XOXO, Gossip Witch (гет)

Галерея перед Восточным залом была почти такой, как Гермиона её себе и представляла. Свет здесь был мягче, чем в самом зале: высокие окна тянулись вдоль стены, за ними лежал тёмный зимний вечер, а внутри по камню скользили золотистые отблески свечей и гирлянд. Музыка доносилась из-за поворота приглушённо, словно через слой воды, и от этого всё вокруг казалось не частью школьного праздника, а каким-то промежутком между ним и чем-то ещё, более личным, более опасным.

Гермиона стояла чуть в стороне, у стены, стараясь выглядеть так, будто просто ждёт кого-то из компании, а не как человек, который поставил на кон собственное спокойствие и теперь не знает, как дышать. Пальцы у неё были холодные, хотя в галерее было совсем не холодно. Она уже дважды пожалела, что не осталась с Джинни. И трижды — что вообще сюда пришла.

Мимо неё проходили люди, чужие, красивые, незнакомые. Смех, чужие профили, новые голоса, запах духов и зимнего воздуха, занесённого с коридоров на чьих-то плечах. Несколько раз ей казалось, что кто-то смотрит слишком долго, но всякий раз это оказывался просто очередной участник бала, пытающийся понять, не встречались ли они случайно где-то в старой жизни, до чар. Один парень даже подошёл к ней — довольно низкий, светловолосый, с дурацки идеальным пробором — и с вежливой растерянностью спросил:

— Извини, ты не видела профессора Флитвика? Он обещал мне объяснить, почему мои чары сделали меня похожим на собственного двоюродного дядю.

Гермиона моргнула, потом покачала головой.

— Нет, прости.

— Жаль, — вздохнул он. — Тогда, видимо, мне придётся так и провести этот вечер.

И ушёл дальше, бормоча себе под нос что-то про несправедливость. Гермиона невольно усмехнулась, но это не помогло. Сердце всё равно билось слишком быстро, а время, кажется, замедлилось. Она уже не понимала, сколько здесь стоит — три минуты или пятнадцать, а может и вообще час. Может, он не придёт. Может, он передумал. Может, вообще решил, что всё это было идиотской идеей и лучше остаться по ту сторону экрана, где люди могут говорить что угодно и не нести за это последствий.

Эта мысль ещё не успела толком оформиться, когда рядом раздался голос:

— Кого-то ждёшь, незнакомка?

Голос был приятный, низкий, чуть насмешливый, Гермиона резко обернулась. Перед ней стоял парень, которого она никогда раньше не видела. Тёмные волосы были зачёсаны назад; лицо — красивое, с выраженными скулами и той странной, почти взрослой собранностью, которая редко встречалась у школьников. Плечи чуть шире, чем должны были бы быть у человека его роста, чёрная рубашка сидела слишком хорошо, а брюки и тёмная ткань в целом делали его силуэт чуть резче, чем хотелось бы.

Он был красивым. Очень. И совершенно чужим.

— Да так, — ответила Гермиона прежде, чем успела подумать. — Караулю одного негодяя.

Незнакомец чуть склонил голову.

— Значит, всё-таки пришла.

Сердце ударило так сильно, что ей пришлось вдохнуть глубже, чтобы сохранить лицо — пусть даже чужое. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Смешно — после стольких разговоров, после всех этих ночных переписок, шуток, пауз, случайных откровений и упрямого взаимного хождения вокруг чего-то, что никто из них не решался назвать прямо, в реальности первым ощущением оказалось не узнавание, а шок. Кто бы мог подумать, это был реальный человек, во плоти, стоящий перед ней в двух шагах. Не ник, не буквы на экране, и даже не зелёная точка рядом с именем.

— Выглядишь удивленной, — заметил он.

— Я просто... — Гермиона сглотнула. — Ты выглядишь не так, как я представляла.

Он усмехнулся.

— Очень надеюсь, иначе это были бы совсем плохие чары.

Она почувствовала, как уголки губ дрогнули.

— Значит, это правда ты.

— А ты, как ни странно, именно такая, как я и ожидал.

— Это как?

— Выглядишь так, будто ещё секунда — и либо сбежишь, либо начнёшь задавать вопросы, на которые сама же не хочешь слышать ответы.

Гермиона вскинула подбородок.

— Это зависит от того, насколько отвратительным окажется вечер.

Он улыбнулся, будто на секунду действительно позволил себе удовольствие от того, что они оба помнят договорённую реплику.

— Значит, пока всё по плану, — сказал он. — Я здесь. Ты здесь. Катастрофа ещё не началась.

— Ты как-то удивительно уверен в себе для человека, который называл это ловушкой.

— Я и сейчас считаю, что это ловушка.

— И всё равно пришёл.

— Да, — сказал он. — Это уже само по себе повод пересмотреть мои жизненные принципы.

Гермиона тихо засмеялась, и этот смех почему-то помог. Напряжение не исчезло, конечно, оно просто стало другим. Она посмотрела на него внимательнее.

