Гермиона Грейнджер и Сила Рун (джен)

И вот наступило Первое сентября. Слава Мерлину, меня не заставили ехать в поезде! Я встретила прибывший народ в холле перед Большим Залом. После первого шока и неверия (Гермиона, ты стала призраком?) начались всеобщие шуточки.

— Грейнджер, — раздался вкрадчивый голос Драко Малфоя, который прищурившись, оглядел меня с головы до ног, — ты решила сэкономить Хогвартсу на освещении подземелий? Весьма практично.

— Называйте меня "Ваше Сиятельство"! — объявила я, поблёскивая в полумраке холла, как живая ходячая люстра.

— Гермиона, ты так светишься, что можно уроки в подземельях без факелов проводить! — засмеялся Гарри. Он теперь был без своего знаменитого шрама и выглядел жизнерадостным и довольным.

— Только не читай при ней вечером, а то глаза заболят, — хором встряли близнецы Уизли.

Фред тут же добавил:

— Но для нашего магазина ты была бы идеальной рекламной вывеской. "Волшебные Вредилки Уизли" — освещены самой Грейнджер!

— Я возьму процент с продаж, — парировала я.

— Договорились! — Джордж подмигнул, — ты теперь наше лицензионное освещение.

Блейз Забини хмыкнул в кулак. Пэнси Паркинсон, всегда готовая уколоть, вдруг промолчала и только смотрела с каким-то странным, почти завистливым выражением. Наверное, прикидывала, как бы ей тоже так эффектно светиться.

— А больно было? — спросила Луна, склонив голову к плечу. — Превращаться в свет? Наверное, сначала щекотно, потом горячо, а потом ты просто становишься всем сразу.

— Примерно так, — признала я, — только без щекотно.

Рон, всё ещё переваривавший информацию, наконец обрёл дар речи:

— Значит, ты теперь будешь везде светить? И на квиддиче? С ума сойти.

— Только не на квиддиче, — снова вмешался Гарри, — там и без неё достаточно ярких пятен. Золотой снитч, например.

— И твоя голова, когда ты врезаешься в комментаторскую трибуну, — добавил Малфой.

Гарри запустил в него волшебной шляпой. Малфой увернулся, но с явным удовольствием.

— А вообще, Гермиона, — сказал Дин Томас, — ты выглядишь... ну, знаешь, очень эффектно. Прямо как Галадриэль под лунным светом.

— Галадриэль была прекрасна и опасна, — тихо сказал Колин Криви, — и она уплыла на Запад.

— Я никуда не уплыву, — пообещала я, — я ещё с вами не доучилась.

Драко снова подал голос, и в нём проскользнуло что-то странное, почти искреннее:

— И долго ты собираешься тут сиять? Или это временное помутнение?

— Я работаю над этим, — ответила я, — библиотека, исследования, всё как обычно.

— Ну да, — хмыкнул он, — ты даже в состоянии призрака умудряешься делать домашку. Это новый рекорд, Грейнджер.

— Умный призрак — это страшная сила, — согласилась я, — а теперь извините, мне нужно срочно записаться во все библиотечные очереди на ближайшие полгода.

Гарри, всё ещё с тревогой всматривающийся в моё мерцающее лицо, тихо сказал:

— Ты правда вернёшься?

— Обязательно, — ответила я. — Я ещё ни разу не получила Превосходно по Зельеварению. И вообще, хрустальный гроб — это ужасно неудобно. Спина затекает.

Он улыбнулся — и впервые за долгое время в этой улыбке не было ни тени того мальчика, который ждал удара. Я улыбнулась в ответ.

Студенты, посмеиваясь, направились в Большой Зал, а я, косплея Пивза, сопроводила их речитативом Маяковского:

Светить всегда,

светить везде,

до дней последних донца,

светить -

и никаких гвоздей!

Вот лозунг мой -

и солнца!

Я поднялась под самый потолок и долго смотрела на зал, на знакомые лица, на мельтешение Шляпы, распределяющей первокурсников, и думала о том, что успела узнать за последние дни. Про Крауча-младшего, например, которого вернули обратно в Азкабан. Змею, кстати, тоже забрали. В Отдел Тайн.

За преподавательским столом произошли перемены. Новые преподаватели — молодой маг с кафедры Защиты от тёмных искусств, что казался весьма толковым, и пожилая ведьма, сменившая Трелони на посту Преподавателя Прорицаний, — вписались в обстановку на удивление органично.

Гарри сидел рядом с Джинни. Рон, как обычно, пытался стянуть у неё пирожок и получал ложкой по руке. Близнецы строили планы по захвату мира с помощью ползучих конфет — я слышала их перешёптывания даже отсюда.

