Раскаты Грома (джен)

Гарри вынырнул из темноты с криком.

Он сел на кровати. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая вообще что-либо делать. Простыня под ним промокла насквозь — хоть выжимай. Волосы прилипли ко лбу спутанными прядями, ночная рубашка облепила спину и грудь, и от этого липкого холода его била мелкая, противная дрожь.

Несколько секунд он просто сидел, вцепившись в край кровати, и смотрел в темноту перед собой. Там никого не было. Только полог, только смутные очертания шкафа и мерное тиканье часов.

Но он видел глаза того мага. Широко открытые, немигающие, горящие такой ненавистью, что внутри всё замирало. А потом это потухло. Просто исчезло. Осталась пустота.

Гарри зажмурился, сильно, до цветных кругов, и тотчас же в темноте под веками стали вспыхивать образы.

Огонь. Синее, неестественно яркое пламя, пожирающее кухонный стол, шторы, газету в руках Вернона. Дым, чёрный, едкий, застилающий глаза. И крик. Высокий, пронзительный, женский крик, который обрывается внезапно, будто кто-то перерезал струну.

Тётя Петуния в огне. Её лицо, искажённое ужасом. Её руки, тянущиеся к нему — то ли за помощью, то ли в попытке утянуть за собой.

Гарри открыл глаза и согнулся пополам, борясь с подкатывающей тошнотой.

— Из-за меня погиб человек, — сипло прошептал он. — Из-за меня погиб человек. Из-за…

«Так ведь не в первый раз», — цинично заметил внутренний голос.

Он сглотнул. Во рту пересохло, язык будто распух и не помещался во рту. В висках стучало — глухо, часто, больно.

Гарри попытался вспомнить, что он чувствовал тогда, год назад, когда очнулся в парке, а Дамблдор сказал, что Петуния погибла. Пустоту? Да, пустоту. И ещё странное, неправильное облегчение — что всё кончилось, что он больше не будет жить там, что никто больше не зайдёт в чулан с ремнём, что не надо просыпаться в шесть утра, чтобы жарить бекон для Дадли. Облегчение, от которого потом не становилось тошно.

Я сжёг человека, и никто ничего не сказал. Никто. Ни разу. Ни тогда, ни потом.

Дамблдор просто констатировал факт: «погибла». С таким же лицом, с каким говорят о погоде или о том, что морковь полезна для зрения. Как будто… Словно Гарри был ни при чём. Словно его там даже не было. А потом начал рассказывать про Хогвартс, про родителей, про волшебный мир. И Гарри так обрадовался, что его забирают из этого кошмара, что даже не задумался — а почему директор не спрашивает, как случился пожар? Почему не интересуется, что Гарри помнит? Откуда узнал, что Гарри здесь?

Мысль о том, что Дамблдор, быть может, ничего не знает, — эта мысль явилась как просвет, как луч в темноте.

Да, конечно. Конечно, он не знает. Откуда ему знать? Он пришёл в парк уже после, когда всё кончилось, когда пожарные и полиция уже оцепили место. Ему сказали: пожар. И Дамблдор поверил. Потому что зачем ему проверять? Зачем ему думать, что мальчишка, сирота, спасшийся чудом, на самом деле… на самом деле…

Гарри зажмурился, но слово уже всплыло, уже стояло перед глазами: убийца.

«Гарри, твой шрам, он не болел?»

Гарри вздрогнул. Этот вопрос — он всегда казался странным, всегда висел где-то на периферии, не находя места. Почему директора волновал именно шрам? Почему не голова, не спина, не руки, не то, что он ел, не то, как он жил все эти десять лет? Почему — шрам?

«В Хогвартсе, знаешь ли, не принято подслушивать под дверями.»

А может, он знает? Знает всё.

Внезапно мелькнувшая мысль обожгла виски: Дамблдор знает про пожар, знает про Петунию.

И про браконьера тоже знает. Не мог не понять. Снейп обыскивал лес, собирал следы, проверял палочку — и Дамблдор сидел рядом и всё видел. Видел эти восемь «Glacius», вылетевших из его палочки. Видел, как Гарри замораживал землю, чтобы задержать преследователя. Видел — и ничего не сказал. Ни до, ни после проверки.

Знал, что это не браконьер кидался льдом. Знал, что лёд — его, Гарри. И молчал.

Почему?

Ну почему, почему, почему?!

Гарри вцепился пальцами в волосы, рванул, чтобы боль отрезвила, чтобы мысли остановились, — не помогло.

Что он может предложить? Славу? Дамблдор и так самый знаменитый волшебник в Британии. Силу? Это просто смешно! Деньги? Поттеровское наследство — жалкие гроши для человека, который всю жизнь вращается среди Малфоев и им подобных.

Пусто. Всё пусто.

Если Дамблдор знает, значит, Гарри ему зачем-то нужен. Но для чего? Для какой такой цели, ради которой можно покрывать убийцу?

Мысли пошли по кругу — быстрее, быстрее, не останавливаясь. Вопрос без ответа, снова вопрос без ответа, и снова, и снова, и конца этому не было. Голову сжало раскалённым обручем, виски заломило так, что хоть кричи.

«Если», «зачем», «может быть» — эти слова вертелись в голове, цеплялись друг за друга, множились, и выхода из этого лабиринта не было. Только боль, словно внутри черепа бил сумасшедший барабанщик, дрожь во всём теле и этот бесконечный, изматывающий круговорот домыслов и вопросов, на которые нет ответов.

И вдруг — из этой каши, из этого хаоса — снова всплыл голос Дамблдора.

«Я помню одного мальчика… тоже был сиротой… тоже научился врать раньше, чем читать…»

Дамблдор не назвал имени. Не сказал, кем тот стал. Но звучало это так, будто хуже человека он не встречал. Будто тот мальчик перешёл какую-то черту, после которой возврата нет. Будто он стал чем-то таким, что даже называть вслух страшно.

А если я такой же?

Мысль пришла и вцепилась мёртвой хваткой. Гарри сжался, обхватил колени руками, пытаясь унять дрожь.

«В том мальчике была пустота. А в тебе, Гарри, её нет».

Как бы Гарри хотел, чтобы она сейчас была в нём. Чтобы ничего не чувствовать. Чтобы не думать.

Но пустота не пришла. Вместо неё, из той самой тьмы, что сжимала грудь и не давала дышать, проступило другое — голос. Глухой, надтреснутый, чужой и всё же до боли знакомый, он звучал где-то рядом, хотя Гарри знал: сейчас здесь никого нет.

«Я же говорил… я же предупреждал… а сам…»

Скрип табуретки под тяжестью, всхлипы, горячее дыхание — всё это нахлынуло разом, и Гарри зажмурился, но память не знает пощады: за закрытыми веками Хагрид сидел у больничной койки, и табуретка под ним жалобно скрипела, а по щекам его катились слёзы — крупные, прозрачные, совершенно бесполезные, и он повторял, и повторял, и повторял, точно заклинание:

«…дурак старый… прости, Гарри, прости…»

От этой беспомощной, бессмысленной жалости внутри становилось только хуже. Потому что Хагрид плакал, а он не знал, что с этим делать. Никто никогда не плакал из-за него.