— Ты хотя бы собираешься сказать, как мне к тебе обращаться? Или мне весь вечер звать тебя “негодяй”?

— По-моему, это даже лучше, чем мое настоящее имя. Негодяй-циник-филантроп-долбоеб.

Он говорил так же, как в переписке, и одновременно не так. Любая реплика сразу ложилась в голос, во взгляд, в то, как он стоял, как чуть наклонял голову, как на секунду задерживал на ней взгляд, словно и сам до конца не верил, что они оба действительно сделали это.

— Какой ты разносторонний человек, говоришь о себе такое и... — Гермиона замялась. — По ночам пишешь про любовь размером со вселенную.

Он перевёл взгляд куда-то ей за плечо, на проходящих мимо людей, окно, куда угодно, только не на неё.

— Не напоминай.

— Почему?

— Потому что я предпочитаю делать вид, что никогда этого не говорил.

Она мягко улыбнулась.

— Поздно.

Его рот чуть дёрнулся, как будто он собирался ответить чем-то язвительным, но передумал.

Из зала донёсся новый всплеск музыки, люди вокруг двигались быстрее: кто-то шёл туда парами, кто-то маленькими группами, кто-то в одиночку, с видом человека, который рассчитывает на случайную магию вечера сильнее, чем на собственную смелость.

— Мы, наверное, должны войти, — сказала Гермиона, хотя сама не была уверена, хочет ли этого прямо сейчас.

— Наверное, — согласился он. — Но у тебя такой тон, будто ты предлагаешь мне вместе прыгнуть с башни.

— Это не так далеко от правды.

Он отступил в сторону и жестом указал в направлении зала.

— После тебя.

— О, нет, — сразу сказала Гермиона. — Если я войду туда первой, а ты исчезнешь, как особо подлый ночной дух, я этого не переживу.

— Ты удивительно прямо формулируешь свои страхи.

— Это мой редкий талант.

Он посмотрел на неё чуть дольше, потом тихо сказал:

— Я не исчезну.

Гермиона кивнула, словно приняла к сведению, но внутри что-то мягко и опасно дрогнуло.

— Хорошо, — сказала она.

Они пошли рядом, сначала медленно, как люди, которым ещё нужно привыкнуть к самой реальности друг друга. Между ними оставалось пространство, и в то же время каждая секунда рядом с ним казалась странно естественной, как будто тело успело понять что-то раньше, чем разум. У самых дверей зала он вдруг спросил:

— Ты сильно разочаруешься, если окажется, что в жизни я всё-таки хуже, чем в переписке?

Гермиона повернула к нему голову.

— Зависит от того, насколько ты сегодня собираешься быть невыносимым.

— Значит, шансы ещё есть.

— Очень маленькие, — честно сказала она.

— Люблю сложные условия.

Они вошли в зал вместе, их сразу накрыло светом. Потолок был зачарован под зимнее небо — не совсем настоящее, а более красивую его версию, с чуть более яркими звёздами и медленно плывущими серебристыми облаками. По стенам текли нити огней, столы у дальнего края ломились от десертов, бокалов и золотистого стекла, а в центре уже кружились пары — незнакомые, прекрасные, неловкие, смешные, уверенные, явно уже начавшие играть в эту ночь как следует.

Никого невозможно было узнать до конца, и в этом было что-то опьяняющее.

Гермиона остановилась на секунду, вбирая в себя всё сразу: музыку, свет, шёпот ткани, новые лица, ощущение, что Хогвартс на одну ночь превратился в место, где действительно возможно всё.

— Ну? — тихо спросил он рядом. — Всё ещё собираешься сбежать?

Она оглянулась на него и впервые позволила себе улыбнуться по-настоящему, без защиты.

— Пока нет.

Первые несколько минут после входа в зал Гермиона ещё держалась настороженно, почти слишком собранно, словно боялась, что если позволит себе расслабиться хоть на секунду, то магия вечера тут же найдёт способ посмеяться над ней. Но рядом с ним это напряжение почему-то не нарастало, как обычно бывало рядом с неизвестностью, а наоборот — постепенно растворялось. Он не пытался брать её измором, не засыпал вопросами, не начинал строить из себя загадку ради самой загадки. Просто шёл рядом с тем ленивым, чуть насмешливым спокойствием, за которым Гермиона уже научилась слышать его способ не говорить слишком много о себе.

Они остановились у одного из длинных столов с напитками. В хрустальных чашах переливалось что-то золотистое, искристое, подозрительно праздничное. Кто-то уже смеялся слишком громко, кто-то, наоборот, держал бокал так осторожно, словно боялся, что вместе с первым глотком вся эта ночь станет реальной окончательно.

— Скажи, — произнесла Гермиона, разглядывая ряд высоких тонких бокалов, — это школьный бал или замаскированная попытка упростить всем моральные решения?

