Нереальная реальность (джен)

Мне выдался шанс коротать остаток ночи на бухте каната в обнимку с любимой пушкой и без стеснения охать при неловком движении ноги. В каюту я не пошла: и не из страха свернуть шею на трапе, а из-за гнетущего чувства, которое наваливалось невидимым грузом, едва я оказывалась в тесном помещении, как если бы дверь вывела меня в кладовку на «Преданном». Я передёрнула плечами, прогоняя мурашки от прохладного ночного бриза. На верхней палубе, кроме вахтенных, никого не осталось.

Какое-то время я сидела в умиротворённой тишине, ни о чём не думая, слушая песни моря и парусника, что сливались в мягкую колыбельную, укутывающую разомлевшее тело в объятья сна, как в тёплый плед. Дышалось легко и свободно, каждый вдох даровал глоток жизненной энергии, которая распаляла огонь в душе. Я взлетела на кормовую надстройку и уверенно схватилась за рычаги штурвала. И тогда появился корабль. Его форштевень разметал игривые волны, его бушприт пронзал лазурный горизонт и был так далеко, что растворялся в солнечных бликах на воде. Ветер резвился с парусами. Я услышала терпкий голос, будто у самого уха, хотя знала, что на самом деле он далеко. «Чёрная жемчужина» парила над волнами, едва ли касаясь их килем, летела угольной птицей в сапфировом небе. Я знала, что должна поторопиться, но не могла отвести глаз от капитана: он сам, как и его корабль, казался чарующим миражем. Я глядела, как ветер перебирает длинные пряди его волос, как подбрасывает подвески с украшениями, чтобы их разукрасило солнце, — глядела и молила, чтобы Джек обернулся. Ко мне. И понимала, что он непременно засмеётся, ведь это что-то совсем чудное — я и у штурвала, да ещё на чужом корабле, без команды. Услышав мой беззвучный зов, Джек тут же обернулся. Его глаза сверкнули тёмным янтарём, вспыхнули золотом — грохот! — и растворились во мраке, как погасшая искра в ночи. Бесконечной каруселью замелькал серый камень с решётками, расширяясь, охватывая пространство огромного двора. Такого ужасно знакомого. Ноги вели меня вверх, их переставлял за меня кто-то другой, а я отчаянно сопротивлялась и в то же время будто не делала ничего. Только глаза таращились на виселицу с окровавленной петлёй. Грохот! Из горла вырвался раздирающий связки вопль: «Дже-е-ек!».

Я резко распахнула глаза, вдох застрял на губах. Сердце давало сбивчивый ритм; только подступило облегчение, что всё привиделось, как сон вновь накинул свои сети, желая утащить меня обратно на дно кошмара; отяжелевшие веки опускались…

Стаксель хлопнул под набравшим силу ветром. По телу прошла дрожь, прогоняя подступающую дремоту. Я сделала долгий выдох, отпуская тревогу и горечь. Небо теплело в преддверии рассвета, лёгкие облака, как лепестки нежных роз, украшали его тёмное полотно. Впереди над горизонтом ещё поблёскивали гаснущие звёзды, а за кормой расстилался похожий на сладкую вату туман. Я подумала было подняться на полуют за лучшим видом, но тут же осела обратно, едва взгляд наткнулся на силуэт Элизабет Тёрнер. Она весьма бодро вышла на шканцы, затем, подойдя к фальшборту, сделала глубокий вдох и неторопливо поднялась на полуют. Казалось, что жизнь на корабле ей всё ещё была привычна не менее, чем уклад в губернаторском доме. Элизабет прогулочным шагом направилась вдоль борта на корме, а я увереннее устроилась в своём укрытии, надеясь как можно дольше оставаться незамеченной.

В следующий раз взгляд скользнул на корму на звук хлопнувшей двери: из каюты объявился сонный капитан Воробей. Он поплёлся на полуют, не глядя по сторонам и почёсывая плечо. Разомлевший рулевой встрепенулся, но Джек махнул рукой и, устроившись локтем на штурвале, принялся ему что-то объяснять. Рулевой закивал. Джекки сладко потянулся, а затем круто обернулся на каблуках — ровно в тот момент, когда со спины подошла Элизабет. Я закатила глаза. Они чуть ли не рука об руку отошли к гакаборту и завели разговор, созерцая набирающий силу рассвет. В моей же душе таяли остатки умиротворения, и красота окрестных пейзажей блёкла и размывалась в туман. Всё повторялось, как за тем обедом: оживлённая беседа, очаровательный Джек Воробей, улыбчивая Элизабет и я — где-то в полутёмном углу. Пальцы нервно барабанили по влажной спине пушки, я шумно сопела, раздумывая над своим следующим шагом, — а сделать его хотелось отчаянно, пусть к этому меня подталкивали не самые светлые чувства. Я вскарабкалась на пушку, подняла голову, попутно нащупывая «трость». На корме Джек подступил к Элизабет, оказался за её плечом, что-то то ли проговорил, то ли прошептал на ухо. Она круто обернулась, он поймал пальцами её подбородок — и смело поцеловал. Трость стукнула о палубу, следом завалилась я со сдавленным всхлипом на губах. Раненая нога вывернулась неудачно, боль прошила всё тело, но блестящие слезами глаза таращились на полуют. Суонн Джека не отстранила, не возмутилась; её правая рука впилась в его предплечье — чтобы оттолкнуть или удержать? Рассвет был прекрасен. Горло стискивала досада от того, что под рукой не нашлось пары-тройки пистолетов.