Гарри заставил себя разжать пальцы, вцепившиеся в колени. Опустить ноги на холодный пол. Встать. Каждое движение давалось с трудом, словно тело было набито свинцом.

Он подошёл к зеркалу. Из глубины стекла на него смотрело бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами и новыми шрамами. Он выглядел даже хуже, чем в первый день экзаменов.

Однако неумолимо наступал новый день.

* * *

Первые дни он почти не выходил из общежития. Время потеряло всякий смысл — без экзаменов, без занятий, без домашних заданий. Гарри просыпался, завтракал и снова проваливался в тягучую пустоту, где не надо было ничего делать, не надо было ни к чему готовиться, не надо было ни о чём думать. Думать он как раз старался поменьше.

Тео пытался спрашивать, что случилось, но Гарри только пожимал плечами: «Устал». Он даже до крови искусал губы — лишь бы найти понятное объяснение шрамам на них. Взгляды окружающих снова стали обжигать. Казалось, каждый знает о том, что случилось в пятницу. Конечно, это было не так.

Но понемногу пустота начала отступать. Не потому, что становилось легче, — просто Гарри привык двигаться, даже когда не знал, куда.

Сначала он вернулся к шахматам. Тео больше ни о чём не спрашивал — ему и самому всё опостылело после экзаменов, — и они просиживали вечера в гостиной, методично разнося позиции друг друга. Тео был счастлив, когда выигрывал, а выигрывал он чаще. Гарри не возражал. Ему было достаточно того, что рядом кто-то есть.

Потом настала очередь привыкать к новому слуху. Мадам Помфри сказала правду: он слышал. Но звуки иногда приходили совсем не оттуда, откуда должны были.

Это было похоже на эхо в горах — никогда не знаешь, откуда оно вернётся. Шаги в коридоре раздавались слева, а оборачиваешься — никого, и только потом понимаешь, что звук шёл справа. Иной раз чей-то голос окликал его — а может, вовсе и не его, — и Гарри машинально поворачивал голову в одну сторону, а говорили с другой. В первые дни это безумно раздражало. Потом он привык. Переучился, как совсем недавно учился писать пером вместо ручки.

А потом он понял, что больше не может сидеть в гостиной и смотреть на огонь. Ему нужно было что-то, что не оставляло бы места мыслям.

На шестой день он пошёл в библиотеку. Терри обрадовался ему, как старому другу, и сразу начал показывать звёздные диаграммы, объяснять свойства чисел, рассказывать, как через простые формулы можно предсказывать характер заклинаний. Гарри слушал, вникал и впервые за много дней не чувствовал тревоги. Они стали встречаться почти каждый день.

В числах не было «если» и «может быть». Там были только аксиомы, свойства, леммы, теоремы и доказательства. Никаких неопределённостей. Гарри смотрел на пергамент Терри и почти не думал о Тисовой улице и Запретном лесе.

Внешне всё вернулось на круги своя: библиотека, гостиная, Волшебная комната. Но Гарри ни разу не вышел на улицу — ему казалось, что там, за стенами, всё ещё ждёт тот лес. А внутри дни тянулись серые, одинаковые, безликие.

За несколько дней до банкета, когда последние экзаменационные свитки по СОВам и ЖАБА были сданы и старшекурсники, успевшие отметить это событие с размахом, теперь отсыпались или бродили по замку с отсутствующим видом, Гарри сидел с Ноттом в углу слизеринской гостиной — прямо под тяжёлым серебряным гербом с вздыбленной змеёй, чьи каменные складки, казалось, внимали каждому ходу, — и безжалостно громил фланг товарища, когда в гостиную вошла Грейс Гекат.

Девушка была мрачнее тучи. Обычно надменная, насмешливая, она теперь шла, не поднимая глаз, и даже не остановилась, чтобы привычно осадить кого-нибудь из младшекурсников.

Направлялась Гекат прямо к их столику.

— Поттер, — голос её был натянут как струна, а глаза метали молнии. — Тебя Снейп вызывает.

Гарри с тихим вздохом поднялся. Вот уж встречи с кем он совсем не жаждал.

— Конечно, мисс Гекат. Благодарю вас.

Девушка скривилась — так кривятся от сильнейшей зубной боли — и, не ответив, ушла.

Мальчик вышел из гостиной, гадая, что на этот раз понадобилось Снейпу. В сглазах он больше не тренировался, из замка не выходил, в стычках не участвовал… Вид знакомой двери вырвал его из размышлений. Он постучал и вошёл.

— Присаживайтесь, мистер Поттер.

Гарри так и замер, ошеломлённый. И тому было сразу две причины.

Во-первых, «мистером Поттером» декан назвал его впервые с самого первого занятия — ещё на зельях! — а во-вторых, интонация, с которой он это проделал, была… обычной. Не отрывистой, не вкрадчивой, не рычащей, не полной насмешки над его интеллектом, а ровной, нейтральной.

Декан вопросительно изогнул бровь так, как умел лишь он, и мальчик, опомнившись, проследовал к табурету.

— Как вы, несомненно, помните, — начал профессор, — послезавтра состоится банкет в честь окончания учебного года, а следующим за ним утром отправляется Хогвартс-экспресс. Все документы о вашей опеке оформлены — на вокзале вас будет ждать семья Диггори.

Сначала Гарри подумал, что ослышался, однако переспрашивать не стал. Другой вопрос захватил его: почему об этом ему говорит Снейп?

Седрик, может, ещё не знает, но Дамблдор…

— Предвосхищая ваш вопрос, мистер Поттер, сообщаю: директор Дамблдор сегодня и завтра занят, и его не будет в школе. Собственно, лишь сегодня прошло судебное заседание.

— Это… всё, сэр? — спросил мальчик после паузы.

— Пока нет, — профессор поднялся из-за стола и отошёл к полке. — После некоторых инцидентов, включая попытку вашего отравления на Хэллоуин, директор обдумывал идею установить на ваше новое жилище дополнительную защиту. Он попросил меня узнать, что вы об этом думаете.

— У меня? — поражённо переспросил Гарри.

К ещё большему его изумлению, профессор, безо всякого ехидства, ответил скупым «Да». Но удивительно быстро мальчик нашёл объяснения последней причуде Дамблдора. Наверняка его согласие лишь формальность и, раз до него снизошли, значит, Диггори уже дали добро на эту защиту…

Или не значит?

В самом деле: какой смысл спрашивать у него о защите, если хозяева дома уже дали своё согласие? К чему терять время?

— Значит, если я не против, то директор установит защиту, верно?

— Если вы согласны, то директор прежде уведомит семейство Диггори о своём намерении. Их мнение он тоже ценит и будет учитывать.

