Год, которого ещё не бывало | A Year Like None Other (джен)

Гарри сразу узнал это каменное помещение — именно оно приходило к нему в снах.

В тот же миг, как Малфой втолкнул его внутрь, узкая вертикальная щель между камнями исчезла, будто её и не было. Надеясь, что прочная поверхность лишь иллюзия, Гарри бросился на стену, но, разумеется, это оказалось бесполезно. Малфой ни за что не оставил бы ему путь к побегу.

Пора оценить обстановку, подумал Гарри.

Впрочем, оценивать было почти нечего. Это скорее походило на камеру, чем на комнату, и она была настолько тесной, что он мог присесть только если поджал ноги. Мягкое свечение, исходящее от самих каменных блоков, позволило ему хоть что-то видеть в полной темноте — здесь не было ни окон, ни дверей, ни каких-либо иных проходов, только сплошные каменные стены, вероятно, толщиной в несколько футов, судя по щели, через которую его сюда втащили.

Теперь, когда он оказался заперт внутри, наверняка по периметру были наложены чары против трансгрессии, удерживающие его на месте. Не то чтобы Гарри когда-либо сам мог аппарировать или даже знал, как это делается, но такие чары не позволили бы никому прийти ему на помощь. Зная Волдеморта, он бы даже наложил защиту от порталов, хотя, конечно, доступ к таким Портключам был бы лишь у самых приближённых Пожирателей Смерти… самых верных…

Всё ещё продолжая окклюмировать разум, пусть и не так напряжённо, как прежде, Гарри осторожно избегал любых мыслей, способных кого-либо выдать. Даже в самых глубинах сознания он не позволял себе придавать форму или имя той смутной надежде, что теплилась где-то в душе. Честно говоря, он пытался подавить и саму эту надежду — вдруг она могла стать ключом для врага.

Он сосредоточился на своей ситуации, насколько это вообще было возможно. Даже это требовало предельной осторожности, словно ему приходилось идти по раскалённым углям собственных мыслей, опасаясь, что Волдеморт, сам того не зная, может попытаться проникнуть в его истинные помыслы. Был ли этот безобразный ублюдок настолько искусным легилименом, что мог, без зрительного контакта, даже без физического присутствия, обойти защиту и проникнуть в самые сокровенные уголки его разума? Гарри не знал. Но он слишком хорошо помнил, что всего несколько месяцев назад Волдеморт на самом деле завладел его телом. Тогда он, конечно, не окклюмировал, но всё же…

Рисковать он не собирался. Он намеренно не думал о том, что потерял связь со своей магией. В верхнем уровне сознания он удерживал только простую мысль: у меня нет палочки. Малфой её забрал. Гарри даже не позволил себе задуматься о гораздо более серьёзной проблеме, стоящей за этим фактом.

Вытянув руки как можно выше, он начал методично простукивать каждый камень, из которых были сложены стены его тюрьмы. Он бил и толкал, проверяя их на прочность, но с каждым разом убеждался: здесь не было ни малейших физических слабостей.

А что насчёт магических слабостей? — подумал он. Конечно, палочки у него не было, но ведь он только недавно вспоминал все те случаи из своего детства, когда творил магию без неё. Случайная магия — обычное дело для ребёнка-волшебника. Всё, что для этого нужно, — сильные эмоции и яростное, инстинктивное желание что-то изменить.

Закрыв глаза, Гарри изо всех сил попытался вызвать в себе те вспышки ярости, которые так часто преследовали его в детстве. Из памяти он вызвал одну за другой сцены — те, которые его совсем не волновало бы, если бы Волдеморт их увидел: ярость, разбивавшую стекло в фотографиях с Дадли, злость, которая однажды заставила Петунью умолкнуть, гнев, что не раз вышибал дверцу чулана из петель.

Тёмные мысли, мрачные воспоминания, тёмное ядро самого себя — ту часть, которую он прятал от всех, которая начала пробуждаться после того, как он увидел смерть Седрика. Гарри дотянулся до этого ядра, пробившись сквозь пылающий заслон своего разума, и ухватился за свою силу, за магию, что таилась внутри, ту самую, что вновь и вновь прорывалась во снах почти каждую ночь.

Вокруг него каменные стены задрожали, словно вода, в которую бросили камень.

Гарри не видел этого — глаза его были закрыты — но он чувствовал это всем своим существом: магия, словно поток, вырвалась из самой его души.