— В Хогвартсе одно обычно идёт в комплекте с другим, — заметил он.

Он взял два бокала, протянул один ей. Жидкость в нём была бледно-золотой, с тихой, почти изящной игрой пузырьков.

— Шампанское? — с сомнением спросила Гермиона.

— Полагаю, да. Или что-то очень старательно притворяющееся шампанским.

— Отлично. Значит, в худшем случае мы оба умрём от магического сидра.

— Неплохой способ войти в школьные хроники.

Она всё-таки взяла бокал, стекло было прохладным и приятным наощупь. Он слегка поднял свой, как будто предлагал тост.

— За анонимность?

— За дурные решения, — сказала Гермиона.

Он усмехнулся.

— За самые дурные решения!

Они выпили, и вкус оказался неожиданно хорошим — лёгким, чуть сладким, с холодной искрой на языке, почти невинным, а потому особенно приятным. Музыка между тем сменилась, более ровная, плавная, с мягким вальсовым рисунком, который сразу притянул к центру зала ещё несколько пар.

Гермиона заметила это первой и тут же сделала вид, что не заметила. Конечно же, он это увидел.

— Ты сейчас очень старательно не смотришь туда, — сказал он.

— Неправда.

— Правда.

— Просто констатирую, что музыка играет вне твоей реакции на неё.

— И?

— И всё.

Он чуть склонил голову.

— Ты танцуешь?

Гермиона прищурилась.

— Да. Иногда.

— Иногда это “могу, но не люблю” или “люблю, но не признаюсь”?

— Иногда это “не хочу опозориться первой”.

Уголок его рта дёрнулся. Он поставил бокал на стол рядом и протянул ей руку — без показной галантности, почти буднично, как будто это было логичным продолжением разговора, а не шагом в новую фазу вечера.

— Тогда давай опозоримся вместе, — сказал он.

Гермиона посмотрела на его ладонь несколько секунд, чувствуя, как пульс снова поднимается выше обычного, потом поставила свой бокал и вложила пальцы в его руку.

— Если ты наступишь мне на ногу, — предупредила она, — я сразу решу, что переписка была ошибкой.

— Прекрасно. Значит, ставки очень высоки.

Он вывел её в центр зала удивительно уверенно, будто телу не нужно было слишком долго объяснять, что делать. Его ладонь легла ей на талию, вторая чуть крепче сжала её руку, и Гермиона ощутила это так ясно, как будто до сих пор всё, что между ними происходило, было только подготовкой к одному-единственному, невозможному факту: он настоящий. Тёплый. Близкий. Слишком близкий.

Первые несколько шагов она думала только о том, как не сбиться, а потом — только о том, как не думать о его руке на своей талии. Танцевать с ним оказалось... легко и пьяняще-приятно. В какой-то момент он действительно чуть не повёл её не в ту сторону, и Гермиона тихо прыснула ему почти в плечо.

— Я всё видел, — пробормотал он.

— Ты был в полушаге от позора.

— Но не наступил же на платье.

— Чудом.

Он усмехнулся, и от этой усмешки в груди у неё стало почему-то ещё теплее. Они протанцевали весь танец, не прерываясь, потом второй, потом третий, уже более быстрый, с такими поворотами, от которых волосы начали выбиваться из причёски, а дыхание стало неровным не только от движения. После этого им всё-таки пришлось вернуться к столам с напитками, потому что Гермиона уже смеялась почти без причины, а это было тревожным сигналом.

— Это от атмосферы праздника, — сказала она, беря новый бокал.

— Конечно.

— И от музыки.

— Разумеется.

— И, может быть, — добавила она после короткой паузы, — от шампанского.

— Вот это уже похоже на правду.

Он взял себе ещё один бокал тоже, и на этот раз они не стояли чинно у края стола, а остались чуть в стороне, у одной из колонн, откуда было удобно наблюдать за залом.

В Ночи Без Имён Хогвартс выглядел как сон о самом себе — слишком красивый, чтобы быть правдой, и слишком живой, чтобы быть просто декорацией.

— Смотри, — тихо сказала Гермиона, кивнув в сторону пары у дальнего края зала. — Вон тот явно пытается звучать загадочно, но на самом деле просто не знает, что говорить.

— Удивительно частая мужская стратегия.

— Ты сейчас выдал себя.

— Не только, я выдал всю мужскую половину зала.

Она рассмеялась, шампанское начинало бить в голову коварно и мягко. В какой-то момент Гермиона поймала себя на том, что уже не следит за каждым своим словом, не выверяет интонацию, не думает о том, как выглядит в его глазах. Она просто стоит рядом с ним и смеётся. Это ощущалось еще более опаснее, чем всё остальное.

— Ты сейчас другая, — сказал он вдруг.

Она повернулась к нему.

— В смысле?

— Расслабленная.

— И тебе не нравится?

— Наоборот.