«Что?» — только и подумал потрясённый Гарри. Выходит, Дамблдор сначала спросил у него, а затем…

Ерунда какая-то. Этого ведь просто не может быть. Это просто… неправильно.

— Я не против, сэр, — выдавил первокурсник.

Профессор вернулся за стол с небольшим томиком в руке.

— Очень хорошо. Я передам директору. Можете идти, мистер Поттер, — он слегка кивнул в сторону двери.

Пребывая в полнейшей растерянности, Гарри вышел из кабинета и зашагал по коридору.

Мог ли директор его обмануть и уже спросить обо всём у Диггори? Вряд ли. Слишком легко было бы проверить. А представить Дамблдора всерьёз произносящего: «И если об этом спросит Гарри, то я к вам приходил завтра», — он не мог.

А вдруг что-то не так понял Снейп? Хотя… это казалось ещё менее вероятным.

А может, директор просто знал, что мальчик согласится?

Мысли крутились, налетали одна за другую, не давая покоя. Гарри не заметил, как добрался до гостиной, не заметил, как Тео подвинул ему доску. Очнулся только, когда тот сделал ход и нетерпеливо постучал пальцами по столу.

— Что-то тут не так, — пробормотал Гарри, делая ход, но думая совсем о другом.

— Я проигрываю вчистую — вот что не так, — буркнул Тео, не сдававшийся до последнего, всё ещё надеясь на пат.

Гарри поставил мат через четыре хода, поднялся и, коротко бросив «Я скоро», почти побежал в сторону общежитий. Тео, наверное, решил, что он отправился в уборную, но Гарри свернул к своей комнате.

Поведение и Снейпа, и Дамблдора настораживало больше, чем мальчик мог описать словами. Слишком уж всё было гладко. Слишком правильно. И в какой-то миг, сам не зная, откуда это пришло, Гарри понял: они хотели, чтобы он расслабился. Чтобы перестал ждать подвоха. Чтобы потерял бдительность. А тогда — тогда они смогут устроить очередной обыск. И виновата во всём, конечно же, та пара тёмных заклинаний из книжки Тео. О том, что он узнал о них именно от друга, Гарри в прошлый раз благоразумно умолчал.

В том, что они не настоящие тёмные, он, впрочем, не сомневался. Настоящие тёмные заклинания, он слышал, требуют от волшебника одного: желать врагу боли, смерти, лишений. И получать от этого удовольствие. Иначе говоря, быть законченным психом — а иные, по его нескромному мнению, не способны упиваться чужими страданиями, как бы ни старались.

Дамблдор не поверил, что Гарри нашёл те сглазы в библиотеке. Это он видел ясно. Директор слушал его объяснения, задумчиво поглаживал бороду, и во взгляде его, за стёклами очков-половинок, читалось недоверие. Вот только одна сомнительная книга у Гарри действительно была — та самая, что появилась на его столе в конце февраля, в кожаном переплёте, с золотым тиснением на немецком. Её он и должен был спрятать.

Он сунул тонкий томик под мышку, зажав между мантией и рубашкой, — первокурсник с сумкой, полной учебников, за два дня до банкета смотрелся бы слишком подозрительно, — быстро закрыл чемодан, мысленно отметив, что последний дневник почти исписан, и почти бегом направился к выходу.

По пути ему никто не встретился. Замок словно вымер в эти предпраздничные дни, и тишина в коридорах стояла такая, что слышен был лишь стук его собственных шагов да редкое потрескивание факелов на стенах. На восьмом этаже он остановился перед гладкой стеной напротив гобелена с танцующими троллями, перевёл дыхание и принялся расхаживать взад-вперёд, сосредоточенно думая об одном.

«Мне нужно место, чтобы спрятать книгу. Место, чтобы спрятать книгу. Место…»

Появилась дверь. Гарри вошёл внутрь — и рот его непроизвольно распахнулся.

Он очутился в пространстве, которое не подчинялось законам обычных замковых коридоров. Комната приняла вид исполинского зала — настолько огромного, что взгляд терялся, пытаясь охватить его целиком. Вдоль стен, уходящих в полумрак, высились колонны, вытесанные из тёмного камня, с капителями, терявшимися где-то под самым потолком. А потолок… он раскинулся так высоко, что казалось — там, наверху, не свод, а многогранное небо, затянутое тенями и паутиной.

Пространство дышало накопленной памятью. Тысячи предметов громоздились в шаткие башни и стеллажи: поломанные шкафы с приоткрытыми дверцами; картины в тяжёлых рамах, наваленные одна на другую так, что виден лишь край золочёной лепнины; горы книг в кожаных переплётах, покоробившихся от времени; старые глобусы, люстры без свечей, пыльные канделябры, сундуки с оторванными петлями. Всё это вздымалось хаотичными холмами, теснилось между колонн, уходило вглубь, насколько хватало глаз.

Кое-где из нагромождений торчали ручки кресел, ножки столов, зеркала, в которых отражалась лишь темнота. Между этими горами хлама вились узкие проходы — словно комната сама проложила тропы для того, кто сумеет в ней разобраться. Свет сюда проникал непонятно откуда: мягкий, золотистый, он струился сверху, озаряя лишь верхушки колонн и оставляя подножия в густом сумраке.

Гарри стоял на пороге и не мог пошевелиться.

Это был не просто лабиринт желаний, не просто хранилище забытых вещей. Это было вместилище всего, что когда-то имело цену — для кого-то, когда-то, где-то. Каждая из этих вещей когда-то кому-то принадлежала. Кто-то прятал их здесь, кто-то терял, кто-то выбрасывал, а комната бережно собирала, хранила, ждала. Ждала, когда найдётся тот, кому они снова понадобятся.

И она дождалась.

Мысль ударила в голову, горячая и пьянящая, заставив сердце забиться быстрее. Гарри сделал шаг вперёд, потом другой, и тишина зала сомкнулась за его спиной. Он прошёл между двумя грудами книг, оглянулся на покосившуюся башню из стульев, замер перед сундуком с оторванной крышкой, из которого торчали рулоны пожелтевшего пергамента.

Здесь было всё. Всё, что когда-то потеряли ученики Хогвартса. Всё, что выбросили, забыли, спрятали. Сколько лет копилось это богатство под сводами замка — никто не знал. И никто, кроме него, не знал, что оно здесь есть.

Он мог взять что угодно. Мог спрятать здесь что угодно. Мог разобрать эти горы, продать, обменять, использовать — и никто бы никогда не узнал. Гарри медленно повернулся, пытаясь охватить взглядом хотя бы часть того, что его окружало. Глаза разбегались. За одной грудой открывалась другая, за ней — третья, и не было этому конца.

А потом его настиг холод.

Он пришёл ниоткуда — ледяной иглой под лопатку, заставив замереть на полушаге. Гарри обернулся. Всё то же. Те же горы вещей, тот же золотистый свет, та же тишина. Но внутри, там, где только что разгорался жадный восторг, теперь ворочалось что-то липкое, тревожное.