Зубы скрипели. Я скатилась на нижнюю палубу, сшибая всё на своём пути, доползла в каюту и грохнула дверью о переборку. Ноги не держали. Дыхание сбилось; воздуха, что сквозь судорожные всхлипы попадал в лёгкие, не хватало; перед глазами всё плыло. Я сползла на пол. Боль в душе и боль в теле объединились, затягивая удавку на горле, заставляя давиться слезами и трястись от гнева. Опухшие дрожащие губы шептали имена вперемешку с проклятьями и бессмысленными вопросами.

В тот момент я бы приняла как данность, окажись, что я всё же угодила в ад. Пытка была достойная, нельзя не признать: воодушевить, заставить поверить, что жизнь прекрасна, что даже в наивных надеждах есть нечто большее, а затем рывком выдрать крылья и грохнуть лицом об землю. Так что же, Джек спасал меня, чтобы поиздеваться? Но не его голос звучал насмешливым набатом, а мой собственный: «Зарвалась, подруга, вот и получи отрезвляющий удар под дых. Твой Джек, да? Ну как, всё ещё готова на что-то надеяться? Всё ещё готова видеть что-то большее там, где нет ничего? А выдержишь?». И даже сквозь кипящую злость, что порой заставляла из вредности идти наперекор всему, я сознавала, что нет, не выдержу, не смогу даже притвориться равнодушной. Истерика выдохлась; последние силы ушли на то, чтобы подпереть дверь рундуком и заодно перекрыть дыру от выстрела. Спрятаться ото всех — была самая первая мысль, а затем пришла другая и почему-то стала успокоительным.

Я решила уйти. Покинуть этот корабль, покинуть этот дьявольский мир, что сыграл со мной столько злых шуток. Сойти в первом же порту! И чёрт с ним, что это будет Порт-Ройал. В душе огнём горело единственное и до недавнего казавшееся невозможным желание — вернуться домой. Хотя во многом было всё равно, домой ли, главное — прочь от Джека. И это серьёзное решение быстро заматерело, превратилось из всплеска эмоций в осознанную цель. Одна за другой мысли выстраивались в цепочку, отвлекались от ядовитых терзаний, чтобы набросать план дальнейших действий, пусть бы он чуть менее чем полностью состоял из опрометчивых глупостей. В ответ на любое «А как?..», «А что, если?..» подобно всполоху от выстрела вспыхивала очередная деталь из воспоминаний, и тогда над трезвым рассудком вновь брала верх злость. Как будто только она и осталась. Улыбка, от которой прежде я таяла, как шоколад под солнцем, теперь заставляла стискивать кулаки и скрипеть зубами. Тщедушный голос ещё пытался защищать Воробья, но к Элизабет неприязнь превратилась в добротную ненависть, что была не прочь почесать кулаки. Хотя желание вцепиться Суонн в волосы и на долгие годы оставить её похожей на капитана Сяо Фэня отступило. Что к счастью, иначе бы я выглядела полной идиоткой — к чему рукоприкладство, когда есть сабли и пистолеты?..

Пыла для решительных действий хватало с лихвой, и даже боль в ноге сдала позиции, так что я надеялась, что пусть и медленно, но доберусь куда-нибудь. Вот только куда? Выбор был небогат: помочь с возвращением из всех, кого я знала, могла бы разве что безымянная ведьма с Тортуги. Да только вряд ли из Порт-Ройла были туда регулярные рейсы. Я решила, что с этим разберусь позже, первым делом надо было исчезнуть с «Жемчужины». В качестве аргумента для капитана, зачем мне на берег, я хотела выбрать лаконичное: «Пошёл к чёрту! Я не обязана тебе ничего объяснять!», но всё же сообразила, что подобный выпад лишь добавит вопросов. В итоге почти весь план свёлся к тому, что придётся импровизировать по мере необходимости. К горлу подобрался нервный смех, а глаза вновь резанули слёзы.

