Ковыль и Сталь (джен)

Первые дни были сюрреалистичными. Медики, вызванные из госпиталя, обмыли, обстригли и облазили их с ног до головы. Шрам на шее Павла, свежие, но зажившие раны у других, странные мозоли и изменения кожи — всё это фиксировалось в медицинских картах с пометками «неясной этиологии». Их старую, изношенную одежду аккуратно сложили в мешки — как вещественные доказательства невероятного.

Их кормили почти насильно — кашей, тушёнкой, шоколадом. Организмы, отвыкшие от нормальной пищи, поначалу бунтовали, но затем с жадностью поглощали калории. Они спали по восемнадцать часов в сутки, просыпаясь иногда в холодном поту, хватаясь за несуществующие кинжалы или прислушиваясь к несуществующему шуму ветра в степном ковыле.

Через три дня их поодиночке начали вызывать. Сначала к врачам-психиатрам. Потом — в кабинет начальника училища, где уже ждали полковник из Особого отдела Громов и несколько очень серьёзных людей в штатском. Павла вызывали первым.

Кабинет был затянут дымом. Генерал-майор, начальник училища, сидел бледный. Капитан Березин стоял у стены, стараясь не смотреть ни на кого. В центре — полковник Громов, его зелёный карандаш лежал на столе рядом с папкой, на которой было написано: «Иволгин П.Н. Дело №...».

— Кадет Иволгин, — начал Громов без предисловий. Его голос был спокойным, но в воздухе висела стальная напряжённость. — Вы пробыли в неизвестности три месяца и одну неделю. Ваше появление... оставляет больше вопросов, чем ответов. Мы обязаны их задать. Где вы были?

Павел, стоявший по стойке «смирно», но с той самой, не по-юношески прямой спиной, посмотрел в глаза Громову. Он был одет в свежую гимнастёрку, но под воротником виднелся белый край шрама.

— Товарищ полковник, я не могу дать координаты. Потому что их не существует на ваших картах.

— Попробуйте объяснить иначе.

— Мы были в месте, где время текло иначе. Где шла другая война. С саблями, мушкетами и... другими видами оружия. Мы воевали. Мы выжили. Нас спасли и нам помогали люди, для которых честь и братство были не пустыми словами.

Громов переменился в лице. Он открыл папку, достал фотографию — ту самую, что Андрей показывал казакам. И ещё один лист — увеличенное фото спаянных пуговиц.

— Эти предметы... они с вами?

— Один — да. Другой... остался там. Как залог.

— Там. Это где?

Павел медленно перевёл взгляд на карту звёздного неба, висевшую в кабинете (её повесили после того, как Колесник стал частым гостем).

— Там, товарищ полковник. За гранью. — Он сделал паузу. — А теперь позвольте мне задать вам вопрос. Какое сегодня число?

Громов нахмурился.

— Восемнадцатое декабря. Сороковой год.

— Значит, до июня осталось меньше полугода, — тихо, но отчётливо сказал Павел. В кабинете стало так тихо, что слышно было, как гудит лампа. — Война близко. Не с Финляндией. Большая война. Та, о которой вы, наверное, уже строили гипотезы, читая наши блокноты. Нам нужно не расследовать наше прошлое. Нам нужно готовиться к будущему. Мы прошли одну войну. Мы можем помочь пройти эту. Если, конечно, вы не планируете запереть нас в психушке как невменяемых.

Он говорил не как кадет. Он говорил как офицер, докладывающий на совещании в Генштабе. В его голосе была такая уверенность и такая тяжесть, что даже Громов, видевший всякое, почувствовал холодок по спине.

— Какая война? С кем? — спросил генерал-майор, не выдержав.

— С Германией. Начало — конец июня. Тактика — блицкриг, танковые клинья, авиация. Они прорвут оборону быстро. Нам нужны мобильные, обученные группы для диверсий в тылу, нужно менять уставы, нужно готовить народ к жесточайшему сопротивлению. — Павел встал. Его рост, его осанка, шрам на шее — всё делало его старше своих лет. — Мы, семеро, — не просто кадеты. Мы — опыт, купленный кровью. Используйте его. А копаться в том, как мы его получили... это роскошь, на которую у страны нет времени.

Он положил на стол Громова несколько исписанных листков.

— Это краткие тезисы по тактике малых групп, организации партизанского движения, методам борьбы с танками в условиях недостатка противотанковых средств. Взято из практики. Не нашей... но очень близкой.

Громов взял листки. Его пальцы слегка дрожали. Он смотрел то на них, то на Павла.

— Вы понимаете, что ваши заявления... они невероятны.

— Проверьте их на манёврах, — парировал Павел. — Создайте группу. Дайтё нам месяц. И вы увидите. А потом решите — мы сумасшедшие или ваш единственный шанс хоть что-то успеть.

Тем временем, в бескрайней степи XVIII века, на том самом кургане, откуда был виден чёрный омут, стояла группа всадников. Зарян, Вихорь, Круган, Сокол. Они смотрели на то место, где ещё недавно были их странные друзья.

Воздух дрожал от тишины и пустоты. Но не той, враждебной, что была раньше. А тишиной завершённого дела.

— Ушли, — сказал Вихорь, невесело усмехаясь. — И даже следов не оставили. Как сон.

— Не как сон, — поправил Зарян. Он смотрел в ту точку на небе, где в последний раз видел вспышку. — Как легенда. Которая теперь с нами останется. — Он положил руку на грудь, где под свиткой лежал кусочек странной, прочной материи от гимнастёрки Андрея, который тот нечаянно оставил. — Они дома. И это главное.

Круган тяжело вздохнул.

— Пусть живут. На своём месте. А мы... нам тут ещё порядок наводить. Бурсак не успокоится, царские чиновники бумагу нашу тянут. Делать нам жизнь здесь. Свободную.

Зарян кивнул. В его зелёных глазах, всегда таких суровых, мелькнула слабая, едва видимая, но тёплая улыбка. Он представил, как Павел и Андрей сейчас, наверное, отмываются, едят свою странную еду, видят своих людей. Пожелал им удачи. Тихо, про себя. Чтобы не сглазить.

Потом он развернул коня, глядя на свою вольницу, которая ждала внизу. На людей, ставших ему семьёй. На степь, которая была их домом, свободным и суровым.

— Ну что, братья! — его голос, молодой, но обретший непоколебимую твердость, прозвучал над курганом. — Глазеть на пустое место — дело не казачье! Нам своя дорога! Нам своя воля творить! По коням!

Он вскинул руку и первым тронул коня в галоп, с головы слетела папаха, и ветер степной, вечный и вольный, подхватил его светлые волосы. За ним, с лихими выкриками и гиканьем, ринулись Вихорь, Сокол, казаки Кругана и вся молодая, закалённая в невероятных испытаниях вольница «Соколиной Стаи».

Они неслись вперёд, к новым схваткам, к новым кострам, к своей, непростой, но своей жизни. А за спиной у них оставался лишь курган, да тихое, благодарное эхо разлома, который теперь был просто частью пейзажа — напоминанием о том, что чудеса бывают. И что иногда они приходят в облике семерых испуганных, но несгибаемых мальчишек из будущего, которые навсегда остались братьями тем, кто спас их в прошлом.