Обретая близость (гет)

Они стояли друг напротив друга, разделенные столом, и в отблесках света, падающего на темное пространство небольшого зала из комнаты Дана, казались двумя статуями, застывшими в жутком, немом балете. Линея тяжело дышала, делая над собой усилие, чтобы не потерять равновесие, а вот Дан... Дан был совершенно спокоен. Он смотрел ей прямо в глаза, расширенные, полные дикого ужаса, и его голос, когда он заговорил, был таким же ровным и размеренным, словно он обсуждал самые повседневные вещи.

—Ты не сможешь этого сделать, baby, — произнёс он, и даже легкий свистящий звук его выдоха не нарушил этой пугающей невозмутимости. Он произносил слова медленно, разделяя их, давая каждому отзвучать в тишине.

— У тебя нет этой силы, этой пустоты внутри. Ты не убийца.

—Дан, пожалуйста, отпусти меня...—Линея говорила и понимала, что её попытки достучаться до чего-то челрвеческого в его сознании, тщетны. Каждое её слово было окрашено дрожью, она с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться от ощущения безысходности.

— Я никому не расскажу. Скажу полиции, что не видела похитителя, что он был в маске... Просто дай мне уйти, и мы это забудем... Мы забудем...

Линея ощущала, как напряжение сковывает её разум и тело до предела, каждый мускул сведен, готовый к рывку или падению. Ее взгляд, не отрывающийся от парня, был полон недоверия и угрозы, а в руке она продолжала сжимать нож. Это было ее единственное оружие, ее последний аргумент. Тяжелый, широкий стол, в этот момент казался девушке единственной защитой. Когда парень попытался сделать шаг, чтобы обойти это препятствие, его движение было осторожным, плавным. Но Линея тут же зеркально отступила, инстинктивно увеличивая расстояние. Стол оставался между ними, и она держала его, эту физическую границу, как последний рубеж.

Её взгляд, полный настороженной решимости, не отрывался от него, словно она сканировала его на предмет следующего, даже самого мимолетного движения.Она чувствовала, как от напряжения дрожит рука, но не позволяла себе показать слабости. Линея дышала тяжело, короткими, прерывистыми вдохами, контролируя и Дана, и себя, чтобы не сорваться и не нарушить эту хрупкую, но жизненно важную преграду между ними.

—Не подходи ко мне, — теперь она сказала эту фразу уже тихо, голос дрожал и от страха, и от сдерживаемого гнева.

Дан улыбался. Улыбка была странной — на грани насмешки и какой-то странной грусти. Сквозь муть боли проглядывала тоскливая нежность, будто он понимал, что произошедшее сейчас— их самый честный контакт, без каких либо масок.

—Ты не сможешь убить меня, птичка, — повторил он, и его голос был низким, вязким, почти ласковым, но в нем слышалась стальная убежденность.

— Это очень сложно — отнять жизнь человека... Поверь, я знаю, о чём говорю. Ты не такая.

Он поморщился от пришедшей внезапно, пронзительной боли, и его ладонь инстинктивно прижалась к окровавленному плечу. Даже это движение было замедленным, словно его тело, наполненное физическим страданием, боролось с истощением.

—Но должен сказать, ты меня порадовала, — Дан поднял брови, и в его глазах, несмотря на боль, плясало неприкрытое удивление, граничащее с восхищением.

— Не думал, что ты такая отчаянная — с ножом на меня... И когда ты только успела его спрятать?

—Два дня назад, на кухне. Ты не видел. Ты тогда зашел в свою комнату. Я спрятала его под свой свитер, — ответ девушки прозвучал глухо. Линея чувствовала, как кружится голова от этого кошмара. Какой-то сюр...

Дан смотрел на неё, и в выражении его лица смешались искреннее удивление и странное, болезненное одобрение. Казалось, он увидел в ней нечто новое, нечто, что одновременно пугало и притягивало его.

—Молодец, птичка, — его глаза, полные самоиронии и признания, блеснули.

— Я подонок, со мной так и нужно,—он рассмеялся. Смех был нервным, надрывным, словно рвался из глубины груди, жутким и совершенно бездушным.

Напряжение между ними висело в воздухе, густое, как туман, а смертельная игра достигала своего невыносимого ппредела. Кто-то должен был ослабеть первым, допустить промах, проиграть...

Внезапно входная дверь, содрогнулась от первого, оглушительного толчка, как будто в нее врезался не человек, а таран. Линея и Дан одновременно вздрогнули, их глаза моментально расширились от шока, и они, как по команде, резко обернулись к источнику звука. В одно мгновение их собственная дуэль была стерта из сознания. Они замерли, парализованные этой внезапной, немыслимой, грубой силой.

Первая мысль пронзила обоих, словно электрический разряд: Кто? Это не могла быть полиция, хотя Линее очень бы хотелось верить в такой исход. Но это был слишком дикий, слишком яростный, неконтролируемый удар, в котором чувствовалась не дисциплина, а чистая, разрушительная мощь.

БУМ! БУМ! БУМ!

Удары посыпались один за другим, сырые, молотообразные, с беспощадной частотой. Каждый из них сотрясал дверь и отдавался в ушах как удар сердца в состоянии паники. Дверь стонала, дерево трещало, ее петли и замок, казалось, держались на последнем, отчаянном вздохе.

Линея судорожно вдохнула, ее лицо ещё больше побледнело, а взгляд метался от Дана к двери. Дан, в свою очередь, сначала замер, ошеломленный таким непонятным, резким вторжением и лишь смотрел на дверь, как на хищника, но затем пришел в себя.

