Лето нам всё простит (джен)

В квартире Вавилонских было шумно. Впрочем, как и всегда по праздникам. Мурка на кухне путалась под ногами, вынуждая девушек ругаться и ронять еду, которая не задерживалась на полу дольше пары секунд.

— Инга, горит! Горит!

— Полотенце мне!

— Лика, не ори на ухо.

Рада, нацепив ухватки, спешно приняла противень из духовки. Инга в попытке освободить на столе место, сбила корзину с фруктами, едва не пришибившую кошку. Мурка, спасая хвост, самоустранилась в детскую.

— Лида, у меня сейчас спина отвалится, — прокряхтел Ромка.

— Но, лошадка, — проигнорировала сестрёнка, хлопнув его ладошками по макушке.

Сидевшая рядом на ковре Вера заливисто рассмеялась, притянув к себе Мурку. Дочери Инги и Бориса исполнилось три, по случаю чего все и собрались тёплым летним днём дома у младшей из сестёр.

— Терпи, Ромка, ты сам предложил поиграть в ковбоев.

— Я же не знал, что мне выпадет роль коня, — пробухтел тот, послушно нарезая очередной круг, стараясь не запнуться о разбросанные игрушки. — И вообще, когда обед. Пахнет, что у меня слюни текут, как у бульдога.

Словно назло с кухни донеслись вопли Лики, под которые с куском колбасы во рту спешно улепётывал Вениамин. За ним с охапкой яблок проскочил Борис, вслед которому полетел половник, врезавшись о стену. Хлопнула дверь гостиной, временно оккупированной мужской половиной семьи. Ромка бы с удовольствием присоединился к их компании, но рыцарское благородство не позволяло бросить сестёр. В том, что сидеть на диване и вести бытовые диалоги под бубнёж телевизора, ему было скучно, он не признавался даже самому себе.

В дверь позвонили.

— Максюш, открой.

Его обогнали дети, столпившись в прихожей, и первые бросились обнимать дедушку, едва не сбив того с ног. Фёдор Алексеевич поочередно наградил мелких поцелуями в макушку и подарками, после чего довольных детей со спокойно душой спровадили в комнату, чтобы сёстры смогли поздороваться с родным отцом.

— Папа, я так счастлива, что ты пришёл, — улыбнулась Инга, уступив место Лике.

— Мама не с тобой? — обвила его руками Рада, прижавшись к плечу.

— Ваша мама передала подарок для Лидочки и поздравления, но сама приехать отказалась, — объяснил он, словно извиняясь, и крепче обнял дочь.

— Ничего нового, — фыркнула Лика, скрывая горечь, и упорхнула на кухню.

Рада, поджав губы, поспешила следом, чтобы никто не увидел навернувшихся слёз. Инга только невесело усмехнулась.

— А я рад, — не стал любезничать Максим, пожав тестю руку. — Так же рад, как видеть вас, Фёдор Алексеевич.

— Мы передадим Нине Ивановне кусочек торта, — поддержал Борис, подхватив Лидочку, прибежавшую к нему хвалиться новым платьем и плюшевым медведем.

— Боюсь, больше нам ничего не остается.

Мелодия плавно переливалась, окутывая пространство шёлковой тканью. Аккуратные пальчики Рады перебирали клавиши с невероятной скоростью, завораживая. Максим, пристроившийся в кресле с Верой на коленях, как и в первый раз, не мог оторвать глаз. Сидел, подперев подбородок рукой, второй обхватив поперек талии дочь, уплетавшую торт, и просто наслаждался моментом. Кружили по гостиной в вальсе Лика с Веней, казалось, не замечая вокруг ничего и никого. Только они и музыка. На диване Ромка играл в шашки с дедушкой, который скорее дремал под звон колыбельной, чем всерьёз обдумывал шаги. А вот Лидочка, пригревшись у Инги на руках, заснула всерьёз и крепко, прижимая к себе подаренного медведя. Боря, как верный пёс, устроился прямо на ковре в ногах жены, уложив голову ей на колени. Инга, покачивая головой в такт мелодии, скребла ноготками по короткостриженой макушке.

Музыка стихла, но последний аккорд ещё дрожал в воздухе, растворяясь в шорохе штор и детском дыхании, — и Рада, не снимая рук с клавиш, закрыла глаза, чувствуя, как каждая нота оседает в груди теплом. И в этой тишине, наполненной невысказанными словами, они вдруг поняли: материнская любовь осталась там, за закрытой дверью, но они научились любить друг друга. Построили свой мир: несовершенный, полный падений и прощений. В нём нашлось место для всех. Почти всех. И, возможно, именно в этом и заключалась главная боль и главная мудрость: любить того, кто не умеет любить тебя такой, какая ты есть, и всё равно продолжать жить.

Потому что любовь не требует ответа, не ищет оправданий, она просто звучит, как музыка, заполняя собой пустоту, пока есть кому слушать. Она умолкла, но не исчезла. Осталась в улыбках, в объятиях, в том, как Вера прижалась к отцу, а Лика вдруг поймала взгляд Инги, и обе они, не сговариваясь, улыбнулись сквозь давнюю горечь.