А что, если всё это не настоящее?

Вдруг всё это — колонны, свет, горы сокровищ — исчезнет, стоит лишь закрыть дверь? Комната давала то, о чём просили. А он попросил место, чтобы спрятать книгу. И комната дала ему это. Но что, если за порогом не останется ничего?

Гарри стиснул зубы. Нужно было проверить. Прямо сейчас.

Он нашёл взглядом неприметную нишу в стене у самого входа, сунул туда книгу Гриндевальда, задвинул поглубже, секунду подумал и прикрыл стопкой старых журналов. Потом огляделся, заметил на одной из полок несколько дневников в потёртых чёрных переплётах. Подошёл, взял первый попавшийся и раскрыл. Тот был пуст и пах знакомым запахом старой бумаги. Мальчик зажал его под мышкой и быстрым шагом направился к выходу.

Дверь исчезла. Вместо неё — гладкая стена, гобелен с танцующими троллями и тишина коридора.

Гарри стоял, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрел на дневник в своих руках. Тот не исчез. Не растаял. Не рассыпался в прах. Кожаный переплёт был тёплым от его ладоней, страницы шуршали, когда он перелистывал их дрожащими пальцами. Настоящий. Самый настоящий дневник, из тех, что лежали в горах хлама, среди тысяч других забытых вещей.

Мальчик перевёл дыхание. И тогда — только тогда — всё нахлынуло с новой силой.

Сердце заколотилось где-то в горле, кровь зашумела в ушах, и перед глазами, одно за другим, замелькали картины: он пробирается между этими холмами, перебирает книги, выискивая что-то ценное; находит вещи, о которых в Косом переулке и не мечтают; выносит их по одной, по две, по три, продаёт, обменивает, копит. Возвращается с пустым чемоданом, а уходит с полным. И снова. И снова. Пока не разберёт весь этот лабиринт до последнего камня.

И тогда — тогда он сможет купить всё, что захочет. Сможет обставить свою комнату у Диггори так, как ему хочется. Да что там комнату!.. Сможет покупать книги, мётлы, ингредиенты для зелий, не считая каждый галлеон. Сможет перестать бояться, что деньги кончатся и его снова вышвырнут в мир, где он никому не нужен.

Он стоял в пустом коридоре, прижимая к груди дневник, и чувствовал, как внутри, там, где ещё недавно была только пустота, разгорается что-то новое — жадное, цепкое, неистовое. И страх, что всё это исчезнет, когда он вернётся, уже не имел над ним власти. Потому что дневник был у него в руках. Настоящий. А значит, и всё остальное — настоящее.

Гарри сунул дневник за пазуху и медленно побрёл к лестнице. Мысли всё ещё были там — среди колонн и гор сокровищ, среди забытых вещей, что ждали его возвращения. Ноги несли сами, не разбирая дороги; он спускался ступенька за ступенькой, не глядя под ноги, и коридоры проплывали мимо, не оставляя следа в сознании.

На полпути между этажами он налетел на кого-то плечом — так, что отшатнулся, едва удержав равновесие. Он поднял голову.

Перед ним стоял Люциус Малфой. В элегантной мантии с серебряной вышивкой, с неизменной тростью в руке, из-под набалдашника которой ещё торчал кончик палочки. Бледное лицо с заострёнными чертами выражало скуку и лёгкое раздражение.

Гарри смотрел на него и ничего не делал. Ни огрызался, ни извинялся с муштрованной вежливостью. Мысли были там, на восьмом этаже. Здесь, в этом коридоре, ему нечего было делать. Он уже хотел молча обойти мужчину и идти дальше, когда тот заговорил.

— Мистер Поттер, — голос его сочился ледяной вежливостью. — Ваши манеры, как всегда, выше всяких похвал.

— Мистер Малфой, — ответил он, и собственный голос прозвучал отстранённо, словно чужой. — Ваше мнение очень важно для меня.

Малфой-старший приподнял бровь, и на миг в его серых глазах мелькнуло нечто похожее на любопытство. Но он лишь театрально вздохнул, поправил мантию и, не спрашивая разрешения, взял дневник, который Гарри всё ещё прижимал к груди. Мужчина с видом знатока покрутил его в руках и внимательно осмотрел переплёт, словно оценивая работу.

— Вот что происходит с чистокровными родами, когда они разбавляют свою кровь магловской, — произнёс он вкрадчиво, не глядя на мальчика. — Они хиреют. Их магия утекает, богатства иссякают… И однажды им приходится довольствоваться подержанными вещами, а их потомки… — он многозначительно покосился на дневник, потом перевёл взгляд на первокурсника.

Гарри молчал. Он смотрел, как Малфой вертит дневник, и вдруг понял: этот человек думает, что перед ним всё, чем он владеет. Старая потрёпанная книжонка, которую сирота бережно прижимает к груди.

Малфой не знал о комнате. Не знал, что это только начало. Гарри запрокинул голову и посмотрел мужчине прямо в глаза.

— По себе судите, сэр? — спросил он наконец равнодушно.

Малфой коротко и без тени веселья усмехнулся. Он вернул дневник, вложив его в руки Гарри так, словно передавал нечто неприятное, от чего спешил избавиться. Дневник показался Гарри чуть теплее, чем минуту назад, — или, может, это его собственные пальцы остыли от холода, что исходил от мужчины.

— Увы, чтобы препираться с вами, мне пришлось бы опуститься до вашего крайне невысокого уровня, — он выпрямился, одёрнул мантию и на мгновение задержал взгляд на дневнике в руках Гарри. — А у меня нет на это времени.

Люциус Малфой развернулся и зашагал прочь, стуча тростью по каменным плитам. Гарри перевёл дух, сунул дневник под мышку и продолжил путь. Но в голове уже не было ни восторга, ни тревоги. Только холодная, спокойная решимость.

Он вернётся. Обязательно вернётся. И тогда посмотрим, кто из них будет довольствоваться подержанными вещами.

* * *

Утро перед банкетом выдалось солнечным. За высокими окнами Большого зала сияла ясная голубизна, и волшебный потолок повторял её — без единого облачка. Гарри сидел за слизеринским столом и смотрел, как ученики пятого и седьмого курсов, которым ещё предстояло ждать результатов до конца июля, накладывают себе яичницу с беконом, делая вид, что ни о чём не переживают.

Северус Снейп, обходя столы, раздавал табели. Гарри ждал, когда декан окажется рядом, и чувствовал, как ладони становятся влажными. Наконец Снейп остановился напротив и молча протянул пергамент.

Гарри развернул его, пробежал глазами по строчкам.

