Ведьма и инквизитор (гет)

Снег пошёл под утро. Он падал медленно, крупными хлопьями, без ветра. Ложился на крыши Шабаша, на зубцы стен, на голую мёрзлую землю двора, которую Мелисандра растопила для девятого круга, но от её жара не осталось и следа. Север забирал своё. На плоской крыше центральной башни стояли двое.

Горгона, прямая, в тёмном платье, без плаща. И Агата, закутанная в меховую накидку больше для красоты, чем от холода. Холод их не касался: тонкий заговор, который обе сплели, не сговариваясь, держал вокруг них тёплый воздух. В руках у обеих были глиняные чаши, от которых поднимался пар.

Агата отпила и прикрыла глаза.

— Чабрец, — сказала она. — И шиповник. И что-то ещё, чего я не узнаю. — Она покачала чашу. — Это ведь из её запасов?

— Из её, — ответила Горгона.

— Надо пить, пока можно. — Агата усмехнулась. — Пока она не стала совсем уж важной шишкой. Потом к её полкам и не подойдёшь. Каждую склянку будут сторожить два каменных рыцаря и какой-нибудь инквизитор.

Горгона не ответила. Она смотрела вниз, во двор. Агата проследила за её взглядом.

Во дворе, у коновязи, стоял серый жеребец. Рядом с ним человек увязывал поклажу. Неторопливо, аккуратно, ремень за ремнём, как делают то, что делали тысячу раз. Свёрнутое одеяло. Дорожная сумка. Меч в простых ножнах, закреплённый у седла. Он не смотрел по сторонам. Ни на башню, ни на окна, ни на крыльцо. Только на ремни, на пряжки, на шею коня, которую он время от времени трепал ладонью.

— Ты правда ничего не слышала? — тихо спросила Агата. — Этой ночью. Они ведь были в твоих покоях. Через стены, через гравюры… ты же всё слышишь.

Горгона помолчала.

— В комнате, где сидит инквизитор такой силы, — сказала она, — всегда тишина.

Агата снова посмотрела вниз. На Альтаире не было тёмного колета. Не было серебряной пластины у застёжки. Простая куртка из грубой шерсти, какие носят охотники. Штаны, заправленные в сапоги.

А у крыльца, в стороне от коновязи, стояла Алария. Она держала в руках что-то тёмное, сложенное. Плащ. Край его свесился, и Агата увидела на ткани вышивку — тёмно-красной нитью, ровно, как вышивают в мастерских Ордена.

VII.

— Ну, — тихо сказала Агата. — Уже не инквизитор.

Алария стояла у крыльца и смотрела, как он собирается. Снег ложился ей на волосы, на плечи, на сложенный плащ в руках. Она не стряхивала его. Не двигалась. Только пальцы чуть сжимали шерстяную ткань, будто плащ мог выскользнуть. На лице у неё была тоска. И что-то ещё. Агата не сразу поняла что. Потом поняла: вина. Так смотрят на того, кому причинили боль и не могут объяснить почему. Или могут, но объяснение ничего не изменит.

Альтаир затянул последний ремень. Проверил подпругу. Похлопал коня по шее. На неё он не смотрел. Агата видела, как он старается: держит голову ровно, смотрит на седло, на ворота, на снег. Куда угодно. Потом он взялся за луку седла и поднялся на коня. И обернулся. Не всем телом. Только голову повернул. Через весь двор, через падающий снег, туда, где у крыльца стояла женщина с плащом в руках.

Их взгляды встретились.

Агата задержала дыхание. Даже она, которая всю жизнь собирала чужие тайны, как бусы, вдруг почувствовала, что смотреть на это нельзя. Что это не для неё. Что есть вещи, которые происходят между двумя людьми, и любой третий в такой миг лишний. Они смотрели друг на друга долго. Ни один не сказал ни слова. Ни один не шагнул.

Потом Альтаир отвернулся и тронул поводья. Конь пошёл к воротам. Шагом. Медленно, мерно, оставляя в свежем снегу ровную цепочку следов. Будто всаднику больше некуда было спешить.

В стороне, у стены восточного крыла, стояли двое в белых плащах.

Вереор смотрел не на всадника. На небо. Задумчиво, чуть запрокинув голову, будто читал что-то в низких серых облаках, откуда падал снег. Лицо его было спокойным. Ни улыбки, ни хмурости. Магнус смотрел на ворота. И когда серый жеребец проходил под аркой, седой инквизитор седьмого круга поднял руку и медленно перекрестил воздух ему вслед. Лицо его оставалось таким же важным и холёным, как всегда. Но в уголках губ залегло что-то едва заметное. Что-то, похожее на грусть.

Створки ворот сошлись. Глухо стукнул засов. Во дворе стало тихо.

