Бог тумана (гет)

Ронан

Время в заглушенной машине текло так, словно его заморозили вместе с илистой речной водой. Стекла старого «Форда» окончательно затянуло плотной, белесой пленкой пара. Наружу оставались лишь узкие бойницы, которые я раз в пару минут осторожно протирал рукавом свитера. За бортом чуть виднелся типичный позднеосенний Корк — промозглый, липкий, пахнущий гниющими водорослями, сырым кирпичом пакгаузов и остывающим асфальтом набережной. Где-то далеко, за поворотом русла, монотонно гудел грузовой дизель речного буксира, а ветер с залива гонял по пустой брусчатке обрывки мокрых картонных коробок.

В салоне стоял густой, тяжелый холод. Металл дверцы, к которой я прижимался плечом, казался куском льда даже сквозь шерсть свитера. Но холода я почти не чувствовал — по венам гулял чистый адреналин, от которого сушило во рту.

Фигура у четвертой опоры застыла.

В мутном, желтоватом конусе от старого натриевого фонаря силуэт казался вырезанным из темного картона. Человек не переминался с ноги на ногу, не прятал озябшие пальцы и не озирался по сторонам воровским движением уличного карманника. В его статике была выверенная, терпеливая собранность. Так стоят охотники на номерах, когда точно знают, по какой тропе пойдет зверь.

Мэй рядом со мной вцепилась пальцами в лацканы моей тяжелой куртки, наброшенной ей на плечи.

— Не шевелись, — шепнул я одними губами. — Он смотрит строго на воду. В нашу сторону фонарь бьет под углом, нас закрывает ржавый угол контейнера. Для него здесь просто груда портового лома.

Я бесшумно потянулся к приборной панели, нащупал холодный корпус отцовского бинокля и осторожно переложил его в ладони Мэй. Пальцы у нее были ледяными. Она попыталась поднять массивную морскую оптику к лицу, но руки дрожали. Резиновый наглазник глухо стукнул о пуговицу на ее воротнике, линзы качнулись, выхватывая лишь мутные полосы маслянистой воды.

— Не могу, Ронан... — ее шепот сорвался на грани нервного всхлипа. — Картинка пляшет. Фонарь двоится, всё плывет...

— Спокойно. Дыши медленно, — я подался вперед, накрывая её занемевшие ладони своими руками.

В тесном салоне малолитражки нам обоим было не развернуться. Пришлось наклониться почти вплотную: мое плечо уперлось в ее спину, подбородок завис в паре дюймов от ее волос, пахнущих лавандой. Я мягко опустил её локти на промерзший пластик торпеды, создавая устойчивый упор, и чуть сжал ее кисти, гася физическую дрожь: — Не держи бинокль на весу. Обопрись на меня. Смотри прямо под козырек четвертой опоры. Вот так.

Она судорожно перевела дыхание, невольно вжимаясь затылком в мое плечо. Упор сработал. Дрожь в руках Мэй утихла.

— Капюшон... он надвинут слишком низко, — едва слышно, одним дыханием выговорила она, намертво прильнув к окулярам. — Глаз не видно. Там сплошной провал, тень, — вдруг она встрепенулась, сильнее сжав бинокль,

— Он повернул голову ... Ронан! Нижняя половина лица на свету!

— Что видно?

— Он не молодой... — в ее голосе прорезалась жуткая, остекленевшая нота. — Лет тридцать пять, может, под сорок... Посмотри сам, — вдруг сдавленно выдохнула она, отрываясь от наглазников.

Я перехватил бинокль, уперся локтем в обод руля и припал к стеклам. Морские цейсовские линзы вытянули из темноты максимум деталей, на которые только способна чистая оптика без электроники.

Мэй не ошиблась в главном. Фигура была рослой — где-то метр восемьдесят с небольшим, крепкого, плотного сложения. Тёмная ткань штормовки, глухой капюшон, тяжелые плечи.

Он действительно фигурой чем-то походил на меня. Та же статичная широкая спина, тот же темный реглан с накинутым капюшоном. Разве что я был еще на полголовы выше и шире в плечах массивнее. Но в полумраке пустого кабинета Мэй тогда не заметила этой разницы.

Руки неизвестного были спрятаны в карманы, но когда он шевельнулся, в желтом свете тускло блеснула гладкая матовая кожа перчаток. Он чуть приподнял подбородок, глядя вдоль набережной.