Астрономия — Удовлетворительно

Чары — Превосходно

Защита от Тёмных Искусств — Выше Ожидаемого

Травология — Выше Ожидаемого

История Магии — Удовлетворительно

Зельеварение — Выше Ожидаемого

Трансфигурация — Превосходно

Он перечитал дважды, трижды, не веря, что получил такие высокие баллы — все отметки проходные, а две были наивысшими. Пальцы чуть дрожали, когда он переворачивал лист, будто боялся, что буквы исчезнут.

— Ну как? — раздался довольный голос Тео, который уже держал в руке свой пергамент и явно ждал, когда Гарри поднимет глаза.

Гарри показал ему оценки, и Нотт присвистнул.

— Два «Превосходно»! У меня только по Защите, — с едва заметной завистью воскликнул Тео и показал свой пергамент. — Даже по астрономии…

В горле запершило. Он смотрел на строчку и чувствовал, как где-то в груди шевелится что-то липкое, несправедливое. Он готовился к экзамену по Защите. Он старался. И если не лучше Тео, то уж точно не хуже. Но вот Снейп…

Гарри перевёл взгляд на свою оценку по чарам. Превосходно. По чарам, где его магия так долго не слушалась, где он палил перья, взрывал бруски, где каждое заклинание давалось с боем. Превосходно.

Это немного успокоило. Не смыло обиду, но приглушило её, отодвинуло куда-то в сторону, где она могла тихо тлеть, не требуя выхода.

Он поднял глаза на учительский стол, не особо вслушиваясь в причитания Тео. Профессор Флитвик, маленький, едва возвышающийся над столешницей, сидел почти по центру и о чём-то беседовал с профессором МакГонагалл. По другую сторону от пустого директорского трона расположился профессор Слагхорн — грузный, в нарядной мантии, с бокалом в руке, — и что-то оживлённо рассказывал Снейпу.

Гарри знал, что Слагхорн вернулся только на этот год. Знал, что после сегодняшнего банкета он покинет Хогвартс — может быть, навсегда. И тогда останется только Снейп. Горечь подступила к горлу, и Гарри отвёл взгляд, уставившись в тарелку.

Он ещё посидел немного, глядя, как расходятся ученики, как пустеют столы, как профессор Слагхорн поднимается, собираясь уйти. И тогда, сам не зная зачем, поднялся следом.

Потом, оглядываясь на этот день, Гарри никак не мог понять, что заставило его тогда пойти на седьмой этаж. В нём не было сентиментальности — Дурсли выбили это начисто, ещё когда он был маленьким. Он не прощался, не благодарил, не искал последних встреч.

Но вот он стоял на седьмом этаже и отчего-то стучал в кабинет старого зельевара.

— Войдите, — послышалось из-за двери.

Гарри толкнул дверь и вошёл.

Кабинет профессора Слагхорна был таким же, как всегда: уютный, заставленный книгами и безделушками, с тихим потрескиванием камина, который горел, несмотря на утреннее солнце за окнами. В воздухе витал знакомый сладковатый запах — смесь старых пергаментов, дорогого табака и ещё чего-то, что Гарри так и не научился определять, но что навсегда связал с этим кабинетом.

Сам профессор сидел в кресле у камина, с чашкой в руках, и, казалось, никуда не собирался. При виде Гарри он отставил чашку и расплылся в улыбке.

— А, Гарри! Входите, входите, мой мальчик. Я как раз думал, зайдёте ли вы. Ну-с, присаживайтесь.

Гарри сел в кресло напротив, не зная, куда деть руки. Он всё ещё не понимал, зачем пришёл. Слова, которые вертелись на языке — «спасибо», «я хотел попрощаться», «мне жаль, что вы уходите», — казались сейчас неуместными, слишком громкими, слишком… сентиментальными.

— Я… — начал он и запнулся.

Слагхорн, словно не замечая его неловкости, уже тянулся к стопке книг на низком столике. Из-под одного из фолиантов он извлёк небольшой, аккуратно перевязанный свёрток и протянул Гарри.

— Вот, — сказал он, и в голосе его прозвучала довольная нотка. — Это для вас. От мистера Селвина.

Гарри развернул ткань. В ладони оказался маленький ежедневник в тёмно-зелёном кожаном переплёте с серебряной застёжкой, на которой была выгравирована зелёная змейка. Он вопросительно поднял глаза.

— Средство связи, — пояснил Слагхорн. — На следующий год. Когда меня, увы, уже не будет рядом, — он вздохнул, но вздох этот вышел скорее привычным, чем грустным. — Там внутри краткая инструкция. Селвин — человек дела, Гарри. Он ценит перспективных молодых волшебников. А вы, мой мальчик, проявили себя весьма… предприимчиво.

— А вы… — слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать. — Вы вернётесь, сэр?

Слагхорн посмотрел на него с удивлением, а потом лицо его смягчилось, и в глазах появилось что-то тёплое.

— А вы бы хотели, мой мальчик? — спросил он тихо.

— Конечно, сэр, — ответил Гарри, и в голосе его прозвучала искренность. — Я думаю, все хотят.

Слагхорн помолчал, глядя поверх его головы на свои бесчисленные фотографии, где молодые, счастливые лица смотрели из рамок и махали руками. Потом он усмехнулся — негромко, будто самому себе.

— Иногда действительность и то, какой мы её видим, сильно отличаются, Гарри, — сказал он. — Мне, например, всегда казалось, что я неплохой преподаватель. Что у меня получается зажечь в учениках искру, дать им не только знания, но и… ну, вы понимаете. Но услышать это со стороны — тоже важно. Очень важно.

Он взял со стола чашку, отпил глоток, поставил обратно. И когда снова посмотрел на Гарри, лицо его стало другим — более серьёзным, без привычной добродушной расслабленности.

— Но не будем об этом, — сказал он. — Есть один немаловажный вопрос, который я хотел бы с вами обсудить, Гарри. Раньше я проводил эту беседу со всеми учениками в конце первого курса… — Слагхорн сделал паузу, поставил чашку на стол и откинулся в кресле. — Сорок лет назад был у меня один ученик — Сигнус Блэк. Вы, быть может, о нём слышали, он умер всего месяц назад, но речь не о том. Он родился в 1938 году, а стал отцом в 1950.

Он замолчал, глядя на Гарри поверх сложенных пальцев. Гарри сначала не понял. Цифры крутились в голове, не желая вычитаться. 1950… 1938… Он перевёл взгляд на профессора, потом снова опустил глаза, и вдруг до него дошло.

Кровь отхлынула от лица. Двенадцать лет. Отец в двенадцать лет. И Гарри было почти двенадцать. Мальчик почувствовал, как жар поднимается от шеи к щекам, к ушам, захотелось провалиться сквозь землю, только бы не сидеть здесь, не слушать дальше, не думать о том, куда клонит профессор.

— Сэр, я… — он откашлялся. — Получается, он учился в одно время с профессором МакГонагалл? Это…

— Нет-нет, Гарри, хитрый вы мальчишка! — Слагхорн погрозил ему пальцем, и в голосе его прозвучала знакомая, добродушная усмешка, хотя глаза оставались серьёзными. — Не меняйте тему. Речь вовсе не о том, о чём вы подумали. Мерлин упаси! У вас есть опекуны, я уверен, они обсудят с вами ту тему, возможно, неоднократно…

Гарри сжался в кресле, не зная, куда деть глаза.