Он говорил очень спокойно, но взгляд у него был уже не таким отстранённым, как в начале, что-то в нём сдвинулось вместе с вечерним светом, музыкой, шампанским, всеми этими танцами, которые неожиданно сделали их еще чуть менее незнакомыми.

— А ты, — сказала Гермиона, — в жизни меньше похож на ходячий сборник цитат, чем я ожидала.

— Какое разочарование.

— Нет, — она покачала головой, улыбаясь. — Скорее... наоборот.

Он не ответил, только смотрел на неё секунду дольше, чем нужно, скользя от глаз к губам и обратно, и этого хватило, чтобы ей снова стало трудно делать вдох как ни в чём не бывало.

Музыка сменилась ещё раз, и пары начали двигаться свободнее, ближе, смелее.

— Только не говори, что ты снова собираешься меня тащить танцевать, — сказала Гермиона.

— Почему?

— Потому что я уже начинаю доверять тебе больше, чем стоило бы.

— Это, безусловно, ошибка.

— Я так и знала.

Но когда он снова протянул ей руку, она даже не попыталась отказаться. Шампанское сглаживало углы, музыка делала всё легче, а между ними постепенно исчезала та первая, застывшая дистанция. Он начал смеяться чаще, Гермиона — громче, чем обычно позволяла себе с незнакомцем (та и даже со знакомцем). В одном из поворотов она почти налетела на него лицом и вместо того, чтобы сразу отстраниться, осталась ближе на секунду дольше, чем требовал танец. Он тоже это заметил. Конечно, заметил, но не сказал ничего, и именно из-за этого стало ещё хуже. Или лучше. Она уже не была уверена.

Когда музыка кончилась, они оба смеялись, но не над чем-то конкретным, а просто потому, что внутри накопилось слишком много лёгкости, чтобы держать её молча.

— Ты пьяна, — сказал он, уже не сдерживая улыбку.

— Это клевета.

— У тебя сейчас лицо человека, который готов спорить даже с потолком.

— Я и трезвая готова спорить с потолком.

— Я бы на это посмотрел.

В какой-то момент Гермиона вдруг поняла, что ей слишком жарко, как будто музыка, свет, толпа, шампанское и его постоянное близкое присутствие незаметно набрали внутри неё какую-то критическую температуру. Воздух в зале стал густым, пряным от духов, свечей и человеческого дыхания. Смех вокруг звучал громче. Свет — ярче. Даже собственная кожа начала казаться слишком чувствительной к каждому прикосновению ткани. Она сделала ещё глоток шампанского, но это не помогло.

— Мне жарко, — сказала Гермиона, не уверенная, слышно ли её в этом шуме.

Он сразу повернул голову.

— От шампанского или от меня?

Она посмотрела на него.

— От зала, — сказала она, но голос предательски прозвучал не так уверенно, как хотелось бы.

Уголок его рта чуть дрогнул.

— Пойдём.

— Куда?

— Дышать воздухом, — сказал он так, будто это был самый очевидный ответ на свете. — Пока ты не решила драматично растаять у всех на глазах.

Гермиона фыркнула, но спорить не стала. Они выбрались из зала не торопясь, за спиной остались музыка, свет и смех. Коридор встретил их тишиной, прохладой и ощущением, будто мир вдруг стал больше. Гермиона вдохнула глубже.

— Вот, — сказала она через секунду. — Уже лучше.

— Невероятно. Я снова тебя спас.

— Не преувеличивай.

— Я даже не начинал.

Они шли рядом по полутёмному коридору, не особенно выбирая направление. Сначала мимо высоких окон, где отражался снег и редкие огни внутреннего двора, потом мимо нескольких закрытых дверей, потом ещё дальше, туда, где музыка из зала уже звучала совсем отдалённо, как воспоминание о чём-то, что всё ещё происходит, но к ним больше не относится.

— Мне кажется, — сказала Гермиона после нескольких шагов, — мы уже ушли достаточно далеко, чтобы нас сочли пропавшими без вести.

— Отлично. Всегда мечтал об этом.

Ей снова захотелось засмеяться, и она уже даже не пыталась разбирать, что именно в нём сегодня так легко выбивало из неё смех. Может быть, шампанское, может быть, ночь. Может быть, то, что рядом с ним всё происходило чуть проще, чем должно было. Они свернули ещё раз и почти одновременно замедлились у приоткрытой двери.

— Что тут? — спросила Гермиона.

Он толкнул дверь кончиками пальцев, та поддалась беззвучно. Внутри оказалась старая аудитория, просто одна из тех комнат, в которых Хогвартс как будто откладывал время про запас. Несколько длинных парт, высокий шкаф с книгами у дальней стены, доска, ещё хранившая следы какого-то старого заклинательного расчёта, и огромные окна, за которыми темнел зимний вечер. Свет сюда проникал только с коридора и от луны, и от этого всё внутри было мягким, серебристо-синим, как будто комнату вырезали из другого, более тихого мира.

— Идеально, — сказал он.

— Для чего?