Алария смотрела на закрытые ворота. Долго. Снег падал и падал, и следы копыт у арки уже начали затягиваться белым. Потом она опустила глаза на плащ в своих руках. Развернула его. Встряхнула, сбрасывая снег, и набросила себе на плечи. Плащ был ей велик. Полы касались земли. Она запахнула его, поправила ворот и, не оглядываясь, ушла в замок.

Горгона проводила её взглядом до самых дверей. Потом допила чай, поставила пустую чашу на зубец башни и произнесла негромко, ни к кому не обращаясь:

Уехал всадник.

Закрыты врата навек.

Но не страшен снег.

Она повернулась и пошла к лестнице. Её шаги стихли внизу. Агата осталась одна.

Она стояла у края крыши с остывающей чашей в руках и смотрела на двор. На коновязь, где никто больше не стоял. На ворота. На два белых плаща у восточной стены. На крыльцо, где на снегу остались следы маленьких ног. На окна башни, за одним из которых, наверное, стояла рыжая женщина с красными глазами.

Снег падал на всё это одинаково.

Агата вздохнула. Покачала головой.

— Ну и морока, — сказала она себе под нос.

* * *

Прошла сотня лет. А может быть, и две. А может быть, и три. Никто уже не помнил точно. Годы на севере идут иначе: зимы длинные, лета короткие, и всё, что было давно, становится одинаково давним.

Сад был небольшой. Десяток вишнёвых деревьев, старых, раскидистых, с тёмной корой и тяжёлыми ветвями. Стояло лето, и вишня поспела: ягоды висели гроздьями, тёмно-красные, почти чёрные, и некоторые уже лопались от сока. Над ними гудели осы. Пахло тёплой землёй, травой и сладким. В тени самого старого дерева стояло кресло-качалка.

В нём сидела пожилая женщина. Седые волосы убраны под платок, на коленях шерстяной клубок. Спицы в её руках двигались неторопливо и ровно, щёлк-щёлк, щёлк-щёлк, и из-под них медленно ползла длинная полоса красной вязки. Шарф. Уже почти в локоть.

Рядом, в траве, лежала на животе маленькая девочка. Подперев подбородок кулаками, болтая босыми ногами в воздухе. Она смотрела на вишни над головой с таким скучающим видом, будто ягоды лично перед ней провинились. Кресло тихо поскрипывало.

Девочка вздохнула. Громко, со значением.

— Бабушка, — сказала она. — Расскажи сказку. Ты вчера не закончила.

— Какую, солнце?

— О Звериной королеве.

Спицы остановились.

— Ну-ка, — сказала бабушка, — скажи название полностью. Как я тебя учила.

Девочка закатила глаза, но послушно проговорила, чётко, по слогам:

— О ко-ро-ле-ве зверей и слу-ге людей.

— Так-то лучше. — Бабушка кивнула. — Всегда называй сказки своим именем, золотце. Так они больше похожи на правду.

Она отложила вязание на колени. Посмотрела куда-то поверх вишнёвых ветвей, в небо. Будто вспоминала что-то. Не сказку. Что-то, что было за ней.

— На чём я вчера остановилась?

— На том, как вышла ведьма из Мёртвого леса и завоевала весь Север.

— Да, да, — припомнила бабушка. — Вышла.

Она помолчала. Кресло качнулось раз, другой.

И она начала.

Было это давно. Так давно, что и отцы наших отцов слышали эту сказку уже от своих отцов. Тогда на севере ещё не росли вишни, а над ледяным морем не летали чайки, потому что нечем им было там кормиться. А на скалистом мысу стоял серый храм. Звали его люди нехорошим словом и, проходя мимо, плевали в снег. Жили в том храме ведьмы. Жили, как живут птицы в клетке с открытой дверцей: и выйти можно, и лететь некуда. Вот с этого храма всё и началось.

Вышла однажды ведьма из Мёртвого леса. Говорят, ушла она туда одна, в чужом плаще не по росту, а вернулась не в одиночестве. Позади неё шли звери. Не мёртвые, как прежде в том лесу водилось, а живые, тёплые, с ясными глазами. Шёл олень с ветвистыми рогами. Шла лисица, рыжая, как осенний лист. Шёл заяц, и уши у него стояли торчком. Последним шёл медведь, огромный, бурый, и земля под ним гудела. А за ними вставал лес. Чёрные деревья, что сто лет стояли голые, покрывались почками, будто весна догоняла ведьму на каждом шагу. Где она проходила, там из золы пробивалась трава.

Пришла ведьма к храму и вышли ей навстречу сёстры, и была среди них старая, строгая, с поджатыми губами. Она одна не поклонилась. Подошла, поправила ведьме ворот плаща, как поправляют его дочери перед дорогой, и сказала:

— Ну, иди уж. Правь.