Треск ломающегося дерева и скрежет металла ( кто-то явно бил с той стороны по двери чем-то железным) вывели Дана от ступора. Инстинкт самосохранения, а может быть, отчаянное желание выиграть хоть секунду времени, заставили его действовать. Он рванулся вперёд, делая несколько прыжков, и навалился на дверь всем своим весом. Он уперся плечом в дребезжащее полотно, пытаясь задержать неизбежное. Но кажется, это только разозлило находящегося с той стороны: не останавливаясь, он нанес последний, чудовищный, прицельный удар, прямо по центру, где ослабло дерево. Дверь вылетела внутрь не просто сорванной, а разбитой на осколки, взорвавшись вокруг Дана облаком деревянной пыли. Дан, потерявший опору, отлетел от нее, и рухнул на пол. Он успел увидеть лишь высокий, темный силуэт, ворвавшийся в дом.

Теплый, обволакивающий запах сосновой смолы от камина внезапно сменился резким, обжигающим запахом сырого мороза и свежего снега. Линея почувствовала, как по затылку пробежал ледяной холодок, когда с глухим, дребезжащим грохотом дверь в дом слетела с петель, вырванная из косяка.

—Андреас?— выдохнула она, и это было похоже скорее на отчаянный, надломленный всхлип. Ее мозг мгновенно наполнился шоком, который парализовал тело, словно ледяной коркой, и одновременно диким, невероятным приливом радости и ошеломленного изумления. Невозможно, не может быть, шептало что-то внутри нее, пока глаза лихорадочно цеплялись за фигуру в дверном проеме, которая казалась лишь миражом. Андреас. Нет, не может быть. Это морок. Это истощение, нервный срыв, наконец-то проявившийся в виде галлюцинации.

В одно мгновение тяжесть последних дней, недель, ужас плена, страх насилия и смерти, всё это обрушилось, сменившись головокружительной, иррациональной, спасительной радостью. Ноги подкосились, Линея ухватилась за край столешницы, она больше не могла стоять, потому что это был слишком резкий переход от отчаяния и борьбы к спасению.

Для Дана же это был шок иного рода — глубокое, почти физическое нарушение порядка, которое его контролирующий разум не мог допустить. Это было предательство всего, что он спланировал. Его глаза, сузившиеся до ледяных щелей, вспыхнули холодной, жгучей яростью, направленной на непрошеного гостя. Но даже сквозь гнев на его лице проступила жуткая, хищная улыбка-оскал. Это была не усмешка, а скорее кривая, чуть дрожащая улыбка. В ней читался первоначальный шок — внезапность появления Андреаса заставила мозг Дана лихорадочно перерабатывать информацию, и уголки его рта дернулись в непроизвольном спазме, хищном и довольном.

Андреас не проронил ни слова. Он был весь напряжен, словно натянутый до предела стальной трос, готовый порваться. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, лишь на долю секунды скользнул по Линее, чтобы убедиться, что она в относительном порядке, и тут же, безжалостно, сосредоточился на Дане. В руке, занесенной для удара, тусклым, зловещим светом блеснул длинный кусок изогнутого металла — кажется, это был тяжелый лом, которым он, очевидно, и высадил дверь.

Не тратя драгоценного времени, он кинулся к Дану, но тот успел подняться, вскочить на ноги.

—Ублюдок! Я убью тебя!— прорычал Андреас, его голос был глухим, полным безумной ненависти. Ломик свистнул, рассекая воздух с мерзким звуком. Дан, увидев летящую на него тень, рванул вперед.Он был ранен, но его гнев был топливом, а желание выжить и отвоевать Линею себе — одержимостью, которая заглушала любую боль.

В следующее мгновение Андреас со всей своей накопленной, кипящей силой обрушился на противника. Столкновение было жестоким, сотрясающим. Дан, несмотря на то, что кровь из раны на плече уже пропитала ткань и стекала по руке, не дрогнул. Он бросился навстречу, словно дикий зверь, загнанный в угол, его глаза горели решимостью, а в каждом движении читалось фанатичное стремление не дать противнику ни малейшего преимущества. Глухое, гортанное рычание вырвалось из его груди, смешиваясь с рыком Андреаса. Дан не уступал ни в ярости, ни в силе натиска.

Они сшиблись с глухим, сотрясающим пол стуком, и их тела покатились по толстому ковру, став единым, неразделимым клубком ярости и мышц. Линея вскрикнула, прижав ладонь ко рту. Ее глаза расширились от ужаса, глядя на этот безумный, кровавый танец. Она видела, как напряглись жилы на шее Дана, как он стиснул зубы, игнорируя боль в плече; в этой безумной схватке ему всё-таки удалось резко выбить ломик из руки Андреаса — металл с лязгом ударился о резную ножку стола и отскочил в темноту. Теперь это была чистая, звериная борьба за выживание, без оружия, лишь на инстинктах — осталась лишь ярость и животный рефлекс: убить или быть убитым самому.

Они катались по полу, тяжело дыша, нанося друг другу резкие, нецеленаправленные удары локтями и коленями, пытаясь найти слабое место, перехватить инициативу, вцепиться в плоть. Они оба дышали, как загнанные звери, их лица были искажены яростью, а от их напряженных, потных тел исходил дух чистой, неукротимой агрессии. Линея отшатнулась, вжимаясь в стену, ее тело дрожало от ужаса. Ей казалось, что она смотрит не на людей, а на двух первобытных хищников, которые рвут друг друга в клочья, и исход этой схватки будет кровавым и окончательным.