УЧЁНАЯ vs ШАМАН (гет)

Дождь за стеной пещеры ревел так, будто решил смыть весь мир вместе с горами и лесами. Найлис сидела на камне, обхватив себя руками — одежда промокла насквозь, и теперь её трясло от холода. Кэхин же стоял у входа, вглядываясь в серую стену ливня.

— Долго ещё? — спросила у него девушка, стуча зубами.

Он обернулся. Взгляд скользнул по её мокрым волосам, по побелевшим пальцам, по тонкой рубашке, прилипшей к телу.

— Слишком долго, — коротко ответил он и вдруг шагнул к ней.

Вновь его твёрдая и тёплая рука сомкнулась вокруг её запястья.

— Здесь холодно. Идём поглубже, там суше, — с этими словами он рывком поднял её с камня, потянув за собой.

В глубине пещеры стены сужались, образуя почти комнату, где можно было сидеть, прижавшись друг к другу. Кэхин опустился на землю, прислонившись спиной к камню.

— Садись, — кивнул он рядом с собой.

Найлис села. Расстояние между ними было совсем небольшим — она чувствовала тепло, исходящее от его тела, слышала его дыхание, ровное и глубокое, в отличие от своего — всё ещё сбитого.

— Мёрзнешь, — сказал он констатацией.

— Совсем немного.

Кэхин молча достал свой плащ из мешка и накинул ей на плечи, не спрашивая, и отвернулся к стене.

Плащ пах им — дождём, смолой, чем-то древесным и тёплым. Найлис зарылась в него носом и вдруг улыбнулась.

— Кэхин.

— М?

— Тот день... когда я влетела к тебе в дом. Под дождём. Помнишь?

Он не ответил, но по тому, как чуть дрогнули его плечи, она поняла — помнит.

— Я тогда подумала: «Боже, я на нём. Я влетела в шамана. Сейчас он меня убьёт». А ты...

— А я? — в его голосе появилась едва уловимая, почти шутливая нотка.

— А ты просто лежал и смотрел. И не отпускал.

Тишина. Дождь шумел где-то далеко, здесь же было тихо и тесно.

— Я тоже это помню, — сказал он. — Твои мокрые волосы на моём плече. И то, как ты дышала.

Найлис замерла. Она не ожидала, что он скажет это. Что он вообще способен такое сказать.

— Кэхин... — Найлис помедлила, собираясь с духом. — Можно спросить?

Он повернул голову, и в полумраке пещеры его глаза блеснули.

— Спрашивай.

— Твои родители... кто они? Ты никогда о них не говорил.

Он долго молчал. Так долго, что Найлис уже решила — не ответит. Но потом он заговорил, и голос его звучал необычно — мягче, теплее, без привычной отстранённости.

— Мои родители были чудесными людьми. Самыми чудесными, каких я знал.

Он смотрел куда-то в стену, но видел, наверное, совсем другое.

— Отец хотел, чтобы я получил образование. Чтобы уехал в большой город, поступил в университет, стал кем-то важным. Он говорил: «Кэхин, у тебя есть голова. Не зарывай её в землю, дай ей расти вверх».

Найлис слушала, затаив дыхание.

— А мать... — его голос чуть дрогнул. — Она пекла сладости. Я всё время просил её печь, а она смеялась и говорила: «Мой маленький сластёна! От сладкого зубы болят». Но пекла. Всегда пекла, когда я просил.

Он замолчал. Дождь за стеной стихал, превращаясь в ровный, успокаивающий шум.

— Макун пришёл за мной, когда мне было девять. Он сказал, что духи видят во мне избранного и что я должен учиться у него. Родители... они не хотели этого. Особенно мать. Она плакала по ночам, я слышал. Но, конечно, она прекрасно знала, что спорить с духами нельзя.

— И ты ушёл к шаману Макуну? — тихо спросила Найлис.

— Да. А через несколько лет моих родителей не стало. Оба ушли тихо, с разницей в год. Отец — сердце. Мать — просто не захотела жить без него.

Найлис смотрела на его чёткий, как у статуи, профиль, и вдруг увидела то, что скрывалось за этой каменной маской. Мальчика, который в девять лет потерял обычную жизнь. Юношу, который остался без родителей, но нёс свой дар, потому что выбора не было. Мужчину, который смотрит на чужие семьи с той самой «защитной скорбью», о которой говорил Чайот.

Ей захотелось обнять его. Просто придвинуться и обхватить руками, прижать к себе, сказать что-то тёплое и глупое, что говорят в такие моменты. Но тело не слушалось. Слова застряли в горле.

Она не знала, имеет ли право. Не знала, как он отреагирует, и не разрушит ли она этим доверие, что только начинало между ними расти.

И тогда Найлис вспомнила.

— Кэхин, — её голос вдруг стал почти озорным. — Я кое-что захватила.

Она порылась в сумке, которая чудом не промокла до конца, и извлекла узелок. Внутри лежали лепёшки, те самые, что дали ей дети Вилани. Чуть примятые, но всё ещё пахнущие мёдом и домашним теплом.

— Угощайся, — она протянула ему одну.

Кэхин посмотрел на лепёшку. Потом на неё. В его глазах мелькнуло что-то странное — смесь удивления и... нежности? Этого не могло быть, но Найлис готова была поклясться, что видела именно нежность.

— Ты знаешь? — спросил он тихо.

— Что ты до сих пор обожаешь сладкое? — она улыбнулась. — Айла, Сая и Лана рассказали мне.

Он фыркнул — кажется, впервые за всё время Найлис слышала от него этот звук, похожий на сдавленный смешок.

— Девчонки.

— Девчонки, — подтвердила она.— Обещаю, я никому не расскажу.

Он взял лепёшку. И медленно, будто всё ещё не веря, откусил кусочек. Найлис увидела, как на его лице — впервые так явно — отразилось удовольствие. Всего на секунду, но этого хватило.

— Хорошо, — сказал он с набитым ртом и тут же смутился своей неловкости.

Найлис засмеялась.

— Ешь-ешь. У нас ещё есть.

Дождь за стеной стих так же внезапно, как начался. Сквозь облака пробился луч солнца, осветив вход в пещеру. Но ни один из них не спешил подниматься.

Они сидели рядом, укрытые одним плащом, жевали лепёшки и слушали, как капает вода с камней. И в этой тишине было что-то такое, что не нуждалось в словах.