Надели на королеву алмазную корону, и стала она править северными землями. Ни один церковник не мог её одолеть. Ни один феодал не мог оспорить её власть, такой сильной и мудрой она стала. Приходили к ней с мечами, а уходили без коней, потому что кони сами поворачивали домой. Приходили с огнём, а дождь гасил факелы над их головами. Приходили со словами, хитрыми и сладкими, а она слушала, кивала и отвечала так просто, что хитрецам нечего было возразить.

И даже король Александрии прекратил свои военные походы. Ведь стоило ему собрать знамёна, как всякий скот покидал его двор: коровы уходили из хлевов, кони рвали привязи, собаки убегали в поля. А птицы стаями опускались на королевские нивы и не оставляли там ни зёрнышка.

Не нашли управы на ведьму. Да и перестали пытаться, потому как остального королевства она не тронула. Не перешла она ни одной реки, не взяла ни одного города. Провела по снегу черту и сказала: «Здесь моё. Дальше ваше». И держала своё слово так же крепко, как держала корону.

И были у королевы двое, кто стоял у её трона ближе всех.

Первым был советник. Красивый, как принц из песни, и голос у него был мягкий, словно тёплое молоко. Кто его слушал, тот забывал, о чём хотел спросить. Говорил он королеве:

— Зачем тебе черта на снегу? Пойдём на юг. Возьмём столицу. Возьмём всё королевство. Ты будешь править миром, а я буду говорить за тебя с королями.

Королева слушала его и молчала.

А второй была её мать. Огненноволосая, с глазами, как угли в горне, и было ей столько лет, что сама она уже сбилась со счёта. Говорила она:

— Помни, что они с нами делали. Помни костры на площадях. Помни железные кольца в подвалах. Отними у них хлеб, отними у них скот, пусть знают, каково это.

Королева слушала и её. И тоже молчала. И каждый знал, что это отказ.

А ходит молва, что всё это из-за одного человека, странствовавшего в тех землях. Был он неприметен. Куртка из грубой шерсти, сапоги, стоптанные на сотне дорог, на поясе меч в простых ножнах. Ехал он на сером коне, а когда конь состарился, пошёл пешком. Денег он не брал. Имени своего не называл. А если спрашивали, отвечал: «Я человек дорожный. Какое у дороги имя?» И помогал он каждому на своём пути всем, чем мог.

Пришёл странник однажды в деревню на берегу реки. Был неурожайный год, весной вода снесла мельницу, и жила в той деревне вдова мельника с тремя детьми, худыми, как прутики. Постучал странник к ней в дверь и попросился на ночлег.

— Нечем мне тебя кормить, добрый человек, — сказала вдова. — У самой последний каравай на столе, да и тот чёрствый.

— А я не есть пришёл, — ответил странник. — Я пришёл мельницу поставить.

Засмеялась вдова, невесело засмеялась. Но пустила. Сел странник с ней за стол. Преломил свой последний каравай пополам. Одну половину отдал детям, а от второй отломил себе краешек и сказал, что сыт. А наутро пошёл к реке. Три дня рубил он брёвна, три ночи тесал жернова, и вся деревня ходила смотреть, как один человек ставит то, что ставили бы двадцать. На четвёртое утро закрутилось мельничное колесо. Повезли к вдове зерно со всей округи. Застучали жернова. И пахла с той поры её изба тёплым хлебом, как пахнет изба, где живут счастливые люди. Хотела вдова отблагодарить странника, а его уж и след простыл. Только у порога сидел рыжий пёс с порванным ухом. Откуда взялся, никто не знал. Так и остался жить при мельнице.

Пришёл странник в другие края, где стоял густой лес, и звали его люди Чёрной чащей. Жил в той чаще бес. Не большой, не страшный с виду, ростом с ребёнка. Только голос у него был сладкий-сладкий, и умел он петь так, что любой, кто слышал, забывал дорогу домой. Уже семерых парней увёл он в чащу. Уходили они за хворостом, а возвращались не они, а пустые глаза да тихие голоса, будто внутри у них никого не осталось.

Сказали страннику:

— Не ходи. Он и тебя заманит.

А странник ответил:

— Меня один раз уже заманили. Я теперь знаю, как это бывает.

И пошёл.

Долго бес пел ему из-за деревьев. Пел о доме, которого у странника не было. Пел службе, которой не стало. Пел о женщине с тёмными волосами, которая спит, прислонившись к стене, с книгой на коленях.

Остановился странник, опустил голову, постоял. А потом сказал:

— Хорошо поёшь. Только врёшь.

Поднял он руку, и вспыхнул на его пальцах белый свет, слабый, как свеча, но ровный. И бес, что сидел на ветке, закричал, сжался, стал меньше мыши, меньше жука, а потом и вовсе пропал. Только в траве осталась лежать сухая сосновая шишка.

Был ещё случай, совсем маленький, его и рассказывают-то не все.