Казалось, будто всё играло против меня — даже собственный мозг, что услужливо подсунул книгу с воспоминаниями. И с каждым из них вновь и вновь поневоле звучал вопрос: «Как я смогу всё это отпустить?». Как бы я ни хотела нарочно раскрасить всё чёрно-белым, воспоминания сверкали только ярче, а к губам пробивалась тоскливая улыбка. Я всё ещё отчётливо помнила, с каким недоумевающим благоговением глядела на капитана Воробья, удивляясь и радуясь собственной съехавшей крыше. Как научилась смотреть ему в глаза без сумасшедшей улыбки. Помнила вкус первого в жизни глотка настоящего пиратского рома. А выйдя на палубу, могла бы с лёгкостью перечислить все места, где приходилось падать во время «курса молодого пирата». Помнила смятение и укол разочарования от знакомства с Тортугой и привычкой Джека Воробья набирать людей. Сквозь горечь искренне радовалась тому дню, когда у «Жемчужины» появился слишком взрослый юнга. Помнила приправленный лёгким страхом восторг, когда из-под волн восстал «Летучий Голландец». И даже то, что хотела забыть, — Сан-Гуардиньо, Олд-Скай-Бэй, изматывающую погоню и будто стёрший сердце в порошок Исла-де-Лагримас, — принимала с тщательно взращённым спокойствием, старалась оставить в памяти лишь клеймо как отметку какого-никакого признания. И всё, что было дальше: дерзкая авантюра, что, едва позволив ощутить вкус триумфа, вернула с небес на землю без всякой нежности, знакомства и прощания, колкие споры от скуки и ради поддержки, постоянная волнующая неизвестность, несколько вдохов, каждый из которых казался последним… Я всё ещё помнила… Я всё ещё чувствовала те самые мурашки от первых прикосновений не из необходимости. Терпкий вкус воспоминаний был слишком сильным, слишком навязчивым, чтобы так легко от него избавиться, хоть я и пыталась сладкое, как жгучим перцем, присыпать мраком потерь, смертей и раскалывающегося сердца.

— Мисс? — Я не сразу среагировала на ленивый стук в дверь. — Вас Джек ищет, поднимитесь? —

Голос старпома заставил вынырнуть из трясины воспоминаний за глотком бодрящей реальности. Нечёткий взгляд сполз к мутному зеркалу.

— Меня нет, — безучастно отозвалась я.

Мистер Гиббс замешкался на пару секунд.

— Как это нет? — переспросил он с искренним замешательством.

Я пожала плечами.

— Нет и всё.

Снова за дверью повисла тишина, затем шаркнули сапоги по доскам.

— Что-то стряслось? Вам нехорошо? — С губ слетела едва слышная ядовитая усмешка. Гиббс, не дождавшись ответа, добавил: — Джек, кажется, хотел поговорить. Мне передать, что вам нездоровится?

— Что меня просто нет. — Я закрыла глаза, закусывая губу.

Гиббс ещё потоптался у двери, хотел было что-то сказать, но потом передумал и, наверное, махнул рукой, решив, что пусть капитан Воробей сам разбирается со своими бабами, от которых бед на корабле не оберёшься. Мне осталось лишь вздыхать и обречённо дожидаться, когда Джек явится сам, — если, конечно, соизволит. Довольно скоро, через пару часов, нутро сжалось от звука знакомых шагов. Я как раз перевязывала рану и нарочно затянула повязку, чтобы эмоции притупились от приступа боли.

— Диана, я… — дверь вздрогнула; решительный голос превратился в возмущённое восклицание. На моих губах засветилась слабая улыбка: кажется, самонадеянный Джек Воробей саданулся носом о запертую дверь. — Цыпа, может, всё же откроешь?

— Меня нет. — Я надеялась услышать ледяной колючий голос, но вышло похоже на какое-то мяуканье.

— Что? — выплюнул капитан: то ли не понял, то ли в самом деле не расслышал. Впрочем, его это смутило лишь на секунду. — Как тебе будет угодно, но дай войти, — с лёгким раздражением протараторил Воробей.

Я неторопливо окончила перевязку, осторожно спустила одну ногу с койки, затем другую и только потом повторила терпеливо и вкрадчиво:

— Меня нет. — И, словно эхо, всё тот же внутренний голос, что вступался за Джека, пропел: «Но ещё мгновение, и я вылечу и задушу тебя в объятьях, пусть даже и от ревности». Но вместо романтичного порыва рука потянулась к кортику, которым я отрезала повязку.

— К твоему сведению, я совершенно трезв и подобные безыскусные игры под дверью меня не впечатляют, а ты вроде не из тех дам, что забавляются над людьми в угоду капризам, — не скрывая иронии, поделился кэп. — Так что открывай. В конце концов я здесь капитан и я приказываю!

— Да неужели! — вспыхнула я. Кортик полетел в дверь, застрял в досках на несколько секунд и упал на рундук.

— Что ты?! — вскрикнул Воробей. — Это что, был нож? С каких пор ты метаешь ножи? — возмутился кэп тоном ревизора. Вместо ответа в дверь полетел новый клинок: теперь уже и правда нож, которым я нарезала яблоки. Судя по звуку, Джек отпрыгнул, а потом тут же подскочил к двери: — Перестань портить мой корабль!