— Я хотел поговорить с вами о другом. О любовных зельях. Вы когда-нибудь слышали о них, Гарри? Знаете ли, как они работают?

Гарри мотнул головой, всё ещё чувствуя, как горят уши.

— Некоторые из них безобидны, — продолжал профессор. — Придают лёгкое очарование, вызывают симпатию, не более. Но есть и такие… — он помолчал, подбирая слова. — Сильнейшие из них способны внушить настоящую, всепоглощающую страсть. Человек, на которого они подействовали, теряет волю, перестаёт различать, чего желает сам, а к чему его подталкивает зелье. Даже не подталкивает, а… — он вздохнул. — Это страшная вещь, Гарри. И я, увы, не раз видел её последствия.

Слагхорн говорил медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом:

— Я хочу, чтобы вы знали об этом. Чтобы, если когда-нибудь столкнётесь с подобным, смогли распознать. Защитить себя. Защитить тех, кто рядом.

Он замолчал, стал постукивать пальцами по подлокотнику кресла.

— На словах это, пожалуй, сложно объяснить. Я не уверен, внёс ли Альбус ту книгу в Запретную секцию… — еле слышно пробормотал профессор.

Гораций Слагхорн вдруг усмехнулся — чуть виновато, чуть лукаво — и потянулся к стопке бумаг на столике. Быстро начеркал что-то на небольшом листе пергамента, затем поставил размашистую подпись и протянул Гарри.

— Вот. Покажете мадам Пинс. Она будет, конечно, удивлена, — он хмыкнул. — Но она сегодня работает до четырёх. Вы успеете.

Гарри взял записку, всё ещё не до конца понимая, что произошло. Он пришёл попрощаться — а получил разрешение на книгу из Запретной секции. И разговор, от которого ужасно горели щёки и уши.

— Спасибо, сэр, — сказал он тихо.

Слагхорн махнул рукой.

— Пустяки, мой мальчик.

Зельевар помолчал, глядя на мальчика, а потом вдруг негромко усмехнулся.

— Впрочем, если вы однажды захотите меня поблагодарить, то мой день рождения — двадцать восьмого апреля, — он подмигнул, поглаживая серебряные усы. — А теперь ступайте. И, Гарри… — старик окликнул его, когда мальчик уже встал, и голос его вдруг стал серьёзным. — Будьте осторожны. В этом мире есть вещи гораздо опаснее, чем кажутся на первый взгляд. Любовные зелья — одни из них.

* * *

Большой зал в последний вечер учебного года гудел, как потревоженный улей. Золотые тарелки ярко сияли, скамьи прогибались под сотнями тел, а в воздухе уже витало то самое предвкушение, от которого ученики то и дело поглядывали на высокие окна — туда, где закатное солнце золотило верхушки Запретного леса. Завтра утром они сядут в поезд. Завтра все они будут дома.

Когда Дамблдор поднялся, шум стих не сразу — последние слова и смешки ещё несколько секунд дробили тишину, прежде чем зал наконец замер. Директор стоял за кафедрой, опираясь на неё руками, и смотрел поверх очков-половинок с лёгкой, чуть лукавой улыбкой, а на стене за ним висел огромный герб Хогвартса, который вот-вот должен был смениться на один из факультетских.

— Итак, — голос его разнёсся до самых дальних уголков зала, тёплый, спокойный, — ещё один год позади! Но прежде чем мы начнём наш, надеюсь, фантастический пир, я немного побеспокою вас старческим брюзжанием и пустой болтовнёй.

По залу пробежал смешок. Кто-то из гриффиндорцев притворно вздохнул, кто-то из слизеринцев позволил себе усмехнуться. Дамблдор подождал, пока смех стихнет, и продолжил:

— Позади остался отличный учебный год! Я надеюсь, ваши головы немного потяжелели по сравнению с тем, какими они были в начале года. Впрочем, впереди у вас всё лето, чтобы привести их в порядок и полностью опустошить до начала следующего семестра.

Смех стал громче. Даже профессор Синистра позволила себе едва заметную улыбку.

Дамблдор обвёл взглядом зал, и улыбка его стала мягче.

— Кто-то покидает нас сегодня, чтобы начать новый путь, — он чуть склонил голову в сторону семикурсников, и те выпрямились, — кто-то вернётся в сентябре, чтобы продолжить старый. Но где бы вы ни были, помните: Хогвартс всегда будет ждать вас. Всегда.

— А теперь, — голос директора окреп, и улыбка снова стала лукавой, — перейдём к делу. Баллы распределились следующим образом.

По залу пробежал шёпот. Слизеринцы выпрямились. Гриффиндорцы замерли. Дамблдор выдержал паузу — ровно столько, сколько нужно, чтобы напряжение достигло предела, — и объявил:

— Четвёртое место — Гриффиндор! Четыреста двадцать три очка.

Алый стол вздохнул. Негромко, почти безропотно. Близнецы Уизли переглянулись, и кто-то из них пожал плечами — мол, бывает.

— Третье место — Хаффлпафф! Четыреста семьдесят два очка!

За жёлто-чёрным столом захлопали. Негромко, но дружно, с тем особым достоинством, которое всегда отличало барсуков.

— Второе место — Рейвенкло! Пятьсот одиннадцать очков!

Профессор Флитвик, сидевший на своём месте среди преподавателей, зааплодировал первым, ничуть не считая второе место неудачей.

А потом Дамблдор замолчал.

В зале стало так тихо, что слышно было, как потрескивают свечи. Слизеринский стол замер. Даже Забини, который весь вечер изображал полное равнодушие к происходящему, подался вперёд.

— А на первом месте, — торжественно начал Дамблдор, — Слизерин! Шестьсот двадцать очков!

Зелёный стол взорвался.

Крики, свист, грохот кубков — всё смешалось в единый ликующий гул. Кто-то вскочил на скамью, кто-то принялся хлопать соседа по плечу, и Маркус Флинт, обычно угрюмый, не удержался — вскочил, сжал кулак и что-то прокричал в сторону потолка, словно сам Мерлин должен был услышать его радость. Малфой, позабыв о своей напыщенности, победно застучал по столу золотым кубком.

Над их головами в воздух взметнулись и медленно поплыли цвета победителей. Сначала робко, потом всё гуще, всё ярче, пока весь Большой зал не оказался затянут полотнищами слизеринских знамён.

Гарри смотрел на торжествующих однокурсников и не мог заставить себя разделить их радость. Слишком многое случилось за этот год. И сейчас, когда все вокруг праздновали победу, он вдруг остро ощутил, как много всего осталось между тем днём, когда он впервые услышал слово «Хогвартс», и этим вечером — слишком много того, что не стереть, не забыть, не сделать вид, что этого не было. Он опустил глаза, уставился в тарелку и больше не смотрел на зелёные полотнища, плывущие над головами.