Погружаясь ещё глубже, он попытался вытащить из себя эмоцию сильнее гнева, страшнее ярости. Желание убивать, уничтожать, разрушать — так, как разрушали его самого день за днём, год за годом: отсутствие семьи, дома, любви, которую жаждет каждое дитя, даже такое, как он, «урод», ненужный никому…

«Уничтожь дом на Тисовой улице, дом номер четыре…» — услышал он в памяти голос Малфоя. Гарри рассмеялся — сухим, хриплым смехом, больше похожим на безумный хохот старика, чем на голос шестнадцатилетнего мальчишки. Он распахнул глаза и увидел, как этот смех когтями царапает стены. Даже воздух завибрировал от силы магии, вырывающейся наружу. Каменные блоки вновь задрожали, затем засияли, их поверхности стали почти прозрачными, так что казалось, будто он видит самое сердце камня.

Но к тому моменту Гарри исчерпал себя до последней капли. Ноги его подкосились, и он бессильно осел на пол, рухнув неуклюже на холодные камни и судорожно хватая воздух. Казалось, каждая мышца его тела горела от изнеможения, словно он провёл долгие часы в бешеной гонке на метле, а разум превратился в вязкую, аморфную массу, едва способную поддерживать окклюменцию.

И всё же — каким-то чудом — он удерживал эту стену из пламени вплоть до самого последнего мгновения, пока не потерял сознание и его голова с глухим, болезненным стуком не ударилась о камень.

* * *

Гарри очнулся с одной-единственной мыслью. И это была не мысль о пламени.

Жажда.

Ужасная, опустошающая жажда, так мучительно сухо было внутри, будто даже кости его пересохли.

Сколько времени он провёл в этой камере? Сколько пролежал без сознания, погружённый в беспокойные сны —

И тут его осенило. То, что должно было стать очевидным гораздо, гораздо раньше.

Мои сны! Римус ошибался. Это не метафоры. Это не про внутренние конфликты или эмоциональные тёмные времена, хотя, наверное, именно там я сейчас и нахожусь. Но мои сны — это нечто другое. Они буквальны. Они сбываются…

В панике Гарри поспешно воздвиг стену огня, отбрасывая прочь мысли о одиночестве и отчаянии, и нырнул под неё, чтобы обдумать увиденное во снах.

Уничтожить дом под номером четыре на Тисовой улице… Это уже должно было случиться. Малфой отдал приказ много часов назад, если судить по нестерпимой жажде. Значит ли это, что Дадли в безопасности? Он не был внутри, когда дом начал рушиться, хотя это ничего не значит… Поляна, кто-то приходит, что-то приближается… Я видел место встречи Пожирателей Смерти… Эту камеру… эту страшную жажду… Всё сбылось.

Итак, что будет дальше?

Ответ должен был бы испугать его до смерти. Он и вправду был ужасен. Но по какой-то причине страх не пришёл. Напротив, он почувствовал силу.

Я выживу, понял Гарри. Что бы ни случилось в Самайн, я останусь жив. Я вернусь в Хогвартс… в больничное крыло. Я ослепну, моё тело будет изуродовано, но всё это пройдёт. Я уже исцелялся раньше — исцелюсь и снова. Я видел себя позже — живым, пусть и вдали от Башни, вдали от обычных занятий… Почему-то я был в подземельях… и мне там было… комфортно.

О, нет. О, чёрт… Это правда…

Я ударю Рона за его шуточки про слизеринцев и рассмеюсь, когда Малфой назовёт нас братьями… И это даже не будет смех в стиле «ты идиот», а скорее… «да, чёрт возьми, мы и правда братья»…

Я буду кричать, словно одержимый, кричать на змеином языке… если, конечно, это был вещий сон…

В голове всплыло что-то, сказанное Трелони:

«Сны показывают то, что может быть, а не то, что должно быть…»

Гарри простонал вслух, решив, что сейчас явно не лучшее время признавать, будто преподаватель Прорицаний когда-либо была права. Он должен держаться за свои сны, даже если последние из них пугали его куда сильнее, чем ему хотелось признавать. С этим он разберётся потом. Сейчас нужно сосредоточиться на первых снах и верить: что бы Волдеморт ни задумал, Гарри это переживёт.