Пока за дверью стояла тишина, я поудобнее обхватывала рукоять сабли, готовя её вместо ответа на следующее капитанское требование.

— Ладно, дело твоё, хоть я и понятия не имею, какая акула тебя укусила. Земля на горизонте. Придёшь в себя — придёшь наверх. А, и ещё, ром под дверью. Не разбей!

Снаружи всё стихло. Шумно дыша, я буравила дверь недоверчивым взглядом, пока в душе горчила странная смесь облегчения и разочарования. Пальцы, стискивающие эфес, постепенно разжались, сабля съехала на пол. Я осторожно проковыляла к выходу и прижалась к двери, отчаянно прислушиваясь. День на корабле давно начался, и за его шумом нелегко было бы угадать затаившегося под дверью Джека Воробья, даже если бы он и не ушёл на самом деле. А я ведь была в шаге от того, чтобы распахнуть дверь, крикнуть ему что-то пылкое и влепить звонкую пощёчину. Одной причиной для побега стало бы больше…

Порт-Ройал появился на горизонте, а значит, на последние приготовления осталось не так много времени. Я принялась за рассеянные сборы; в голове наступила потерянная тишина, губы застыли в грустной улыбке. В пыльный мешок сгребла нажитый скарб, остатки еды, сапоги и оружие. Не доставало одной важной детали — решимости: чувства, весьма похожего на былую злость, только менее опрометчивого в поступках. Я знала, что взвою от тоски, едва «Чёрная Жемчужина» покинет гавань, но была не готова оставаться и творить ещё больше глупостей. Куда ни подайся, кругом сплошные сомнения, а у меня уже кончились запасы терпения, потому я должна была сделать категоричный — может, даже опрометчивый — шаг, чтобы прояснилось хоть что-нибудь. И я заставила себя сосредоточиться сначала на сборах походного мешка, затем на продумывании наиболее лёгкого маршрута на палубу в тот угол, где поменьше посторонних глаз. Уловка сработала.

Я осторожно высунула нос за дверь, ухмыльнулась, зацепив краем глаза бутылку рома, и медленно направилась к дальнему трапу, что вёл на шкафут. Трость из прибойника получилась не самая удобная, и из-за неспокойного моря приходилось кочевать меж пиллерсов, а каждый шаг будто проверял запасы настойчивости. Пиратам до меня дела не было: хватало вежливого кивка с натянутой улыбкой вместо приветствия, и они возвращались к своим заботам. Наконец я добрела до лестницы. С верхней палубы тянуло промозглой сыростью, на ступенях поблёскивал смешанный с волнами дождь. Я с горечью вспомнила, что за всё время так и не разжилась плащом, и удобнее забросила мешок на плечо. Послышался женский голос, над люком мелькнул край юбки. Я круто развернулась, взгляд заметался в поисках тёмного угла.

— Диана! — Я вздрогнула и зашвырнула мешок куда-то под лестницу. — Постой! — окликнула Элизабет. — Я шумно выдохнула и нехотя обернулась. — Тёрнер сбежала по трапу и слегка улыбнулась; взвившиеся от сырости пряди придавали ей вид милый и даже в чём-то невинный. Я крепче стиснула зубы. — Я как раз хотела проститься, — её взгляд скользнул в сторону, — до берега несколько миль…

— Не торопишься? — я искоса глянула на неё и, неопределённо хмыкнув, привалилась к трапу. Она непонимающе приподняла брови, а я продолжила молчать, чтобы тишина стала максимально двусмысленной. С палубы послышался голос Джошами Гиббса, и я подумала, что с ним, пожалуй, стоит попрощаться. — А как же догонялки с «Голландцем»? — поинтересовалась я, широко распахнув глаза. — Или нужда отпала?

Элизабет поджала губы, её взгляд дрогнул.

— Пожалуй, в каком-то смысле, — качнула она головой. И тут же удивлённо поморщилась, услышав, как скрипнули мои зубы. — Как твоя нога?

От искренней заботы, которой был пропитан её тон, градус моей злости лишь повысился.

— Терпимо, — бросила я и, вздёрнув подбородок, добавила: — В твоей опеке не нуждаюсь, премного благодарю. — Язвительность в моём голосе прозвучала слишком явно, но мне было не до светских манер; пальцы поглаживали гарду сабли.

Тёрнер задержала на мне внимательный взгляд, и, когда он встретился с холодным гневом в моих глазах, её лицо покрыла тень насторожённости, черты заострились, глаза взволнованно заблестели. Она словно бы опасалась меня, будто полагала, что их рандеву с Джеком не осталось для меня тайным. Меня это позабавило, как забавляет игрока удачная смена козыря.

— Так что, — я проникновенно взглянула на неё, — что заставило тебя отказаться от встречи с любимым?

Она смутилась.

— Отказаться? Нет, но… Я всего лишь на пару дней покинула дом, и уже оказалась в битве.