За учительским столом профессор Снейп сложил руки на груди и смотрел на ликование своих подопечных с видом человека, которого ничем не удивить. Но если присмотреться, можно было заметить, как уголок его рта чуть дрогнул. Профессор МакГонагалл, сидевшая по другую сторону от золотого трона, делала вид, что изучает содержимое своей тарелки. Профессор Спраут и профессор Флитвик о чём-то переговаривались, склонив головы друг к другу, и Флитвик, кажется, улыбался — он вообще улыбался часто, — а Спраут только качала головой, но беззлобно, с тем добродушием, которое всегда отличало главу Хаффлпаффа.

Дамблдор же стоял за кафедрой в виде совы и смотрел на слизеринцев с той лёгкой, чуть загадочной улыбкой, которая делала его похожим на доброго волшебника из старых сказок. Он подождал, пока шум начнёт стихать, и хлопнул в ладоши:

— Еда!

И пустые золотые блюда перед ними мгновенно наполнились.

Зелёные знамёна всё ещё колыхались над учениками, когда они принялись за еду. Гарри тоже взял вилку, но еда казалась безвкусной. Вокруг смеялись, спорили, строили планы на лето — и в этом общем гуле, в этом последнем вечере, когда все факультеты сидели под одним потолком, было что-то почти семейное. Для всех, кроме него.

* * *

Ночью перед отправлением был дождь. Утреннее небо встретило серостью, и по стёклам ещё тянулись мокрые нити — последнее, что осталось от ночного шума.

Последним напутствием стали выданные деканом предупреждения от Министерства магии о запрете колдовства на каникулах. Одни ученики брали их невозмутимо, другие не сдерживали насмешливого фырканья.

И вот Гарри с переминавшимся с ноги на ногу Тео уже стоял с собранным чемоданом на платформе, ожидая, когда начнётся посадка на поезд. Седрик на этот раз, рассудив, что он знает, как выглядят мистер и миссис Диггори, собирался провести всю поездку с одноклассниками.

В толпе первокурсников Рейвенкло мелькнула знакомая макушка, и Гарри крикнул:

— Терри! Иди сюда!

Упомянутый мальчишка вскинул голову, облегчённо улыбнулся и засеменил в их сторону.

— Привет, Гарри! — звонко поздоровался он.

— Тео, это Терри Бут. Терри, это Теодор Нотт.

Тео окинул смуглого рейвенкловца долгим, оценивающим взглядом.

— Нотт, — сказал он коротко, не протягивая руки.

Терри переводил взгляд с Тео на Гарри, явно ожидая, что тот скажет что-то ещё. Но Гарри уже увлёкся рассматриванием состава и, кажется, не замечал его замешательства.

— Бут, — выдавил Терри, не понимая, зачем представляться дважды. Помедлив, он добавил: — Терри.

Он неуверенно потоптался на месте, снова посмотрел на Гарри, а затем его взгляд устремился в сторону леса.

— Кхм… Странная штука гроза, вы не задумывались? Молния длится меньше секунды. Пшик — и всё. Гром гремит раз в сто дольше — секунд десять, может, пятнадцать. А ливень льёт полчаса.

Тео прищурился, явно пытаясь понять, к чему клонит этот странный ворон.

— И что? — спросил он с той интонацией, которая могла означать и «продолжай», и «заткнись».

— Да так, — Терри пожал плечами, не уловив подвоха. — Просто за завтраком думал.

— Потрясаю…

— Двери открылись, — сообщил Гарри, прерывая Нотта. Тот хмыкнул, но продолжать не стал — его внимание переключилось на беседу гриффиндорцев справа.

Они внесли вещи внутрь и направились в сторону купе.

— Или вот Хогвартс-экспресс, — продолжал Терри, на этот раз его взгляд скользнул от Тео к Гарри, будто он приглашал и его в разговор. — Зачем он нужен? Ведь мы потом всё равно каминами добираемся. Так почему не воспользоваться ими ещё в школе? Я, конечно, читал, что поезд придумали ради безопасности, чтобы добраться до школы, а не чтобы из неё уезжать. Но в чём проблема переместиться в Хогсмид и оттуда дойти?

— Из-за маглорождённых, — с уверенностью ответил Гарри. — Раньше учителя их забирали и аппарировали с ними ко входу в школу, но потом их стало слишком много, и после того, как один из профессоров расщепился, напрягли Министерство.

— Хм… — Терри плюхнулся на сиденье. — Но неужели все маглорождённые жили тогда в Лондоне? Что, если кто-то из них жил в Эдинбурге или вообще в Инвернессе?..

От необходимости отвечать Гарри избавил Тео. Он как раз вошёл в купе и закрыл за собой дверь.

— Нет, ну вы слышали? Сто двадцать процентов! — воскликнул он, явно рассчитывая на поддержку.

— Сто двадцать процентов — что? — непонимающе переспросил Терри.

— У Грейнджер сто двадцать процентов за экзамен по чарам! Вон она только что об этом рассказывала другим кошакам!

— Сто процентов — это единица, — медленно сказал Терри, нахмурившись. — Сто двадцать — это… так не бывает. Не может быть больше ста процентов. Грейнджер что же, сама дописала задания и сама же их решила? — Бут прыснул.

— Да заливает она, разумеется, — усмехнулся Гарри. — Никто, кроме гриффов, в это не поверит.

— Или, может, она не так поняла Флитвика, — пробормотал Терри. Он оттопырил нижнюю губу, почесал её безымянным пальцем и спросил: — Вы ведь знаете, что Флитвик полугоблин?

— Ещё бы! — презрительно фыркнул Теодор, оскорблённый самим предположением, что он чего-то может не знать.

— Это так странно… — протянул Терри. — Я, когда первый раз его увидел, думал, что, может, он на четверть гоблин. Или и того меньше. Он ведь почти как человек выглядит — только ниже и голос писклявый.

— У него зубы точь-в-точь как у гоблинов, — вставил Гарри, пока доставал книгу. Он заметил это ещё на первом уроке.

— Ага, — согласился Бут. — Мне вот что ещё интересно: школьную бухгалтерию он ведёт — всё-таки гоблин — или тоже МакГонагалл?

— Наверняка он, — авторитетно заявил Тео. — Должен же он как-то расплатиться за то, что ему можно палочку иметь!

— А гоблинам нельзя иметь палочки? — удивился Терри.

— Конечно нельзя! Как ты, Бут, об этом можешь не знать, ты же чистокровный!

— А какой в этом прок? — спросил Терри, машинально обкусывая кожу на указательном пальце. — Они ведь всё равно ими воспользоваться не могут. Так зачем запрещать? Пусть покупают себе те, что волшебники не берут, может, тогда и палочки станут дешевле.