— Для того, чтобы прятаться от шумных школьных мероприятий и делать вид, что мы выше этого.

Гермиона вошла первой, в комнате действительно было прохладнее, именно так, как нужно после переполненного зала и слишком большого количества эмоций. Она подошла к окну, провела пальцами по холодному подоконнику и посмотрела наружу. Снег внизу блестел в темноте, как будто замок стоял посреди очень тихого моря.

Он закрыл дверь, и звук музыки окончательно исчез, на секунду стало совсем тихо. Гермиона обернулась. Он стоял в нескольких шагах от неё, всё ещё такой же чужой снаружи и пугающе не чужой внутри.

Незнакомец чуть опёрся плечом о стену, и в этом движении было что-то до странного знакомое. Не само лицо, конечно, но вот эта спокойная, почти ленивая поза, за которой на самом деле всегда скрывалась собранность, этот пристальный взгляд, будто он не просто смотрел, а разбирал её по слоям, — это почему-то отдалось в памяти коротким, тёмным эхом, как будто она уже стояла когда-то вот так, под чужим взглядом, в коридоре, у стены, не зная, почему от этого становится чуть труднее дышать.

Мысль мелькнула и тут же исчезла, Гермиона почти сердито отбросила её. Нет. Не сейчас. Не в этот вечер. Это ничего не значило, просто игра света, чужая внешность, дурацкое шампанское и слишком длинный день, от которого сознание уже начинало сшивать случайные вещи в опасные узоры. Она моргнула, возвращая себя в комнату.

— Ну? — спросил он. — Всё ещё жарко?

— Уже нет, — сказала она.

Но это было только наполовину правдой, потому что воздух вокруг действительно стал прохладнее, зато всё остальное — наоборот. Его близость, тишина, эта пустая аудитория, куда они зашли как будто случайно, но оба слишком хорошо понимали, что случайность давно перестала быть главным словом вечера.

Она не смогла бы сказать, кто из них сделал первый шаг, даже если бы захотела. Вероятно, оба одновременно — так иногда бывает, когда двое слишком долго держат дистанцию и в какой-то момент она просто перестаёт существовать.

Он поднял руку к её лицу медленно, почти настороженно, словно до конца не верил в собственное право на этот жест, и отвёл со щеки прядь волос. Пальцы задержались чуть дольше, чем требовалось. Она почувствовала на себе его взгляд — пристальный, тёмный, слишком внимательный, чтобы его можно было не заметить, — и всё же не отвела глаз.

— Если я скажу «стоп»… — начала она.

— Я остановлюсь, — ответил он сразу, без колебания.

Именно эта мгновенная серьёзность в его голосе и убедила её сильнее всего. Она едва заметно кивнула и сама потянулась к нему. Первый поцелуй был почти невесомым, будто вопрос, произнесённый без слов. На одно короткое мгновение ей даже показалось, что так и будет дальше: осторожно, тихо, почти бережно до боли, как всё, что происходило между ними до этой минуты, но затем он вдруг замер, и эта внезапная неподвижность — всего на секунду — показалась ей страшнее любого резкого движения. Как тишина перед тем, как что-то окончательно меняется.

Он коротко выдохнул, будто слишком долго сдерживал воздух в груди, и его ладонь скользнула к её затылку. Пальцы запутались в волосах, и вместе с этим жестом что-то изменилось. Поцелуй стал глубже, настойчивее, откровеннее, с тем внутренним напряжением, которое возникает не из спешки, а из слишком долгого самообладания. Она ответила сразу, не успев ни испугаться, ни подумать, тело поняло раньше, чем разум успел назвать это желание своим именем.

Спиной она почувствовала стену. Он не прижимал её — просто они оба двигались навстречу друг другу, и камень вдруг оказался за её плечами. Холод, исходивший от стены, так резко контрастировал с теплом его рук, что она невольно выдохнула ему в губы.

Он отстранился всего на несколько сантиметров и посмотрел на неё. Дыхание у него было сбито, взгляд — потемневший, почти тяжёлый. В нём был вопрос. Она взялась за лацкан его мантии и потянула его обратно, это и было ответом.

Где-то далеко, за дверями и коридорами, ещё звучала музыка. За окнами медленно падал снег. Свечи в праздничном зале горели с тем равнодушным спокойствием, какое бывает только у вещей, не имеющих отношения к человеческим катастрофам и человеческому счастью. Но здесь, в этом полумраке, существовали только его дыхание у её щеки, её пальцы, стиснувшие плотную ткань, и чувство, слишком долго скрываемое обоими, чтобы и дальше притворяться несуществующим.

Когда он снова посмотрел на неё, его лицо было совсем близко. Он медленно провёл большим пальцем по внутренней стороне её запястья, и от этого почти невесомого прикосновения по коже разошлось тепло, слишком горячее для такого осторожного жеста. Она улыбнулась едва заметно, будто сама ещё не вполне верила в происходящее, но в этой неуверенности уже не было страха, а только волнение, от которого всё внутри становилось хрупким и острым.