Я ответила ей надменной усмешкой:

— Странная претензия, «Жемчужина» тебе не такси всё-таки.

— Так-си?..

— Иностранный термин, не бери в голову, — отмахнулась я. Элизабет глядела на меня с тревогой, но будто не за себя, а за моё душевное здравие. В попытке опередить её заботливый вопрос, я поинтересовалась: — То есть всё дело только в страхе за свою жизнь? Как-то на тебя непохоже…

— Не только в этом. Я… — Она взглянула на меня с долей сомнения. Я старалась удержать на лице маску участливости и внутренне приготовилась выслушать, быть может, то самое признание. Элизабет опустила голову и, вздохнула, приподняв плечо. — Кажется, я видела его.

— Уилла?

— Его корабль, — кротко отозвалась Элизабет. И вдруг заговорила торопливым полушёпотом: — В тот день, когда ты… когда «Жемчужина» потопила военный корабль. Мы были уже достаточно далеко, быть может, это был лишь желанный мираж, но мне всё же кажется, я чувствую, что это был «Голландец» там, на обломках. И я… — она осеклась, точно не зная, стоит ли продолжать.

Я многозначительно кивнула.

— И ты хотела сорваться на шлюпке к нему, но тебя что-то остановило? Или кто-то?

Её губы украсила приятная виноватая улыбка.

— Джек заверял меня, что ничего не случится, хотя, конечно, не был в этом уверен. Но это Джек… — Элизабет замолчала на несколько секунд, а затем продолжила со спокойной уверенностью: — А я обещала Уиллу, что дождусь его, и я была к этому готова, но просьба Джека помочь превратилась в искушение найти лазейку, какой-нибудь простой способ обмануть жизнь… Это так в духе Джека, от этого нелегко удержаться, порой даже можно забыть, что важно на самом деле.

— Кстати, об этом… — протянула я. Тёрнер вопросительно взглянула на меня, и я нарочно выдержала достаточную паузу, чтобы заставить её понервничать и чтобы укрепить самообладание для удачного выпада. — В свете недавних событий не могу не спросить… Ты и Джек… Как ты… Эм, в общем, не знаю, как сказать… Между вами… то есть… Почему именно ты? Нужна была для обряда.

— О!.. — выдохнула она с заметным облегчением. А я продолжала наслаждаться её замешательством и вспыхнувшими румянцем щеками. — Если в общих чертах, то из-за того, что я — женщина и я… оказалась причастна к тому, что он попал в Тайник с меткой.

— Хм, звучит убедительно, — бесстрастно отозвалась. Странно, но её ответ и впрямь оставил меня равнодушной, будто меня перестал волновать терзавший всё это время вопрос: «Почему она, а не я?».

— А Джек сказал другое?

— Я не спрашивала, — пожала я плечами. Повисло неловкое молчание. Взгляд Элизабет начал казаться мне излишне проницательным, я едва удержалась, чтобы не закатить глаза. — Так что же, покорно вернёшься к спокойной жизни на берегу?

— В ней есть своя прелесть, — улыбнулась она.

— Как и в море.

— Тебя это в самом деле прельщает? — удивилась Тёрнер. — Пиратство? Сражения?

Губы сами собой разъехались в улыбке, наверное, даже в оскале; в душе полыхнул приятный огонь.

— Сейчас — более чем. Руки так и чешутся скрестить с кем-нибудь клинки, выпустить пар… Но, — я осторожно двинула правой ногой, — не про мою честь пока что.

— Отчаянности тебе не занимать, — заметила Элизабет. По её вежливому тону было трудно понять — это комплимент или осуждение.

Я хмыкнула, пожимая плечами.

— Что поделать, не осталось у меня того, что отрезвит в нужный момент, удержит от глупостей или напомнит о важном. — Косой взгляд уткнулся в её благожелательное лицо: совсем не простодушное, а спокойное из-за уверенности. В ту минуту Лиззи была образцом выдержки, умело скрывая излишнее смятение, но не выказывая равнодушия. Словно бы игра шла по её правилам. И как же мне захотелось нарушить этот мнимый баланс! — В этом, наверное, могу тебе позавидовать. Ваша любовь с Уильямом такая чистая и верная, готовы ждать друг друга несмотря ни на что. Но неужели никогда не бывает сомнений? Он бессмертен, его верность может быть поистине вечной. Тебя это не смущает?

— Я о подобном не думаю, — тут же отозвалась Элизабет. Я почти увидела этот элегантный выпад, парирующий мой дерзкий укол. — Ты можешь посчитать меня излишне наивной, но я думаю, сердце всегда чувствует подвох, ему стоит довериться, оно не ошибётся, потому что в этом и есть искренность — в порывах, в случайностях, в глупостях, всем этим движут настоящие чувства, а не то, какими желаем видеть их мы или другие. Даже в самые тяжёлые моменты между мной и Уиллом я чувствовала в сердце прежний трепет и поэтому, пусть даже глубоко в душе, знала, что всё наладится, что очередной вынужденный шаг как надо моих чувств не изменит. Потому что это очередной шаг… Что бы ни происходило, я знаю и чувствую, что, когда настанет тот самый день, он придёт, а я буду ждать с тем же трепетом в сердце, как и каждый день до этого.

