо. Голос Тиамат шевельнулся — тихий, многоголосый.

*«Здесь. Дома. Мой. Наш.»*

Зубы стиснуты. Хвост скрутился в спираль. Искры прыгнули между пальцами — ярко, опасно. Она не ответила. Не сейчас. Не здесь.

* * *

За платформой — ещё один зал. Меньше. Темнее. В центре — череп.

Не обычный. Летающий. Огненный. Глаза — два зелёных огонька в пустых глазницах. Рот приоткрыт, из щели вырывались тонкие струйки дыма. Фламскул — череп-страж. А над ним, в полуметре — деревянная палочка с рунами, парящая в воздухе. Палочка волшебных стрел.

Череп повернулся к ним. Медленно. Зелёные глаза прошли по Финнену, по лютне, по палочке. Давление навалилось — физическое, густое, как смола. Воздух вокруг черепа стал тяжёлым. Руки не двигались. Лютня дрожала — струны гудели сами, без пальцев, выдавая тихий, рваный звук: не мелодию, а предупреждение.

Фламскул смотрел. Зелёные глаза горели ярче. Протез наливался тяжестью — суставы хрустнули, пальцы заело. Точно кто-то сжимал кулак изнутри.

Правая рука легла на струны. Не чтобы играть — чтобы успокоить. Одна нота. Длинная. Чистая. Струны отзывались — тёплые, живые.

Череп моргнул. Зелёные глаза потускнели. Давление отступило — медленно, неохотно, как отлив. Фламскул отвернулся и отодвинулся.

— Мимо. — Голос был хриплым. — Мы не для тебя. Мы для Кузницы.

Череп не ответил. Зелёные огни в глазницах не мигали. Потом челюсть щёлкнула — один раз, будто кивнул. И отвернулся.

Выдох. Настоящая рука перестала дрожать. Деревянная всё ещё тяжёлая, но суставы разблокировались. Фламскул не атаковал. Пока. Но палочка волшебных стрел была здесь. Ждала.

— Палочка. — Карвик уже считал — глазами, быстро, жадно. — Волшебные стрелы. Стоит одна стрела — одна жизнь. А сколько жизней внутри — неизвестно. Знаешь, что это значит? Это как найти кошелёк с монетами и не знать, сколько внутри. Бери. Или не бери. Но если не ты — я.

Палочка парила в воздухе — деревянная, с рунами. Пахла озоном и чем-то ещё — серебром, может быть. Или крыльями.

— Беру. — Рука протянулась. — Потому что если не я — кто-нибудь другой. А кто-нибудь другой может не знать, когда остановиться.

Рот закрылся сам — без команды. Губы ещё помнили движение, но слово уже ушло, растворилось в тепле лютни. Корпус под пальцами пульсировал — горячо, требовательно.

Проход сузился. Стены давили. Серебряное зрение вело вперёд, лютня тянула. В конце — он увидел его.

Наблюдатель. Бехолдер. Летающий шар размером с бочку. Центральный глаз — жёлтый, с вертикальным зрачком. Вокруг — десяток стебельчатых глазков. Кожа — серо-лиловая, прочная, как сталь. Сердца не было — гоняло кровь лёгкое.

Наблюдатель смотрел. Центральный глаз расширился — и серебряное зрение погасло, как свеча в вакууме. Главный глаз бехолдера подавлял магию. Лютня в руке стала просто деревом — без свечения, без вибрации.

Щупальца-глазки повернулись к палочке волшебных стрел. Руны на дереве вспыхнули — зелёным, холодным светом. Палочка потянулась к Наблюдателю — медленно, неохотно, как магнит тянет железо. Струны лютни пели тревожно — резко, предупреждая.

Финнен сжал палочку крепче. Протез вжимался в дерево. Палочка не хотела отпускать. Наблюдатель не хотел отпускать.

Стрела вонзилась в щупальце — Сай уже перезаряжал, пальцы летали. Существо не закричало. Просто повернуло главный глаз к Саю. Медленно. Терпеливо.

Рывок — палочка в руке, руку прострелило от пальцев до локтя, горячо и больно. Серебряное зрение хлынуло обратно: свет вспыхнул за глазами, как отражение от полированного металла, виски сжало тисками, зубы стукнули. Слёзы обожгли щёки. Палочка осталась в его руке, руны на дереве погасли. Наблюдатель отвернулся.

— Уходим. Быстро.

Уходили спиной вперёд, чувствуя жёлтый глаз на лопатках. Потом веко дрогнуло и опустилось — медленно, с хрустом, как ворота.

Остановился за проходом, поднёс палочку к глазам. Руны на дереве были другими — не зелёными, а серебряными. Мягкими. Словно Наблюдатель что-то на неё наложил. Магический отклик. Не враждебный. Но чужой.

— Что это было? — Карвик смотрел на палочку.