Он наклонился ближе, давая ей время отстраниться, сказать что-нибудь, нарушить этот хрупкий баланс, но она лишь на секунду прикрыла глаза и сама подалась к нему.

Теперь поцелуй был мягче, медленнее. В нём стало больше доверия, чем осторожности, больше признания, чем сомнения. Она коснулась его плеча, потом шеи, будто запоминала его не взглядом, а пальцами, словно только так могла убедиться, что этот момент не исчезнет, не рассеется, едва она переведёт дыхание.

Он убрал с её лица ещё одну прядь, и от этой простой, почти домашней бережности у неё сжалось сердце. Мир за пределами комнаты словно отступил. Остался только свет луны, сбившееся дыхание и странное ощущение замедлившегося времени, когда несколько секунд могут вместить в себя больше, чем иной долгий вечер.

Гермиона тихо рассмеялась, не в силах бороться с этим, потому что больше не могла скрывать своего смущения. Он улыбнулся в ответ и коснулся своим лбом её лба. Несколько мгновений они стояли так, почти неподвижно, слушая дыхание друг друга, как будто в этой паузе было не меньше близости, чем в поцелуе.

А потом она сама притянула его ближе. Это движение было маленьким, почти неуловимым, но в нём уже не осталось прежней робости. Он заметил это сразу и на секунду замер, словно не ожидал от неё такой прямоты.

— Ближе, — выдохнула она.

Слово прозвучало почти шёпотом, но он услышал в нём не только волнение, там была просьба, которой она больше не хотела стыдиться. Он коснулся её щеки, осторожно, почти задумчиво.

— Ты уверена? — спросил он тихо.

Она кивнула, а затем, будто испугавшись собственной сдержанности, добавила едва слышно:

— Мне нужно больше.

Он застыл, как будто только сейчас до конца понял, насколько серьёзно для неё всё происходящее.

— Подожди, — сказал он. — Это ведь… у тебя не впервые?

Она отвела взгляд всего на мгновение, этого оказалось достаточно. Румянец выступил у неё на лице раньше, чем слова.

Она сжала пальцы на его рукаве и выдохнула:

— Впервые.

Удивление в его взгляде почти сразу уступило место чему-то другому, бережности, от которой ей вдруг стало ещё труднее дышать. Он коснулся её лба своим и на мгновение прикрыл глаза, словно принимая не только её признание, но и всю ту ответственность, которую оно за собой несло.

— Я не хочу, чтобы это было слишком быстро, — сказала она едва слышно.

После этих слов он поцеловал её в шею, медленно, жадно, и одновременно почти невесомо, как будто и здесь не позволял себе ничего, кроме того, на что она уже согласилась. И всё же от этого лёгкого прикосновения по её коже сразу прошла дрожь, от плеч до самых кончиков пальцев. Она почувствовала, как покрывается мурашками, и невольно крепче стиснула ткань у его воротника, будто ей и впрямь нужно было за что-то держаться.

— Только не делай потом вид, что не замечаешь, как на меня это действует, — пробормотала она, пряча смущение за подобием улыбки.

Он чуть отстранился, ровно настолько, чтобы снова увидеть её лицо.

— Я замечаю всё, — сказал он спокойно.

Она почувствовала, как жар поднимается к щекам, но не отвернулась.

— Это нечестно, — прошептала она.

— Почему?

— Потому что ты кажешься слишком спокойным.

Уголок его губ дрогнул.

— Только кажусь.

Она вглядывалась в его лицо, словно пыталась решить, верить ему или нет, а потом вдруг тихо рассмеялась. Он улыбнулся тоже и медленно провёл пальцами по её щеке.

— Так лучше, — сказал он.

— Как именно?

— Когда ты не стараешься быть серьезнее, чем есть.

Он снова её поцеловал, потом оторвался от её губ и быстро оглядел комнату. Вокруг — ряды парт, стулья, брошенные книги, полосы тени на стенах. Здесь не было ни одного по-настоящему удобного места, ничего мягкого, ничего подходящего для такой минуты, но их это, кажется, нисколько не смущало.

Гермиона взяла его за руку и молча повела к самой дальней парте, туда, где полумрак был гуще и где их почти невозможно было заметить со стороны. Села на край, слегка прислонившись к стене, и подняла на него взгляд — смущённый, но без желания отступить.

Он подошёл ближе. Его руки задержались у края её платья, и в этом движении снова было больше вопроса, чем решимости. Он посмотрел на неё, будто не хотел позволить себе ни одного лишнего жеста без её согласия.

Она наклонилась к нему и почти коснулась губами его уха.

— Давай, — прошептала она.

От этого шёпота у него сбилось дыхание, и всё же он не утратил осторожности. В каждом его движении чувствовалась сдержанность, словно он боялся не причинить ей боль, а разрушить хрупкость этого момента слишком резкой поспешностью, но именно это действовало на неё сильнее всего.