Может, она была права? Их с Уиллом история служила прекрасным образцом торжества чувств над расчётливостью… в большинстве случаев. Пресловутое «слушай сердце своё» звучало заманчиво и вместе с тем весьма иронично, учитывая, что ещё недавно моё сердце хотело рвать и метать, дать волю злости, а теперь — желало мира. Всё простить и забыть, переступить через себя, через боль во имя покоя. Но разве это правильно? Да и как же осточертело всё время выбирать что лучше! Почему нельзя просто жить? Наслаждаться моментом без оглядки на последствия, а там хоть весь мир рухни, потому что на каждое взвешенное решение найдётся своё «как назло». Я невольно оглянулась назад, отыскала в воспоминаниях ту себя, что круглыми глазами таращилась на выдуманного, но такого настоящего пирата, а потом, не теряясь в раздумьях, не заботясь о резонных последствиях, твёрдо вознамерилась остаться в новом мире. Просто потому что искренне захотела. У неё было полно авантюрных, захватывающих и в чём-то романтичных планов на «новую жизнь», смелых в своей наивности и наивных в своей решительности. В какой момент всё стало слишком серьёзным? Чего стоили постоянные раздумья? Удержала вроде сердце взаперти, и в итоге превратилась в ревнивую впечатлительную истеричку с истерзанной душой, навечно обречённую на выбор, который из компаса превратился в кандалы. Что ж, удар и вправду вышел отрезвляющим.

Я ждала до последнего, пока к песне ветра не добавилось характерное гудение тросов, на которых спускали шлюпку, и, с трудом отыскав за ящиками мешок, вскарабкалась по трапу наверх. Погода была под стать настроению: мрачная, раздражающая, холодная и нагоняющая тоску. В туманной дымке впереди проступали очертания земли, ветер резво подгонял к суше. Капитана на палубе не оказалось. Трость скользила по влажным доскам, так что я добралась до фальшборта и почти поползла вдоль него к штормтрапу. Там как раз Джошами Гиббс приглядывал за матросами, стараясь укрыться за бортом от резких порывов. Первым меня заметил один из матросов, а за его взглядом обернулся и старпом.

Я неловко улыбнулась. Гиббс тоже расплылся в странной улыбке: загадочной и понимающей одновременно.

— Простите за тот разговор, — понуро выдавила я, — я была… немного не в себе, — усмехнулась я через силу.

Старпом кивнул.

— Не мудрено. — Я непонимающе покосилась на него. — Столько всего пережили, — пояснил он, чуть замешкавшись. Я стеснённо кивнула, пытаясь незаметно спрятать мешок за орудие: не хватало только попыток отговорить меня от того, на что я всё ещё не решилась до конца. Гиббс провожал взглядом опускающуюся в мутное море шлюпку. — В другой раз, если хандра одолеет, спускайтесь в кубрик, — старпом бросил на меня быстрый взгляд и слегка развёл руками, — не самое приличное общество, конечно, но всяко лучше, чем сидеть в одиночестве.

— Да, спасибо…

Я опустила голову, взгляд прилип к откатным талям пушки; пробудилась неуместная гордость от того, что я знала, зачем они нужны. Мистер Гиббс не сводил с меня проницательных глаз, и, взглянув на него, я заметила понимающее покачивание головой.

Лодка стала на воду, неспокойное море тут же начало отбивать ею ритм о борт «Жемчужины». Бросив взгляд на волны, я в который раз усомнилась, в который раз подумала отказаться от порыва чувств и не рубить с плеча пусть даже и под предлогом того, что не хочу пускаться в путь в такую болтанку. Распахнулась дверь капитанской каюты: Джек Воробей галантно пропустил Элизабет вперёд, закрыл дверь на ключ и с готовностью и при полном параде шагнул на квартердек. Суонн поёжилась от ветра и, закутавшись в плащ с капюшоном, поспешила к шлюпке. Джек замешкался, что-то проверяя по карманам, а затем направился следом за гостьей. За всем я наблюдала искоса, изо всех сил стараясь оставаться равнодушной — хотя бы с виду.

Поравнявшись со мной, Лиз ободряюще улыбнулась и даже что-то сказала, но я старательно прислушивалась к шагам капитана, потому в ответ вежливо кивнула.

— Я иду в порт, — слетело с губ быстро, как предупредительный выстрел, едва Воробей остановился напротив. — На берег, — сдавленным тоном добавила я, заставив себя взглянуть на него.

В сосредоточенных глазах пирата мелькнуло что-то странное, непохожее на удивление. Я уставилась на царапину на его треуголке и сжала кулак за спиной.