— Наблюдатель. — Палочка повертелась в пальцах. — Он зачаровал её. Не украл. Не сломал. Зачаровал.

Пальцы Карвика подрагивали.

— А это хорошо? — Они уже прикидывали — машинально, как вес монет.

Руны на палочке серебрились. Лютня дрожала — тихо, тревожно. Ответа не было. Но палочка была другой. И эта другость — была частью Кузницы.

Кристаллы в стенах и потолке отражали свет лютны — серебряный стал белым. Зал со звёздным небом.

— Здесь. — Финнен остановился. — Здесь Орианна слышит... — Горло перехватило. Онемело всё — от пальцев до плеча, рука повисла чужой. Деревянная давила на суставы, невыносимо тяжёлая. — Здесь... тише. Чище. Стены помнят что-то хорошее.

Орианна вошла. Остановилась. Хвост дёрнулся. Между пальцами — тепло, непривычное, живое. Голос Тиамат — здесь, в зале кристаллов — стал громче. Не нашёптывание. Говор.

*«Здесь. Здесь. Здесь. Место. Дом. Мой.»*

Зубы стиснуты до скрипа. Хвост скрутился в тугую спираль. Пальцы — в кулаки. Молчала долго, напряжённо. Потом выдохнула — медленно, контролируемо.

— Не сейчас. — Тихо. С трудом. — Не сейчас. Я... не готова.

Из темноты за спинами — движение. Не гноллы. Не дроу. Что-то другое. Финнен обернулся — серебряное зрение поймало силуэт: полупрозрачный, мерцающий. Призрак. Высокий, коренастый, с грубым дворфийским лицом и бородой из света. Глаза — пустые, чёрные.

— Мармеск, — прошептал Финнен. Лютня подсказала. Струны гудели — медленно, густо.

Призрак смотрел долго. Пустые глаза прошли по Финнену, по лютне, по Орианне, по Гутрину.

— Зачем? — Голос — глухой, далёкий. — Зачем вы здесь? Кузница не для людей. Только для тех, кто помнит звон молотов и цену, которой платят.

Корпус лютни был тёплым.

— Мы не помним. — Смотрел в пустые глаза. — Мы не были здесь. Мы не слышали молотов. Мы... просто пришли. Потому что... — Во рту металлический привкус. — Потому что лютня вела. И мы пошли за ней.

Мармеск посмотрел на лютню. Долго. Потом на Финнена.

— Лютня ведёт. А ты идёшь. Хорошо. Но помни: Кузница помнит каждого — кто входит, кто трогает, кто берёт. И каждый платит.

Растворился — медленно, аккуратно.

Струны лютни звенели — тихо, едва слышно. Мармеск ушёл. Но его слова остались.

Движение из темноты за спиной — лёгкое, текучее. Финнен обернулся — серебряное зрение выхватило силуэт: высокий, тёмный, осанка прямая как клинок. Дроу. В чёрном. Короткий меч, арбалет. Разведчик.

Выстрел пришёл раньше, чем горло успело вытолкнуть крик. Стрела зацепила ухо — острая вспышка, горячо, мокро. Финнен дёрнулся, лютня выскользнула, упала — но струны дрожали так сильно, что инструмент на миг застыл в воздухе и только потом медленно опустился. Пальцы уже горели серебром.

Серебряное зрение ударило — так ярко, что слёзы обожгли щёки, а голова раскололась болью, от которой потемнело в глазах. Вспышка выхватила из темноты троих: один за колонной перезаряжал арбалет, двое у стены прижимались к камню. Бахамут показывал слишком много.

Вторая стрела ушла в стену — дроу стрелял в Карвика, мимо. Карвик дёрнулся, сбился с ноги, покатился по полу, вскочил уже с ножом в руке — глаза нащупали потолок, пальцы прикинули расстояние.

— Колонна! — Голос Сая — хриплый, рваный. — Карвик! Тихо!

Скользнул вдоль стены — пальцы нашли трещину в колонне, нога упёрлась в выступ, рывок наверх. Дроу на потолке смотрел вперёд — не видел его. Нож вошёл в горло сбоку — короткий крик, оба покатились вниз, кости хрустнули о камень.

Второй дроу обернулся, потянулся к мечу — стрела Сая ударила в бедро, потом в стену мимо. Дроу упал, резал воздух клинком, кромсал камень. Карвик поднялся, вытер кровь с лица, добил — один удар, короткий, без замаха.

Третий на потолке — Финнен видел его сразу двумя зрениями: тень на камне накладывалась на серебряный скелет, тетива натянута до предела. Голова раскалывалась. Договор пил зрение глотками.

— Потолок! — выдохнул.