Это помогало. Хотя бы немного. Знание о том, что будет, хотя бы частично, давало опору. Его будут пытать, но не убьют. Его ослепят, но он вырвется. Как-то. Не стоило размышлять о том, кто и как поможет — такие мысли были слишком опасны.

Всё, что он мог сейчас сделать — это подготовиться. Раз уж знание помогло раньше, нужно было выяснить, что ещё Волдеморт уготовил для него. У Гарри были не только сны. Был ещё злобный намёк Люциуса Малфоя о чуланах… и о том, что ещё Пожиратели могли узнать от Вернона Дурсль.

Дядя Вернон. Человек, который больше всего на свете хотел, чтобы Гарри страдал и умер. Вероятно, теперь он сам мёртв — выбрал не ту сторону в этой войне.

Интересно, о чём мог бы рассказать Волдеморту дядя Вернон, чтобы по-настоящему причинить Гарри боль?

Гарри поймал себя на том, что отвлёкся, и укрепил стену огня, добавив поверх несколько безобидных воспоминаний — как он учился рисовать в начальной школе. Затем, глубоко под этой защитой, он вернулся к размышлениям.

Забавно, что Люциус решил: воспоминание о чулане испугает его. Но это не так. Хотя раньше и казалось, что… некоторые люди… могли бы подумать, будто Гарри страдает клаустрофобией. Но нет. Он срывал дверцу чулана не потому, что боялся замкнутого пространства. Просто он хотел показать дяде, кто здесь хозяин. А сам чулан… был даже в чем-то уютным. Когда он был маленьким и мечтал, чтобы его кто-нибудь обнял, он прятался под одеялом и воображал, что стены вокруг — это объятия. Что он спит в тепле и безопасности.

Даже в дневное время, играя с поломанными игрушками, вытащенными из мусора, он чувствовал себя относительно счастливым под лестницей. Там хотя бы никто не называл его уродом и изгоем. И в конце концов, чулан не был тюрьмой. Его не всегда запирали. Чаще всего он сидел там по собственному желанию, потому что маленькая комнатка казалась раем по сравнению с остальным домом, полным Дурслей.

В общем, Люциус просчитался, думая, что крошечная камера сломает Гарри. Да, нынешняя темница была далека от уюта, но и особого ужаса она не внушала — за исключением того, что она удерживала его здесь в ожидании того, что задумал Волдеморт.

И вот в чём заключался настоящий вопрос: что именно Волдеморт задумал? Что рассказал ему Люциус? Что вообще значил Самайн?

Гарри напряг память, пытаясь вспомнить что-нибудь из Истории магии — что рассказывал Биннс про кельтские праздники или про Самайн. Это ведь древнее торжество, предшествующее Хэллоуину… Когда маглы начали пользоваться календарями, они зафиксировали праздник на определённую дату, но Самайн был подвижным. И он всегда предвещал одно и то же: смерть.

Гарри смутно припомнил, что с Самайном связано пламя, но не мог вспомнить, как именно. Жаль, что Биннс был настолько скучен, что слушать его было невозможно. А ведь и не услышал бы ничего — тот у кого оценка «Тролль» вряд ли продолжает этот предмет.

А что насчёт того, что Люциус мог узнать от дяди Вернона? Гарри задумался. Чего дядя считал он боится, кроме чулана?

Тяжёлой работы? Оскорблений? Нет, такого на Тисовой улице никто бы не подумал. Да, он всегда старался избежать наказаний, но истерики у него это не вызывало.

Была, однако, одна вещь. То, что когда-то действительно доводило его до истерики. Сейчас он научился с этим справляться — ему помогли — но дядя Вернон этого не знал. Он помнил только, как Гарри в детстве, ещё не понимая, что делает шприц, высвобождал магию и вопил так, что мог разбудить мёртвых, лишь завидев иглу в руке медсестры.

Иглы, подумал Гарри, сдавленно всхлипывая от ужаса. Бьюсь об заклад, они собираются использовать иглы.

И в ту же секунду он понял. Ясно, как пламя: именно так они собираются его ослепить.

Гарри сглотнул горечь, подступившую к горлу, и выпрямился, подогнув ноги в более удобную позу. Он хотел сбежать. Хотел выбраться отсюда любой ценой, пока самое страшное ещё не случилось. Но знал, что не может. Сны были правдой. Каждый из них. Его ослепят. И он… он выдержит.

Он не хотел этого. Он действительно, всем своим существом, не хотел.