Шёл странник через деревню на краю болот. Тридцать дворов, церковь, кузня да пасека. Сидела у кузни маленькая девочка и плакала. На коленях у неё лежала старая полосатая кошка, слепая на оба глаза.

— Чего плачешь? — спросил странник.

— Ей темно, — ответила девочка. — Всегда темно. А я ничего не могу.

Сел странник рядом на камень. Долго смотрел на кошку. А потом сказал:

— Я тоже не могу. Я не лекарь. Но я знаю одну, которая смогла бы. Она бы взяла кошку на руки и очень сильно пожелала. Просто пожелала, всем сердцем. И кошка бы увидела.

— А где она? — спросила девочка.

Странник посмотрел на север. Туда, где за болотами и лесами, за реками и пустошами лежала черта на снегу.

— Далеко, — сказал он.

— Ты к ней идёшь?

Он не ответил. Погладил кошку по голове, встал и пошёл дальше.

А наутро кошка открыла глаза и увидела солнечный луч в дверях кузни. Девочка бегала по всей деревне и кричала, что это чудо. Только кузнец ворчал, что, верно, ночью пролетела над деревней какая-то птица, большая и чёрная, с седым пером на груди, и что не к добру это. Но кузнецов в сказках никто не слушает.

Так и ходил странник. Из края в край, из деревни в деревню. Сегодня здесь, завтра там. Ловил воров на ярмарках, отпевал покойников там, где не было священника, и выхаживал больных там, где не было лекаря.

И никто не знал, что связывало его с королевой. Да и связывало ли что-нибудь. Только примечали люди: где бы ни шёл он, над ним кружили птицы. Не стаями, а по одной. То сорока сядет на плетень рядом, то ворона на крышу. Посидят, посмотрят и летят на север.

А ещё примечали: в тех землях, где он проходил, волки никогда не трогали скот. Будто кто-то запретил.

Сам он не был охотником поговорить. Если спрашивали, куда идёт, отвечал: «Туда». Если спрашивали, что ищет, отвечал: «Сам не знаю. Найду, тогда скажу». Всегда находился в дороге, словно искал чего-то, а найти не мог. Или нашёл давно, да не мог к нему вернуться.

Лишь к ночи мог он прилечь в стороне от чужого костра, подложить под голову дорожную сумку и смотреть в ночное небо. Подолгу. Пока не догорят угли. Будто разглядывал среди звёзд какой-то маленький городок, где кривая улица, рынок по субботам и никто не знает твоего имени.

Так однажды он и уснул.

Было это на опушке, где поле переходит в лес. Ночь стояла тихая, летняя, небо было чистое, и звёзд было столько, что не сосчитать. Лёг странник, как всегда, в стороне, сложил руки на груди, и смотрел вверх, пока глаза не закрылись.

А утром он их не открыл.

Нашли его пастухи. Лежал он спокойно, будто спал, и на лице у него была улыбка. Тихая, в уголке рта. Будто увидел во сне что-то хорошее и решил там остаться.

Хотели пастухи его похоронить, да не успели. Поднялся туман, да такой, что через шаг ничего не видно, и прошёл по опушке. А когда ушёл, на том месте, где лежал странник, стояла берёза.

Красивая была берёза. Белая-белая, будто вся из снега. С длинными тонкими ветвями до самой земли. Листья на ней шелестели даже в безветрие, и кто садился под неё, говорил, что слышит в этом шелесте чей-то тихий спокойный голос.

А на следующий день пришёл из леса медведь. Огромный, бурый, с седой мордой. Лёг у корней берёзы и больше никуда не ушёл. Ни зимой, ни летом. Кто приходил к берёзе с добром, того он пропускал, а кто приходил с топором, тот уходил без топора и бежал без оглядки. Стережёт он её по сей день.

А говорят ещё, что раз в год, в самую длинную ночь зимы, приходит к той берёзе женщина в чужом плаще не по росту. Медведь встаёт ей навстречу и кланяется. А она садится под берёзу, прислоняется к ней спиной, будто к стене, и сидит так до рассвета.

И что она говорит берёзе, не слышит никто. Потому что там, где сидит такая сила, всегда тишина.

Бабушка замолчала.

Спицы лежали у неё на коленях. Она смотрела на внучку. Девочка лежала в траве, всё так же подперев подбородок, но уже не болтала ногами.

— Грустная сказка, — сказала она и закрыла глаза.

— Не у всех сказок счастливый конец, золотце.

Над садом прошёл тёплый ветер. Вишнёвые ветви качнулись, и одна ягода сорвалась, упала в траву рядом с девочкой. Та не заметила.

Потом открыла глаза и нахмурилась.

— Почему он не пошёл к ней на север? — спросила она. — Что там ему, слишком холодно?

Бабушка не ответила. Она взяла с колен спицы, поправила клубок и продолжила вязать красный шарф.