Орианна вскинула руку. Пальцы искрили, плясали, не слушались. Голос Тиамат взвился — радостный, жадный. Зубы стиснуты так сильно, что челюсть хрустнула, — и рванула контроль на себя. Огненный шар ударил в перекрытие. Камень треснул, пыль взметнулась, дроу сорвался вниз, ударился о пол коленями.

Когда пыль осела, звон в ушах был громче тишины. Четверо дроу не шевелились. Карвик сидел на полу, вытирал разбитую губу, кашлял сухо и надсадно. Последняя стрела легла в желоб — Сай перезаряжал. Орианна стояла на коленях, пальцы всё ещё искрили — тускло, беспорядочно. Из носа текла кровь. Вытерла тыльной стороной ладони — рука дрожала. То, что говорило через неё, стихало, но не уходило — свернулось внутри, как змея в норе.

Мир не собрался обратно. Серебряное зрение накладывалось на обычное, силуэты плыли, множились. Слишком много и слишком мало одновременно. Договор отпускал медленно — как насытившийся зверь.

— Время. — Сай повесил арбалет на плечо. — Теряем время. Лагерь. Сейчас.

Финнен кивнул. Глаза горели. Голова раскалывалась. Но шёл — потому что стоять здесь значит ждать следующих.

— Лагерь. — Сай указал на нишу у кристаллов. — Здесь. Гутрину нужен покой. И время.

* * *

Финнен сидел у кристаллов. Лютня — на коленях. Протез — на корпусе, настоящая — на струнах.

Он попробовал сыграть что-то своё. Не то, что требовал договор. Не колыбельную Бахамута. Старую таверную песню — про девку из Водолея, которая продавала рыбу и целовала бесплатно. Простую. Весёлую. Его.

Пальцы легли на струны. Протез прижал корпус. Первый аккорд — фальшивый. Второй — лучше. Третий — и струны сорвались в другую мелодию. Тихую. Серебряную. Не его.

Финнен замер. Попробовал снова — те же пальцы, те же лады. Результат — другой. Как будто кто-то сидел рядом и перебивал, незаметно, неотвратимо.

Он посмотрел на руки. Настоящая дрожала — пульс в запястье быстрый, неровный. Деревянная лежала ровно, тяжело, слишком тяжело для полурослика. Обе играли. Ни одна не слушалась.

— Не получается, — сказал он вслух. Тихо. Не шутя.

Никто не ответил. Сай проверял периметр. Орианна — Гутрина. Карвик — нити с колокольчиками. Зул — Зубастика.

Финнен сжал струны до боли. Хотел почувствовать что-то своё — хоть жжение в пальцах, хоть звон в ушах. Но лютня отозвалась теплом. Тихим. Терпеливым. Как будто говорила: «Не борись. Я знаю лучше.»

Он отпустил. Струны замолчали. В пальцах осталось онемение — не от раны, от чего-то другого. От того, что уходило не через кожу, а через что-то глубже. Через то, что делало его Финненом, а не протезом в руках бога.

Лютня лежала на коленях. Тёплая. Живая. Чужая.

Финнен не стал играть больше. Сегодня — нет.

Расположились у стены. Финнен проверил периметр серебряным зрением: тридцать шагов в каждую сторону, два выхода, ниши в стенах. Карвик уже натягивал нити с колокольчиками на входах — ловушки легли быстро, привычно. Зул поставил «Зубастика» на часы — механический дракон сидел на возвышении, рубиновые глаза скользили по темноте.

Орианна осмотрела Гутрина. Чёрные вены на его руках пульсировали неровно. Температура выше нормы. Дыхание прерывистое, с хрипом. Яд гнолла медленно отступал, но демонская кровь оставалась возбуждённой — реагировала на токсин, как огонь на ветер.

— Яду меньше. — Орианна убрала руки. — Но кровь... она не хочет успокаиваться. Словно ей понравилось бороться.

Сай кивнул. Коротко. Гутрин выживет. Но не скоро. И не без последствий.

* * *

Костра не было. Здесь нечего было жечь — кристаллы не горели, воздух был сухим, пыль стояла столбом. Финнен зажёг серебряный свет — провёл пальцами по струнам. Не мелодия — просто звук. Один, длинный, чистый. Свет лился из лютни тонкой струйкой. Протез пульсировал в такт — механизм внутри гудел, суставы подрагивали.

Гутрин лежал на камне. Глаза закрыты. Вены пульсировали на шее, на висках. Дыхание неровное, прерывистое. Иногда губы двигались беззвучно — разговаривал с кем-то, кого не было рядом.

Орианна сидела рядом. Хвост обвит вокруг колена. Пальцы не искрили — здесь, рядом с Кузницей, воздух был густым.

Зул сидел напротив. Рисовал. «Зубастик» — у его ног, глаза-рубины горели в серебряном свете.