Глаза тонули в глухом черном клине тени от капюшона,Нно очертания челюсти читались четко: резкий, упрямый контур, жесткая линия сжатых губ без намека на мягкость и сероватая от фонарного света аккуратная щетина.

Он медленно вынул правую руку из кармана. Перчатка матово блеснула, когда он повернул запястье к лицу, глядя на циферблат наручных часов.

— Восемь ноль три, — глухо констатировал я, не опуская стекол. — Он думает, что ты опаздываешь.

— Ронан... — Мэй судорожно потянула меня за рукав. — Дай мне. Еще раз посмотрю.

Мэй.

Окружающий мир снова схлопнулся до дрожащего светового круга в окулярах.

Человек у парапета опустил руку с часами, на секунду замер, словно прислушиваясь к монотонному плеску реки Ли, и сделал медленный, пружинистый шаг вперед. Затем второй.

Он пошел не вниз по лестнице к воде, где должен был висеть фальшивый щит с кабелями. Он повернул вдоль чугунного парапета прямо в нашу сторону — к боковому ответвлению набережной, туда, где за глухим рядом кирпичных пакгаузов начинался выезд в город.

Шестьдесят метров. Пятьдесят пять.

С каждым его шагом у меня внутри все сильнее сжималась ледяная пружина. Походка. То, как он слегка ставил ногу чуть внутрь, как держал корпус прямо, не сутулясь под сырым речным ветром...

У меня закружилась голова. Это не было смутным дежавю. Это было удушающее, до тошноты физическое узнавание. Я видела эту манеру двигаться. Видела этот жесткий разворот плеч. Не в темном парке Фитцджеральда, где меня спасли только ноги и паника. А при нормальном, белом электрическом свете.

Где? В холле городского совета во время согласования праздничных конструкций? Среди старших инженеров генподрядчика? Или у стойки кофейни через дорогу от нашего агентства, куда по утрам спускаются за латте сотрудники соседних проектных бюро?

Или... еще раньше? В памяти обожгло эхом: «Это началось давно. Пять, семь лет назад...»

Пять-семь лет назад?.. Во время учебы? Но у нас в колледже не было таких преподавателей. Среди сокурсников? Они все примерно моего возраста. Мысли лихорадочно метались, натыкаясь на глухую стену. Имя крутилось на самом кончике языка, царапало нёбо, но память в панике буксовала, подсовывая десятки размытых лиц.

«Еще немного... Ну же, сделай еще пять шагов к воротам, там висит второй фонарь...»

Охваченная этим слепым, почти безумным нетерпением, я перестала соображать. Мне жизненно необходимо было заглянуть под эту ткань, увидеть разрез глаз, стереть эту проклятую тень. Забыв про осторожность, я оторвала локти от приборной панели и всем телом подалась вперед, прижимаясь лбом почти вплотную к запотевшему стеклу.

— Мэй, назад! — приглушенный шепот Ронана хлестнул по нервам.

Его тяжелая рука мгновенно перехватила мой локоть, буквально сдергивая со света обратно в темноту между сиденьями.

— Не высовывайся! — его голос вибрировал у самого моего уха, обжигая горячим дыханием.

— Я хочу увидеть... — упрямо, почти в бреду выдохнула я, судорожно стискивая холодный корпус бинокля. — Еще чуть-чуть, Ронан...

Человек на набережной сделал еще два шага. Он подошел к границе светового пятна от углового фонаря пакгауза. Его подбородок уже начал подниматься, взгляд из-под капюшона скользнул по темному проулку, выискивая машины или случайных свидетелей...

И в это мгновение глухую сырую тишину портового тупика взорвал раскатистый, пьяный рев.

— «...On the banks of my own lovely Lee!..» — фальшивый мужской хор ударил в стены кирпичных складов.

Из узкого прохода между домами, где едва тлела неоновая вывеска старой портовой распивочной, на набережную с грохотом вывалилась компания. Четверо рослых парней в расстегнутых куртках и зеленых фанатских шарфах «Корк Сити» волокли между собой пятого, еле переставлявшего ноги. Следом шли две девчонки в коротких плащах. Кто-то споткнулся о гранитный бордюр, раздался визгливый девичий хохот, и пустая пивная банка с жестяным звоном покатилась по мокрым булыжникам прямо к парапету.

— Твою мать... — глухо выругался Ронан сквозь зубы.

Фигура у четвертой опоры застыла.

Ни малейшего признака паники. Ни одного дерганого жеста. Мужчина под капюшоном среагировал с пугающей, автоматической точностью: он просто мягко, без единого звука отступил на полтора шага назад, заходя за массивный гранитный бык мостовой арки.