Моё свечение мягко отражалось от стен, и впервые за долгое время я чувствовала не боль и не страх, а что-то похожее на покой.

Я здесь. Я ещё учусь. Я никуда не уплыву.

* * *

Снейп был недоволен (впрочем, это могло быть названием его автобиографии), но я стала посещать занятия вместе со своим факультетом. Я и так много пропустила, поэтому впряглась в учёбу с немыслимым энтузиазмом. А что ещё делать? Другие ученики быстро привыкли к моему новому облику — в волшебном мире трудно кого-то по-настоящему чем-то удивить.

На Зельеварении, а став директором, он продолжал его вести, Снейп как обычно, сверлил меня взглядом. Но теперь в этом взгляде добавилось что-то новое — не только раздражение, но и усталое смирение. Я знала, что он продолжает работать над моим возвращением, и это знание грело меня где-то внутри, там, где должно быть сердце.

— Мисс Грейнджер, — процедил он, — не могли бы вы перестать светить прямо в котел мистера Уизли? У него недостаточно навыков, чтобы компенсировать дополнительный нагрев.

— Я вообще-то не грею, — обиженно заметила я, но всё равно сместилась в сторону.

— Ты меня отвлекаешь, — буркнул Рон, помешивая зелье с выражением лица человека, который только что понял, что перепутал соль с сахаром. Впрочем, в зельеварении соль с сахаром не путают — там всё гораздо хуже.

— Мистер Уизли, — Снейп перевёл на него взгляд, и Рон мгновенно уменьшился в размерах примерно на четверть, — что с вашим зельем?

Рон открыл рот, закрыл, снова открыл и выдавил:

— Вроде всё нормально. Котёл даже не дымит!

— Это единственное, что вас спасает от отработки до конца года.

Он вернулся к своему столу, и подземелье погрузилось в рабочее молчание, прерываемое только шипением котлов, скрежетом ножей и тихим страданием Рона, у которого зелье неожиданно стало оранжевым.

— Уизли, — не поднимая головы, сказал Снейп, — оранжевый цвет означает, что вы только что создали идеальное средство для удаления въевшейся грязи с медных поверхностей. Поздравляю, ваша мать будет гордиться.

Рон издал звук, похожий на предсмертный хрип дементора.

Я отвернулась к своему котлу и очень старательно сделала вид, что меня вообще здесь нет. Не помогло, моё свечение слегка подрагивало от сдавленного смеха.

"Раздав всем сестрам по серьгам", наш гениальный зельевар отвернулся и очень аккуратно, почти нежно, начал протирать любимые мензурки.

* * *

Но настоящая жизнь начиналась ночью.

Когда замок затихал, когда портреты начинали похрапывать в рамах, я скользила в Запретную секцию.

У меня было преимущество: я не нуждалась в освещении. Меня не могли поймать — я просто проходила сквозь решётки. Я могла брать книги, не оставляя записей в журнале выдачи, потому что библиотекарь миссис Пинс видела только тихо парящий свет и вздыхала: "Опять эта странная бедная девочка".

Я читала медицинские трактаты о магических комах. Работы о когнитивной магии. Исследования пограничных состояний между жизнью и смертью.

И вот однажды, в сотый раз перечитав "Сказки Барда Бидля", я осознала: в Воскрешающий Камень я попала не просто так. Не потому, что руны дали сбой, не потому, что ритуал пошёл не так, а потому что Камень ждал.

Три тысячи лет. Три Дара. И каждый раз за ними охотились для того, чтобы обмануть и победить Смерть, но никогда с другими целями. У меня появилась идея. Дичайшая, безумная, совершенно гриффиндорская.

И кто мне помешает её осуществить?

* * *

Это оказалось предельно легко. Я попросила у Поттера мантию-невидимку на ночь для эксперимента — он дал, не задумываясь, как даёт её всем, не особо ценя эту реликвию.

Я накинула мантию на призрачные плечи, и она удержалась — мягкая, тёплая, почти живая. А ещё сквозь неё перестал пробиваться мой свет. Впервые за последние месяцы я перестала светить. Было странно, но правильно.

Гробницу Дамблдора воздвигли и в этой реальности тоже. Я проникла сквозь стены белого саркофага — теперь я так умела, просто редко практиковалась, привыкла ходить через двери.

Внутри было тихо. Белый мрамор, белые свечи, белые цветы. И — Бузинная Палочка, покоящаяся на бархатной подушке. Я взяла её. Длинная, тёплая, чуть шершавая. Я ждала сопротивления, вспышки, любой реакции. Ничего. Она просто лежала в моей призрачной руке и ждала, что я с ней сделаю.

Мантия на плечах. Палочка в руке. И Камень — он уже был со мной, в Кольце, которое я так и не сняла с призрачного пальца. Три Дара Смерти, собранные в одних руках.