— О, так ты пересмотрела свой ответ на предложение Элизабет? — уточнил Воробей ровным тоном.

— Ни за что.

Он довольно хмыкнул.

— Тогда нет, ты не идёшь.

— Почему? — возмутилась я. Кэп церемонным плавным движением кисти руки указал на туманный берег и выразительно приподнял брови. Я закатила глаза, а затем внимательно вгляделась в зелёный силуэт, но так и не распознала ни домов, ни мачт, ни стен форта. — Почему мы не в Порт-Ройале? — Сердце заколотилось вдвое сильнее, то ли из страха, то ли от причудливой радости.

— Мы почти там. Я не хочу тратить время на ожидание темноты, так что доставлю миссис Тёрнер домой на баркасе.

Я скрестила руки на груди и ехидно усмехнулась. К Джеку поднялся взгляд из-под бровей, желающий задеть его не меньше, чем язвительный тон:

— Всё ещё считаешь это хорошей затеей — идти туда, где тебя разыскивают? Почему бы не послать кого-то из команды, а?

Воробей бросил на меня мрачный взгляд. Я невинно улыбнулась и приподняла плечи.

— У меня есть дело в городе, — отозвался он.

— Весьма важное, полагаю. — Под его испытующим взглядом было в разы сложнее сохранять саркастичную невозмутимость, и он это будто бы чувствовал: вдобавок свёл брови к переносице и слегка приподнял край уса, всем видом демонстрируя, что подозревает, тут «дело нечисто». Я расправила плечи и слегка вздёрнула подбородок, но в глаза всё не осмелилась заглянуть. — Ну, мне это неважно, — я кивнула за борт, — в баркасе хватит места нам всем. Так что я иду.

— Нет, ты всё ещё не идёшь, — отрезал Воробей. Я возмущённо фыркнула. Взгляд пирата скользнул за моё плечо, затем приметил мешок со скарбом. — Что ж… — многозначительно протянул капитан, медленно поднимая глаза. Повисла тишина, я в растерянности глянула на Гиббса, что наблюдал за нами с безопасного расстояния, затем взгляд вернулся к спокойной задумчивости на лице Джека Воробья. — Я могу предположить, что у тебя имеются некие причины, которые заставляют тебя желать покинуть команду и корабль, и это желание столь сильно, что ты упускаешь несколько важных деталей, как, например, то, что, во-первых, между берегом и городской чертой порядка восьми миль, которые, я сомневаюсь, ты сможешь легко пройти, или то, что, во-вторых, как я говорил тебе ранее, тот, кто уходит, должен заплатить тем, кто остаётся, а это предмет долгой дискуссии, на которую у меня сейчас нет времени. Кроме того, поскольку ты не намерена оставаться в поместье миссис Тёрнер, я не могу отпустить тебя туда просто потому, что это не будет безопасно для нас всех как разыскиваемых пиратов, смекаешь? — тираду завершила вспыхнувшая золотозубая улыбка.

Пока я растерянно хлопала глазами с таким видом, будто меня только что контузило, Воробей напомнил Гиббсу про указания о заходе в порт и едва ли не спрыгнул в лодку. Когда я наконец тряхнула головой и перегнулась через фальшборт, на баркасе со свистом поднялся гафель, фалинь нырнул с кормы в воду и напоследок Элизабет Тёрнер с улыбкой махнула мне рукой. В груди, как лава в жерле вулкана, поднималось негодование, но в горле оно уже зазвучало смехом — в чём-то нервным, в чём-то разочарованным, как и положено человеку, признающему, что его умело оставили в дураках. Я покосилась на мистера Гиббса, и он почему-то торопливо спрятал довольную улыбку.

Баркас скоро шёл к берегу, я не сводила глаз с пиратской фигуры на корме, и радость в душе трескалась под напором боли и страха. Принимать природную изворотливость Джека Воробья за намеренный жест Судьбы было бы, наверное, излишней самонадеянностью, хотя поначалу это звучало заманчиво: высшие силы решили за тебя, подчиняйся и избавь себя от лишних забот. Похоже, у Джека на всё был расчёт, и, даже если он что-то увидел, будучи знатоком женских натур, то продолжал наблюдать через призму собственных планов. И на что тогда могла надеяться такая, как я? Пусть бы я осталась на корабле волею судьбы, но что дальше? Разве бы это что-то изменило? Я бы продолжила плутать в собственных чувствах и мыслях и злиться на Джека за то, чему он, быть может, даже и не придавал значения.

Конечно, мне его никогда не забыть. Уйти, вернуться в «реальный» мир и жить как прежде, как будто всё кругом всего лишь сон, уже не получится. И я не стану притворяться. Не смогу. Буду любить его всё так же. Буду всю жизнь сожалеть, толком не понимая о чём.