Мысль пришла сама собой: вызвать снова ту тёмную силу, но на этот раз — ещё мощнее. Настолько мощно, чтобы не просто расплавить камни, а разнести их в клочья, чтобы убежать так быстро, как только смогут нести его ноги.

Но это было бесполезно. И он это знал. Не только из-за снов. Он чувствовал это. Та вспышка силы повредила ему больше, чем помогла. Она ослабила его, а он не мог себе этого позволить. Он должен был сохранить силы, чтобы выжить — чтобы пройти через всё, что задумал Волдеморт.

Сейчас он должен был перестать думать об иглах. О слепоте. О том, что станет наполовину слизеринцем, который ударит лучшего друга.

Подтянув колени к груди, Гарри закрыл глаза, отгородился от ровного света и вновь сосредоточился на своей окклюменции. Только огонь — беспорядочные, случайные мысли поверх и ничего под ними. Он позволил себе раствориться в этом огне, в пустоте, в разуме, очищенном от страха и тревоги.

Чтобы быть готовым. Что бы ни ждало его впереди.

* * *

Свет в камере изменился — стал немного ярче, прежде чем вновь стабилизироваться. Гарри открыл глаза и увидел, что в стене появилась новая щель, шире прежней. За ней стоял Пожиратель Смерти в полном одеянии для собраний: простая маска, чёрная мантия — но от этого вид его был не менее отвратительным.

Гарри, всё ещё затуманенным взглядом, смотрел на него, но хватило ума понять: он уже окклюмировал разум.

Он знал, что это Малфой, ещё до того, как мерзавец открыл рот, произнося слова с липкой, приторной вежливостью:

— Слишком слабы, чтобы встать, мистер Поттер?

Гарри с трудом поднялся с пола, пошатываясь. Он не знал, сколько прошло времени — только то, что мучительная жажда, неотступно терзавшая его, успела онеметь. Язык распух и прилип к нёбу, кожа стала сухой, как пергамент, но боли больше не было. Осталась лишь пустота. И он знал: он переживёт это. Как переживёт всё, что бы Волдеморт ни задумал.

Не потому, что он Гарри Поттер, Мальчик-Который-Упрямо-Не-Умирал. А потому, что магия всё ещё жила в нём. Та самая магия, что дарила ему вещие сны, не могла ошибаться. Его магия никогда по-настоящему не подводила его, даже если казалось иначе. Даже в те моменты, когда он думал, что потерял её, она продолжала плести в его душе тёмное заклинание, даря ему сны, которые оставляли разум и сердце свободными, несмотря на то, что тело вскоре подвергнется невыразимым мукам.

— Пойдём, — произнёс Люциус, изящно изогнув перчатку в вызывающий жест. — Пора.

Гарри не двинулся с места. Но это не имело значения.

Люциус шагнул в камеру через расширившуюся щель и, к странной отрешённости Гарри, провёл кожаным пальцем по его щеке, точно по той ране, что оставил своим перстнем. Склоняя голову набок, Малфой скользнул взглядом к разорванной ткани на плече Гарри, к пятнам крови на бледной рубашке.

— Тсс, тсс… — укоризненно покачал головой Люциус. — Так не годится.

Взмахнув палочкой, он вытащил Гарри из камеры и развернул его, оглядывая со всех сторон.

— Контусио эванеско, — произнёс он, направляя палочку туда, где череп Гарри встретился с каменной стеной. Затем он провёл палочкой по дуге, охватывая всё тело. — Лавере. Санере.

По коже пробежала дрожь — болезненное покалывание пронзило шрам на щеке и мелкие порезы на плече, словно иглы впивались под кожу. И вот Люциус снова смотрел на него, оценивая.

— Рубашку, пожалуй, можно привести в порядок, — с усмешкой произнёс он, — но думаю, Тёмному Лорду вы больше приглянётесь без неё. К тому же, если память мне не изменяет, скоро она снова будет в крови. Снимите её, мистер Поттер.

Гарри не шелохнулся. Но снова — это не имело значения.

Одно короткое заклинание — и прохладный воздух каменной камеры коснулся его обнажённой кожи.

Люциус резко притянул его к себе, в жуткой пародии на объятие, и прошептал:

— Гарри Поттер. Почётный гость Самайна. Кто бы мог подумать?

А затем — всё растворилось. Знакомое уже ощущение исчезновения, вырывания из тела и пространства, но от этого не ставшее менее ужасным.