В тишине усыпальницы, паря над могилой, я начертала в воздухе Руну Трансформация. Самую подходящую для того, что я задумала. По сути, эта руна квинтэссенция всех рун и энергий, именно она находится в центре каждой Русской руны. Портал, связывающий верхние и нижние миры.

Я подняла голову к сводчатому потолку и сказала тихо, но твёрдо:

"Я стала Даром Смерти. Но я хочу стать Даром Жизни".

И я почувствовала. Три потока энергии — тихий, глубокий зов Камня, лёгкое, ускользающее прикосновение Мантии, и резкая, властная вибрация Бузинной палочки — сошлись во мне. Я собрала их не для подчинения, а для преображения.

Сначала — Камень. Он отозвался не голосом, не светом, а ощущением отпускания. Тысячи лиц, тысячи имён, тысячи призраков, которых я видела в его глубине, — они не исчезли, они просто перестали быть пленниками. Камень перестал быть камнем. Он стал памятью, которую не нужно воскрешать — её достаточно носить в себе.

Потом — Мантия. Она не упала с плеч — она растворилась. Я больше не была невидимой. Мантия перестала быть тканью, она стала доверием — к себе, к миру, к тому, что быть уязвимой не страшно.

И наконец — Палочка. Она не вспыхнула, не ударила молнией, она просто… выдохнула, перестала быть Главной палочкой. Три тысячи лет власти, три тысячи лет "победы любой ценой", три тысячи лет ожидания достойного хозяина — всё это стекло с неё, как старая кора с дерева.

И Дары Смерти вернулись к своей Дарительнице, они растворились в этой ночи — тихо, без боли, без сожаления, просто потому что пришло время других энергий. Они просто... перестали быть нужны. Смерти больше не нужно напоминать о себе. Пусть Жизнь теперь говорит громче.

Меня снова пронзил свет — не слепящий, а мягкий, золотистый, как первый луч солнца после долгой ночи. Меня услышали.

* * *

Я очнулась в хрустальном гробу.

Первым, что я увидела, было разгневанное лицо Снейпа, возникшее, как по волшебству. Он был недоволен, что я опять что-то учудила, не поставив его в известность, бубнил что-то про безответственность... Но его ворчание было самой прекрасной музыкой, потому что я слышала его своими, самыми обычными ушами. Я снова лежала в больничном крыле, слабая, но живая, и чувствовала себя... великолепно.

Я не сразу поняла, что именно изменилось.

Сначала показалось — просто утро особенно ясное, просто солнце удачно упало на старые камни. Но потом я пригляделась. Стены больше не были серыми. Они мерцали — мягко, изнутри, будто каждый камень веками копил свет и наконец решил им поделиться. Грани башен стали чёткими, почти огранёнными, как у драгоценных камней. Шпили пронзали небо, и небо это было не прежним, хмурым и северным, а прозрачным, глубоким, цвета утренней бирюзы.

Посещения однокурсников тоже были странными.

Гарри пришёл первым и долго сидел молча, просто глядя на меня, будто проверяя, не исчезну ли я снова. Потом сказал:

— Ты знаешь, Хогвартс... изменился. Я не могу объяснить. Он всегда был красивым, да? А сейчас... сейчас он какой-то светлый, что ли, настоящий...

— Гарри, твоей мантии больше нет, прости, — тихо призналась я.

Он опять замолчал, а потом сказал:

— Если она помогла тебя вернуть, то это того стоило! Это была отличная мантия, чтобы прятаться, но она мне уже не нужна. Я больше не хочу прятаться!

Я молча кивнула.

* * *

Невилл притащил целый гербарий.

— Гермиона, это невероятно! У нас в теплицах аморфоваллус титанический зацвел на два месяца раньше, представляешь, и у него теперь не белые цветы, а золотистые! Профессор Спраут сказала, что это магический фон меняется. Она не знает почему.

Келли прибежала взволнованная:

— В витражах Большого зала появились новые оттенки — золотистые, розовые, лунно-серебристые, которых я раньше не замечала. Они переливались, даже когда солнце уходило за тучи. Лестницы перестали скрипеть и исчезающих ступеней больше нет! Портреты шептались, что краски на холстах стали ярче, а сами они чувствуют себя бодрее, чем столетие назад.

Луна пришла вечером с целым блокнотом рисунков. Я заглянула в её блокнот.

На первом рисунке был Гарри — без шрама, но с золотистым сиянием вокруг головы. Рядом с ним — Джинни, и их сияния переплетались, как ветви старого дерева.

На другом рисунке Сивилла Трелони стояла посреди бескрайнего поля, уходящего к горизонту. В руках она держала посох, увитый цветами, а лицо её было обращено к солнцу — без тени привычной нам театральности, просто счастливое, свободное лицо.