Сначала она только вздрагивала от новых ощущений, едва заметно подавалась ему навстречу, будто ещё не до конца понимая, как позволить себе эту близость. Потом движения стали всё увереннее, дыхание стало неровным, сбивчивым; пальцы крепче сжали край парты, а в коленях появилась дрожь, которую уже невозможно было скрыть. Он сразу поднял на неё взгляд, будто снова спрашивал без слов, всё ли в порядке, и от этой постоянной настороженной нежности ей стало ещё труднее сохранять остатки самообладания.

Она прикрыла глаза, выдохнула и, уже не пытаясь звучать спокойно, прошептала:

— Быстрее...

Он замер на одно короткое мгновение, словно само это слово прозвучало между ними слишком откровенно. Потом коснулся её лица, заставляя посмотреть на него.

— Тебе хорошо? — спросил он тихо.

Она кивнула сразу. В её взгляде всё ещё оставалось смущение, но теперь оно смешивалось с жарким, почти нетерпеливым доверием, от которого у него самого потемнел взгляд. Тогда он поцеловал её снова — глубоко, жадно, но всё ещё с той бережностью, которая не давала моменту превратиться во что-то грубое или чужое. Она ответила ему так же безоглядно, и мир вокруг окончательно сузился до рваного дыхания, тени у стены и той ясности, от которой вдруг становится понятно: назад уже не вернёшься.

За окнами всё так же медленно падал снег. Где-то далеко ещё звучала музыка. А здесь, в полумраке пустого класса, остались только их сбившиеся вдохи, дрожащие пальцы, и эта близость, которую уже невозможно было ни остановить, ни назвать вслух.

* * *

Она не сразу открыла глаза. Несколько секунд просто сидела так, чувствуя, как слишком быстро бьётся сердце и как медленно возвращается способность думать. Мир вокруг словно ещё не успел собраться обратно. Он был рядом, и она посмотрела на него снизу вверх, всё ещё пытаясь справиться с дыханием, и вдруг тихо рассмеялась от какого-то острого, почти невозможного облегчения.

— Не смотри на меня так, — прошептала она.

— Как? — так же тихо спросил он.

Она отвела взгляд, чувствуя, как жар снова поднимается к щекам.

— Будто ты сейчас скажешь что-нибудь слишком важное.

Он улыбнулся едва заметно, но в его взгляде и правда было что-то слишком серьёзное.

— А если хочу?

Она покачала головой, всё ещё не решаясь посмотреть на него прямо.

— Тогда я, наверное, не выдержу.

Он склонился ближе, опершись ладонью о край парты рядом с ней, и несколько мгновений просто молчал, всматриваясь в её лицо так, будто пытался запомнить его именно таким: раскрасневшимся, растерянным, живым. Потом коснулся губами её виска.

— Ты дрожишь, — сказал он негромко.

— Я знаю.

— Тебе холодно?

На этот раз она всё же подняла на него взгляд, и в уголках её губ появилась слабая, усталая улыбка.

— Нет. Просто это... слишком.

Он понял её сразу, без лишних расспросов, кивнул едва заметно и провёл ладонью по её руке, медленно и успокаивающе, так, словно возвращал её не только к нему, но и к самой себе.

— Ты опять слишком спокоен, — сказала Гермиона с упреком.

Он тихо усмехнулся.

— Нет.

— Тогда почему у меня одной ощущение, будто у меня сейчас сердце выскочит?

— Послушай моё.

Он взял её руку и прижал к своей груди, поверх рубашки. Под её ладонью сердце билось так быстро и сильно, что на секунду ей показалось: если её собственное просто сбилось с ритма, то у него внутри будто грохотал целый оркестр барабанов.

Она прислонилась лбом к его плечу и закрыла глаза. Теперь дрожь в теле постепенно стихала, оставляя после себя странную лёгкость и утомлённое, тёплое опустошение, от которого не хотелось ни говорить, ни двигаться.

— Не уходи, — едва слышно попросила она.

Слова вырвались раньше, чем она успела облечь их в какую-то более разумную форму. И, наверное, именно поэтому прозвучали так честно. Он замер на секунду. В глазах у него мелькнуло что-то, как будто именно эта просьба и была тем, что окончательно добило все его попытки держать хоть какую-то дистанцию.

— Не уйду, — сказал он.

Она кивнула, будто только этого и ждала, потом оглянулась на дверь, на тёмные окна, на парту у стены — на всё сразу, лишь бы не смотреть в одну точку слишком долго. Мысль пришла мгновенно, как будто Выручай-комната только и ждала, когда кто-нибудь из них наконец перестанет делать вид, что они всё ещё просто “вышли подышать”.

— Пойдём, — сказала Гермиона. — Здесь… не хочется оставаться.

Он ничего не спросил, только снова взял её за руку — уже почти естественно, как будто это не было новым, непривычным движением, как будто тело решило всё само ещё несколько минут назад, и они вышли в коридор.