Чем дольше я глядела вслед уходящему баркасу, тем сильнее меня затягивала пучина разочарования, будто чуть ли не каждый мой шаг здесь был ошибкой. Вконец запутавшись, я решила, что от ещё одной глупости вряд ли что-то изменится: «Чёрная Жемчужина» всё же шла в порт, но после заката, что было только на руку хромой девице, пытающейся сбежать с пиратского корабля в незнакомом городе.

И вроде бы пришло смирение, но я никак не могла найти угол, чтобы спокойно дождаться нужного времени, и кочевала по нижней палубе и кубрику неприкаянным продрогшим привидением. Даже мистер Гиббс не знал, действительно ли было у капитана дело в Порт-Ройале или же он так безыскусно оправдал простое желание составить Элизабет компанию. Через несколько часов, когда до заката оставалось ещё много времени, я признала, что меня бы устроило и такое развитие событий, только бы не как в проклятом Олд-Скай-Бэй. Старпома, да и половину команды, моё беспокойство забавляло, а на насмешки я давно перестала обращать внимания.

«Чёрная Жемчужина» приблизилась к гавани Порт-Ройала в синих сумерках. Из-за сырой мглы рейд едва можно было разглядеть, и пиратский фрегат призраком скользил меж пустующих судов. Я повисла на фальшборте, напряжённо вглядываясь в ночной туман. От осознания того, что я не нахожу себе места и жду пирата, как пить дать, заглянувшего в какой-нибудь паб, уже и меня начал пробирать нездоровый смех. Нервы были на пределе, как натянутая тетива, и я готова была стрелой припустить по доскам пристани ещё до того, как закрепят швартовы. Но «Жемчужина» к причалу не торопилась: оказалось, Воробей велел подойти только после того, как пробьют часы на башне. Напряжённый взгляд елозил по мутным огням на батарее форта, искал что-то среди освещённых улиц, возвращался в безлюдный порт, а пристань быстрее не приближалась. Мне уже начало казаться, что это нарочная непреднамеренная издёвка напоследок, когда наконец зашуршали швартовые тросы. «Чёрная Жемчужина» прижалась левым бортом к пристани, а правым обратилась к выходу из гавани. Я обвела фрегат быстрым рассеянным взглядом; непослушные пальцы никак не могли поймать лямку мешка, ноги вдруг налились свинцовой тяжестью.

Кто-то из команды заметил на окраине движение, поднялся заинтересованный гул. Я оторвала взгляд от края палубы у штормтрапа и подняла голову. С десяток секунд глаза следили за неуклюжей фигурой, что, заплетаясь в ногах и юбках, скатилась по ступеням в порт и припустила по насыпи мимо кораблей. В нескольких ярдах от сходней на пристань, дамочка всплеснула руками, намереваясь свернуть, но по инерции пролетела ещё с десяток шагов. «Только новой пассажирки на «Жемчужине» не хватало», — мысленно процедила я, когда она затопала по пристани. Пираты на полуюте облепили леера, повытягивали шеи, из кубрика поднялся мистер Гиббс.

— Даже не думай. — Я преградила путь на борт.

Дамочка вскинула голову, поднимая капор чудовищной шляпки.

— Посторонись!

— Джек?! — От неожиданности я едва не загремела на палубу. — Ты… Что?! — Воробей одним прыжком забрался на борт и даже умудрился усадить меня на ствол ближайшей пушки. Я проводила его недоумевающим взглядом.

Джошами Гиббс выплюнул глоток рома, что успел сделать из фляжки. Кэп сорвал с головы шляпку, припечатал её к груди старпома и начал воевать с натянутым, как сюртук, поверх своего сюртука платьем, попутно выплёвывая раздражённые приказы:

— Отдать швартовы, живо! Ставь нижние паруса! — Команда с открытыми ртами наблюдала за капитаном. Джек отодрал рукав платья и вскинул голову к полуюту. — Чего уставились, за работу! — Он круто обернулся к старпому, что растерянно прижимал шляпку к плечу. — Гиббс, в чём дело? Примеришь позже!

Джошами глянул на шляпку, переступил с ноги на ногу и тряхнул головой:

— Ну и что в этот раз?

Воробей, посылая проклятья сквозь зубы, наконец одолел платье и ногой отшвырнул в сторону.

— Порядок! — бравурно выдохнул он, поправляя портупею. Затем обернулся и опасливо шикнул. — Не сошлись в интересах с вон теми славными ребятами. — Все дружно направили взгляды вслед за капитанским пальцем — к толпе мужчин, что ворвалась в порт и начала обыскивать каждый угол, — а сам Воробей тут же исчез с палубы.

Наши с Гиббсом взгляды встретились — одинаково недоумённые, но отчасти снисходительные: Джек Воробей оставался верен себе. К тому моменту, как «славные ребята» сообразили, где именно скрылся беглец, «Жемчужина» отошла достаточно, чтобы несколько слепых выстрелов даже не достигли кормы. Увлечённая этой странной погоней и очередным удачным и сумасбродным побегом Джека Воробья, я так и не совершила задуманную глупость.