— Она уезжает, — пояснила Луна. — Говорят, она уже купила билеты до Египта. Хочет увидеть пирамиды и, возможно, открыть небольшую школу прорицаний в Каире.

Но самым потрясающим было изображение Хогвартса. Замок на её рисунках выглядел кристаллическим Дворцом на холме. Его пронзали золотистые спирали Света. Средневековая мрачность исчезла.

— Это повышение вибраций, — объясняла Луна свои зарисовки, — мир становится чище. А когда мир чище, людям легче дышать, легче улыбаться, легче быть добрыми.

Я посмотрела в окно. По газону шла группа студентов — слизеринцы и гриффиндорцы вместе, и никто не шипел, не толкался. Они просто шли, смеялись, и лица их... лица их были светлыми. Не метафорически — буквально. Кожа будто впитывала закат и отражала его обратно чуть теплее, чуть мягче.

Я прислушалась и почувствовала, как сам воздух вибрирует — тихо, ровно, как настраиваемый камертон. Этот звон проникал в кровь, в кости, в самое нутро, и этот звон тоже был светлым.

Мы замолчали. Где-то в коридоре прошаркал Пивз, напевая что-то невообразимо фальшивое.

— А ты? — спросила Луна.

— Что я?

— Ты сама изменилась?

Я долго думала над ответом. Потом сказала:

— Я перестала бояться, что опять попаду куда-то не туда, что я исчезну в одном из миров и никто не вспомнит. Теперь я знаю: даже если исчезну, свет останется. Он уже есть во всём.

* * *

Но Хогвартс был не единственным, кто изменился. Я что-то сдвинула в самом магическом основании мира.

Посетители, навещавшие меня в следующие дни, с изумлением рассказывали о переменах, не мгновенных, но заметных. Косой Переулок, "Дырявый Котёл", "Кабанья Голова" — всё будто омылось мягким светом. Мир не стал доброй сказкой, но магия словно прозрела, обнажив свою светоносную основу.

Через неделю Драко принёс "Ежедневный пророк". Сунул мне в руки с таким видом, будто это была просроченная лицензия на метлу.

— Прочти третью полосу. И не говори потом, что я тебе ничего интересного не приношу.

Я развернула газету. Мелким шрифтом, в самом низу страницы, сообщалось: "Министерство магии фиксирует аномально высокий уровень позитивных магических флуктуаций. Создана комиссия по изучению феномена. Глава комиссии, Перси Уизли, отказался от комментариев, сославшись на занятость".

— Перси Уизли, — повторила я с улыбкой, — глава комиссии?

— Фадж рвёт на себе мантию, — равнодушно сообщил Драко, — потому что, если позитивные флуктуации продолжатся, ему придётся переименовывать Министерство. Вариантов пока два: "Департамент счастливых случайностей" или "Управление по делам внезапной доброты".

— Ты шутишь, — догадалась я.

Он хмыкнул, но уходить не спешил. Помялся у двери, потом сказал, глядя в стену:

— У нас в подземельях теперь тоже... это. Свет. Раньше было сыро и темно, а сейчас стены будто светятся.

— Это повышение вибраций, — сказала я.

— Чего?

— Вибраций. Мир становится чище. И всё такое.

— Лавгуд тебя заразила, — констатировал он.

— Ага. Боюсь, неизлечимо.

Он кивнул и вышел. А я стала читать газету целиком и наткнулась на маленькую заметку:

"Гоблин Гриббух, представитель Гринготтса, вернулся к исполнению обязанностей после продолжительного отпуска. По словам коллег, он стал заметно спокойнее и даже согласился на пересмотр процентных ставок по некоторым древним вкладам. Сам Гриббух от комментариев отказался, но был замечен улыбающимся, что само по себе является беспрецедентным событием".

Я фыркнула. Чаша Пуффендуй, видимо, отпустила его... Возможно, гоблин даже вдруг понял, что мир не состоит только из золота. Как бы он не начал тайно выращивать цветы в своём сейфе.

* * *

Я медленно возвращалась к обычной человеческой жизни, к урокам, книгам и чаепитиям в Большом зале. Я перестала быть призраком. Я снова стала собой.

Я представляла как мои грейнджерята пойдут учиться в Хогвартс, и как будет шириться наш Род, принимая в себя всех, кто в этом нуждается. Как я расскажу им, что во всех мирах: настоящих, параллельных или выдуманных, жизнь разговаривает с нами на языке символов, знаков и цифр. И, конечно, Света. Света наших сердец.

И с лёгким, тёплым ожиданием я буду поглядывать на самого мрачного зельевара на свете, втайне надеясь, что повышение "вибраций радости и света" — пусть хотя бы краешком — коснётся и его.

Конец.