Темная ткань его куртки мгновенно слилась с мокрым, замшелым камнем. Секунда — и он словно растворился в набежавшем с воды белесом тумане, не оставив после себя даже звука удаляющихся шагов.

Пьяные фанаты, горланя припев и размахивая руками, завалились прямо на освещенный круг под фонарем, пиная банку и споря о результатах вечернего матча.

— Ронан!.. — я снова рванулась вперед, вскидывая бинокль к бойнице на стекле.

Но в линзах метались только зеленые шарфы, мокрая брусчатка и разбитое пивное стекло у парапета. За мостом была лишь черная, немая пустота старых доков.

— Всё. Он ушел, — рука Ронана медленно разжалась, соскальзывая с моего плеча.

Бинокль с глухим стуком упал мне на колени.

В ту же секунду адреналиновый кураж, державший меня последние два часа, рухнул. Меня затрясло, дыхание перехватило спазмом. По щекам, обжигая остывшую кожу, покатились злые, беспомощные слезы.

— Мы его упустили... — выдавила я, закрывая лицо ладонями. — Он был здесь, Ронан... В пятидесяти шагах. Еще секунда — и я бы вспомнила... Я точно знаю его!

Ронан повернулся ко мне всем корпусом.

— Мэй. Посмотри на меня, — его голос прозвучал низко и непривычно мягко. Он осторожно отвел мои руки от лица, накрывая пальцы своими огромными, горячими ладонями. В темноте салона его серые глаза горели темным, ровным огнем. — Никто никого не упустил. Мы выманили его, заставили прийти по нашему расписанию. Теперь мы знаем, как он сложен, как он ходит, в чем одет.

Он мягко сжал мои ладони, пытаясь согреть: — Давай я отвезу тебя домой. Ты ляжешь, согреешься, выпьешь чаю и успокоишься.

При слове «домой» внутри меня что-то оборвалось. Настоящая, слепая паника, копившаяся неделями, прорвала плотину. Я судорожно замотала головой, слезы хлынули с новой силой:

— Я... я не могу, Ронан... Я боюсь ехать домой.

Ронан замер. Его пальцы на моих руках чуть напряглись: — Боишься?

— Да! — я всхлипнула, вытирая мокрое лицо рукавом его куртки. — Понимаешь... полтора месяца назад, после того случая в парке... мне пару раз казалось, что кто-то стоит внизу, у моего подъезда. В темноте, под кленами. Я убеждала себя, что это паранойя, что я схожу с ума от недосыпа... А сейчас я сижу здесь и понимаю: это был он! Он знает мой адрес. Если он понял, что я не пришла на мост... вдруг он поехал туда? Вдруг он прямо сейчас караулит у моего подъезда?! Я не смогу войти в квартиру одна. Просто не смогу...

Слова кончились. Я сидела, ссутулившись, пряча лицо в ладонях и чувствуя себя абсолютно раздавленной. Меньше всего мне хотелось выглядеть жалкой истеричкой, вешать на коллегу свои кошмары, но мысль о пустом темном подъезде и скрипе ступеней за дверью вызывала животный ужас.

Ронан молчал несколько секунд. В полумраке салона было видно, как он нахмурился, глядя на лобовое стекло.

А потом глубоко, шумно выдохнул, бережно поправил тяжелый воротник куртки на моих плечах и тихо произнёс:

— Поехали. Я отвезу тебя. И... если ты боишься, я могу подняться с тобой до квартиры. Проверю подъезд, лестницу, замки на дверях. Если ты, конечно, не против.

Я подняла на него заплаканные глаза. В горле стоял ком, но сквозь пелену слез я видела его открытый, искренне встревоженный взгляд.

— Я не против, — прошептала я, судорожно вздохнув. — Пожалуйста... если тебе не трудно. И... Ронан?

— Да?

Я замялась, чувствуя, как краска стыда заливает щеки, но страх оказался сильнее гордости: — Ты... ты не мог бы зайти ко мне? Хотя бы ненадолго... Прости, что я тебя напрягаю, честно... Но мне так страшно оставаться там одной.

Ронан посмотрел на меня очень прямо, без тени усмешки:

— Никаких проблем, Мэй, — твердо ответил он. — Как скажешь. Зайду, сколько нужно — столько и побуду.

Он повернул ключ в замке. Стартер взвизгнул, и старый двигатель «Форда» отозвался глухим, ровным рокотом, потихоньку выдувая в холодный салон спасительное тепло.