Замок ночью жил иначе. Музыка с бала уже почти не долетала сюда, только где-то далеко мерцала за углами и лестницами. Коридоры были полутёмными, тёплыми от факелов и почти пустыми. Они шли быстро, не бегом, но и не медленно, как люди, которые сами ещё не до конца понимают, куда именно идут, зато слишком хорошо знают, от чего именно уходят. Гермиона подумала о Выручай-комнате почти машинально, как думают о спасении, не называя его по имени. Просто о месте, где можно оказаться вне школы, вне бала, вне чужих взглядов. Где не нужно объяснять, почему ты не хочешь возвращаться в зал. Где не придётся решать ничего прямо сейчас.

Дверь появилась сразу, она всегда делала это с таким спокойствием, будто никакой магии в происходящем не было. Просто вот — пустая стена, а вот уже нет. Комната встретила их мягким полумраком и тишиной, здесь не было ничего лишнего: широкая кровать у стены, несколько свечей в высоких подсвечниках, мягкий ковёр, окно с тяжёлой тёмной шторой и ощущение, будто сама комната изо всех сил старается не задавать вопросов, на которые её не просили отвечать.

Гермиона остановилась на пороге и вдруг почувствовала, как на неё разом наваливается усталость — та самая поздняя, вязкая тяжесть, когда тело только сейчас начинает понимать, сколько всего в нём было за этот вечер. Он закрыл дверь, и в комнате стало ещё тише.

— Это то, чего ты хочешь? — спросил он негромко.

Это было сказано без нажима, и именно из-за этого вопрос ударил так нежно, что у Гермионы на секунду защипало глаза. Она повернулась к нему и кивнула.

— Да.

Потом, чуть помолчав, добавила уже совсем честно:

— Точнее, я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался сейчас.

Он смотрел на неё долго, как будто запоминал, потом медленно подошёл ближе.

— Тогда пусть пока не заканчивается, — сказал он.

Гермиона первой села на край кровати, потом — уже без всякого изящества — сбросила туфли и забралась с ногами, поджимая колени. Всё происходящее было до странного нереальным, как будто не с ней. Как будто она только смотрит на девушку в тёмно-синем платье, с растрёпанными волосами и слишком живыми глазами, которая сидит на постели в Выручай-комнате с почти незнакомым человеком и почему-то больше не хочет задавать миру ни одного умного вопроса.

Он сел рядом. На секунду они оба замолчали, спокойно рассматривая друг друга. Гермиона вытянулась на покрывале первая, ей вдруг очень сильно захотелось перестать держать спину, плечи, лицо, всё это бесконечное “соберись”. Она смотрела в потолок и чувствовала, как рядом прогибается матрас, когда он лёг тоже.

— Хоть бы не уснуть, — пробормотала она.

— Почему?

— Потому что, — Гермиона повернула голову к нему, — я хочу дождаться, пока спадут чары.

Он чуть приподнял бровь.

— Амбициозно.

— Я серьёзно.

— Верю.

Она действительно была серьёзна. Ей вдруг стало почти важно увидеть этот момент, сам переход, как будто только так можно будет удержать что-то настоящее среди всей этой магии, ночи и безумия.

— Я не усну, — сказала она уже самой себе.

Он тихо усмехнулся, потом медленно придвинулся ближе.

— Конечно, не уснёшь.

И прежде чем она успела что-то ответить, он сгреб её в охапку, тем надёжным, решительным движением, которое ломает всякое сопротивление. Его рука легла ей поперёк талии, другая устроилась под её головой, и через секунду Гермиона уже лежала спиной к его груди, в кольце чужих рук, так плотно и спокойно, как будто именно это положение и было той точкой, к которой весь вечер незаметно шёл с самого начала.

— Это нечестно, — пробормотала она, уже чувствуя, как тяжелеют веки.

— Мм?

— Так легче заснуть.

Он уткнулся носом ей в волосы, и его дыхание щекотно коснулось шеи.

— Возможно, — сказал он очень тихо. — Но зато как приятно.

Гермиона хотела ответить что-нибудь колкое, что-нибудь в своём духе, что-нибудь, что не дало бы этому моменту окончательно стать слишком далеким, но не ответила. Потому что он был тёплый. От него приятно пахло. Его голос дурманил и был хуже любой колыбельной. Она ещё успела подумать, что должна держаться, что надо открыть глаза через минуту. Через две. Что нельзя вот так проваливаться в сон, не дождавшись, не увидев, не проверив, кто он на самом деле, когда спадут чары. Потом он чуть сильнее прижал её к себе, как будто давал понять, что никогда не хочет её отпускать. И Гермиона провалилась в темноту почти сразу, быстро и беззащитно, с последней смутной мыслью о том, что это, наверное, самый лучший день в её жизни.

— Сладких снов, Гермиона Грейнджер, — прошептал он еле слышно.