— Ещё чего! Чтобы они нашу магию украли? — возмутился Нотт. — Свои-то секреты никому не рассказывают, а нашу магию им подавай! Или ты думаешь, почему маги в их банке только деньги хранят да драгоценности, а всё заколдованное — дома? Нормальные маги, я имею в виду. Не… — он бросил быстрый взгляд на Гарри, будто проверяя, не перегибает ли, — всякие.

Терри не ответил. Он теперь смотрел на свои руки и больше не задавал вопросов.

Тео, истолковав молчание Терри по-своему, победно ухмыльнулся.

— Теперь понимаешь, да?

Долговязый слизеринец перевёл взгляд на Гарри и с горечью отметил про себя, что тот снова читает, а Ранкорн в это время, небось, подлизывался к Малфою.

— Может, в шахматы? — рискнул всё же Нотт.

Поттер качнул головой:

— Давай, когда тележка проедет.

— Ладно… А ты, Бут, играешь?

— Ага, — рейвенкловец сморщил нос. — Но я не очень люблю.

— Чего это?

— Я постоянно побеждаю, — обыденным тоном ответил Терри и пожал плечами.

— Да не заливай! — рассмеялся Тео и махнул рукой. — Если ты всё время выигрываешь, то отчего тогда не нравится?

— Потому что другим не нравится постоянно проигрывать, — пробормотал Терри так, чтобы его услышал только Гарри.

К пятнадцатой выигранной партии Терри перестал следить за счётом и стал косо поглядывать на Гарри, пытавшегося за один присест догнать его по главам. Страница вдруг перевернулась сама, подтверждая гипотезу мальчишки, что книжка по арифмантике у товарища непростая, но стук в дверь сбил его с мысли.

В купе заглянула дородная улыбающаяся женщина в бордовой кофте поверх вязаного светло-розового свитера.

— Не желаете перекусить, ребята?

— Мне три шоколадные лягушки! — тут же всполошился Теодор и потянулся за деньгами.

— Мне, — Гарри сделал паузу, глянул в окно и однако же решился: — Тоже три, мэм. Терри, ты голоден?

— У меня нет с собой денег, — он коротко развёл руками.

Поттер нахмурился, пристально посмотрел на друга, а затем медленно и с какой-то странной интонацией изрёк:

— Я не спрашиваю, есть ли у тебя деньги. Я спрашиваю, голоден ли ты.

Терри смутился.

— Нет, не голоден. Но… спасибо.

— Ладно, — Гарри медленно кивнул. — Как хочешь.

Когда сладости кончились, и Гарри, к большой радости Тео, сменил Терри за доской, Бут зевнул, потянулся и слегка вяло спросил:

— Кстати, Гарри. Ты же в магловском мире какое-то время жил, да? Я пару дней назад слышал, как Малон рассказывал Финч-Флетчли одну историю… В общем, шёл Роджер, который Малон, по коридору. Отбой наступил минут как пять или десять, но вот так не повезло — попалась на пути ему кошка Филча. Он её задобрить попытался припасённой с ужина курицей. Дал ей кусочек, та мяукнула, прошла футов пять, обернулась и попросила ещё. А Финч-Флетчли и говорит: «Бентли» — и они рассмеялись.

Он запнулся, потому что Гарри вдруг фыркнул. Это прозвучало очень похоже на смешок, и Терри на миг поразился — за три месяца он ни разу не слышал, как смеётся его друг.

— Марка машины это такая, — пояснил он уже обычным тоном. — Модель. Знаешь, что такое машина? — когда Бут кивнул, Поттер продолжил: — Она очень много бензина ест, а он дорогой.

— А бензин что такое?

— Жидкость такая. Чтобы руны заработали, нужна магия, у маглов бензин так же с машинами действует.

— А-а-а, — протянул рейвенкловец, явно не до конца понимая, но принимая объяснение. Тео, который так и не понял шутки, недоумённо переводил взгляд с одного на другого, но переспрашивать не стал.

Терри сладко зевнул, и скоро сон сморил его.

Несколько часов спустя ребята заметили, как стало темнеть. Поезд уже нёсся мимо полей и лугов, на которых паслись коровы с овцами.

От нечего делать Гарри снова полез в чемодан и достал дневник из Выручай-комнаты. Ему вдруг стало интересно, где его купили. Мальчик раскрыл его с конца и прочитал:

Лондон, Воксхолл Роуд, 167

«Магловский», — досадливо морщась, понял Гарри.

Он принялся рассеянно листать дневник обратно, к началу, не ожидая ничего найти, — и уже почти добрался до первой страницы, когда прогремел голос проводника:

— Внимание! Мы прибываем на станцию через десять минут.

Гарри отвлёкся, захлопнул дневник и потянулся к чемодану. Ему показалось, или на внутренней стороне обложки что-то было? Мысль мелькнула и тут же утонула в суете сборов. Гарри сунул дневник в боковой карман чемодана, щёлкнул замком и обернулся. Терри, свернувшись калачиком на сиденье, до сих пор спал.

— Ещё пять минут, Оливка, — пробубнил Терри, когда Поттер попытался его растолкать.

— Ты там уже ужинаешь, Бут? — Тео ухмыльнулся. — Вставай давай, мы приехали!

Терри открыл один глаз, потом другой, сообразил, где находится, и рывком сел.

Ребятам не понадобилось много времени, чтобы собраться. Они как раз закончили договариваться о летней переписке, когда поезд стал замедляться.

На платформе Терри пожал руку Гарри, затем протянул её Тео. Нотт сделал вид, что поправляет ремень сумки, и вместо рукопожатия ограничился коротким кивком.

— Ну, пока! — воскликнул Терри и, не оглядываясь, побежал куда-то вправо, растворившись в толпе.

— Напиши, как устроишься, — сказал Тео, протягивая руку Гарри.

Они пожали друг другу руки, и вскоре Гарри остался один. Убрав палочку в карман, он подхватил чемодан и направился к мистеру и миссис Диггори. Его догнал слегка запыхавшийся Седрик.

— Ох, ну и толкотня там у нас! — с улыбкой воскликнул он, когда они поравнялись со старшими Диггори, и протянул руку отцу.

— Гарри, — тепло поприветствовала мальчика миссис Диггори. — Рада тебя видеть. А где же твоя сова?

— Оставил её у лесничего, — пожимая плечами, солгал мальчик. — Мне всё равно будет некому писать летом.

— Вот как, — миссис Диггори нахмурилась и как-то странно посмотрела на Седрика. — Что же…

Гарри опустил глаза, сделав вид, что поправляет штанину.

— Итак, — мистер Диггори коротко, но твёрдо пожал Гарри руку. — Все готовы? Ничего не забыли?

— Ничего, отец, — с готовностью отозвался Седрик.

— Тогда в путь!

И Гарри пошёл за ними, чувствуя, как за спиной остаётся не только Хогвартс, поезд, друзья — но и тот мальчик, каким он был год назад.