Карвик сидел в стороне. Спиной к стене. Глазами к выходу. Пальцы подрагивали, считали обороты. Потрогал лицо — усы, нарисованные углём, почти стёрлись. Рожки едва заметны. Проклятие отступало. Медленно.

Бес Грик сидел на камне. Крылья сложены. Красные глаза горели тускло. Смотрел на Финнена долго, внимательно. Потом закрыл глаза — один раз, медленно. Словно кивнул.

* * *

Карвик сидел рядом. Не спал. Пальцы перебирали что-то в кармане — мелкое, металлическое. Финнен видел: это был обруч. Серебряный, тонкий, тот, что Сестра Грейс дала в храме. Финнен носил его на запястье под рукавом — никто не замечал, но Карвик замечал всё.

— Он горит, — сказал Карвик. Не спрашивая. Констатируя.

Финнен потянул рукав. Обруч пульсировал — тускло, ровно, как второе сердцебиение. Серебро было тёплым. Не жарко — тепло. Как лютня.

— Всегда горит, — сказал Финнен. — Просто раньше я не замечал.

— А сейчас?

— Сейчас он горит громче. Или я стал тише.

Карвик посмотрел на него. Долго. Быстрые глаза остановились — редкость.

— Ты уйдёшь, — сказал он. Не вопрос.

Финнен улыбнулся. Автоматически. Мышечная память шутки, которая не родилась.

— Куда? Я и так в подземелье. Дальше — только вниз.

— Уйдёшь, — повторил Карвик. — Не сейчас. Но уйдёшь. Я знаю. Я тоже уходил. Много раз. Но всегда возвращался — потому что боялся, что без меня будет хуже. А потом понял: хуже — это когда ты остаёшься, а тебя уже нет.

Финнен не ответил. Потрогал обруч. Серебро было гладким, холодным на краях, тёплым внутри. Как кожа, которая ещё помнит чужое тепло.

— Спи, — сказал он. — Завтра — дроу. Или гноллы. Или что-то ещё, что мы ещё не видели.

Карвик лёг. Но глаза не закрыл. Финнен видел: он считал. Не монеты. Шаги. Время. То, что осталось.

Финнен сидел. Обруч пульсировал. Лютня — тихая. Он не стал играть. Сегодня — точно нет.

Сай сидел рядом. Долго молчал. Потом заговорил — тихо.

— Силиберхолм. Деревня. Моя.

Сай смотрел в стену. Светлые глаза были далёкими.

— Нормально жили. Работали. Рыбачили.

Пауза. Пальцы нашли шрам на предплечье. Старый. Белый.

— Тётя... не вернулась. С рыбалки. Я пошёл.

Финнен ждал.

— Платье. Порванное. Пахло гарью. Пепел. Три дня. По пеплу.

Руки дрожали — спрятал их за спину.

— След. Четыре пальца. Когти. Не человеческие.

Пауза. Долгая.

— Стал следопытом. Следы — правда. Люди — нет.

Финнен кивнул. Пальцы замерли на грифе — не играли, не двигались.

— Спасибо. — Пальцы дрогнули на струнах, едва заметно. — За то, что рассказал.

Сай посмотрел на него. Долго. Кивнул. Коротко.

* * *

Финнен взял лютню. Деревянная рука на корпусе, настоящая на струнах. Корпус был тёплым — изнутри, не от рук. Струны отзывались под пальцами, словно ждали.

Первый аккорд — фальшивый. Второй — лучше. Третий — почти правильно.

Колыбельная. Не та, что играл когда-то в тавернах, — весёлая, быстрая, с неожиданным финалом. Другая. Тихая. Длинная. С нотами, которые тянулись, как тени, и растворялись, как дым.

Деревянная рука впервые не мешала. Пальцы лежали на струнах ровно, точно. Музыка лилась из лютни — тихо, чисто. Не его. Бахамута. Но в этот момент разница не имела значения.

Орианна закрыла глаза. Хвост размотался и лёг на камень — расслабленный, тихий. Голос Тиамат замолчал. На минуту. Может быть, на две.

Гутрин лежал. Дыхание стало ровнее. Вены пульсировали медленнее. Иногда губы шевелились беззвучно — разговаривал с тем, что было внутри.

Зул рисовал лютню. Не потому что видел её — потому что чувствовал то, что она несла.

Карвик сидел в стороне. Спиной к стене. Глазами к выходу. Кисти содрогались — мышцы не слушались — от магии. Отступил на шаг. Потом остановился. Привычка.

Финнен играл. Струны пели — чисто, ровно. Деревянная рука держала корпус, настоящая перебирала ноты. И впервые за долгое время музыка могла быть его. Или ему так казалось — пальцы не спрашивали разрешения, струны не ждали команд.

Свет лился из лютни тонкой струйкой. Кристаллы в стенах мерцали в ритме струн.

Финнен играл — и мир, наконец, слушал.