Сказание о Неоскверненном (гет)

«Себя они назвали Квенди, что означало „говорящие“, ибо доселе они не встречали ни одного земного создания, которое умело бы говорить или петь. <...> Силен был их дух, и тела их были крепки и прекрасны. Наслаждаясь бытием, они тотчас же принялись за создание слов и назвали всё, что видели вокруг. Мудрейшие из них со временем стали зваться Минъяр, вторые Татъяр, третьи Нелльор; но сами себя они всегда звали Квенди, и это имя пребудет с ними вовек».

Глава 3: «О приходе эльфов и пленении Мелькора», Сильмариллион.

263 год Эпохи Древ.

Где-то в Южном Хараде.

Еще во время создания бумаги я хорошенько задумался — а каково это, создавать новый, доселе невиданный язык? На первый взгляд это казалось достаточно просто: придумай слова, нарисуй буквы, сформируй пару правил, упорядочивающих написание и произношение, и готово. Бери да говори.

Вот только уже тогда меня одолевали смутные сомнения. Ведь в моем прошлом мире был целый пласт ученых и изыскателей, чьей целью было изучение языков, поэм, повестей, легенд и прочего народного — и не очень — творчества. Они не просто учили их, Белетэль, нет. Там всё было гораздо сложнее.

Они изучали их структуру, способ выражения мыслей, какие истории и события скрывались за каждой буквой, за каждым словом, и самое главное — способ мышления тех людей, которые это составляли. Таким образом, это было очень сложное и трудоемкое ремесло, в котором Профессор, без сомнения, был большим мастером.

К чему я всё это?

Изначально я даже не задумывался, какой язык возьму за основу. Да, Эру запретил мне изрекать слова, пришедшие из другого мира, но самой письменности это не касалось. Значит, я вполне мог набросать простейшую азбуку и учебник по земному языку, а затем сесть за написание полноценной первой книги. Однако стоило мне обмакнуть перо в чернильницу и занести руку над страницей, как та замерла.

«Стоп, а это вообще будет работать?» — подумал я, аккуратно, всего в несколько штрихов, выведя обычное слово "Жар". Посмотрел на него, попытался произнести, закашлялся, вздохнул и зачеркнул.

— Не подходит, — вердикт был очевиден.

Слишком грубым и царапающим горло оказался мой родной язык, не подходящий для певучего горла эльфа. Но и последним возникли определенные проблемы...

Тут нужно понимать — изначально наша речь, наверняка, была очень похожа на изначальную квенья, язык, созданный первыми эльфами среди тех же эльфов, не подвергшихся влиянию Валар или других народов. Однако, еще с момента пробуждения Анариэль, рядом с нами был Скрип и его семейство — единственные существа в Арде, с которыми мы могли говорить напрямую, без использования осанвэ. Да и я, хоть и не имел возможности говорить на своем родном наречии, но невольно продолжал использовать некоторые языковые особенности оттуда, например — полное выговаривание каждой буквы и достаточно степенный темп речи.

Это уже влияло и искажало изначальную речь, еще сильнее "усугубившись", когда сначала родились Глориэль, а вслед за ней Ниэнтинда и Морилиндэ. Девчонки росли, учились разговаривать и петь бок о бок не со своими ровесниками, а с юными скворцами, ставшими их первыми друзьями и товарищами, отчего в их речи отразилась не только моя земная основа, но и птичья.

Повторюсь, эльфы от рождения являются прирожденными певцами, должными прославлять и восхвалять красоту мира. Наши гортани от природы способны делать гласные невероятно глубокими и тянущимися, но вот в случае нашей семьи эта склонность… немного надломилась.

Вместо того, чтобы говорить как перворожденный народ из моих воспоминаний — плавно, певуче и монотонно, Глориэль с сестрами постоянно щебетали, обрывали фразы резкими щелчками языка, делали внезапные паузы посреди слова, но при этом, повторяя за мной, упрямо выговаривали каждую согласную, буквально чеканя те зубами.

Здесь даже мне, человеку, невероятно далекому от языков, стало понятно: моя родная кириллица (система букв и звуков) здесь была бессильна, как и латиница, на которой изначально говорил Профессор, а также, если мне не изменяла память, строил все свои языки.

Я честно попытался записать то, как говорила моя старшая, обычными человеческими буквами, вот только получался лишь нечитаемый набор знаков, который вообще не передавал эти птичьи трели и гортанные клики. Наш язык, сформировавшийся больше чем за три солнечных тысячелетия, просто не помещался в те тесные рамки, которые закладывали два древних старца. Их буквы, простые, понятные, созданные людьми для людей, были слишком плоскими и невыразительными для нужного мне размаха.

На осознание этого мне понадобилось пять дней. Целых пять дней тяжелой работы, двенадцать исписанных листов и одна унция истраченных чернил.

Всё ради того, чтобы прийти к очевидному выводу: буквы и правила написания придется придумывать самому.

В тот момент я глубоко откинулся на спинку своего деревянного стула и устало прикрыл глаза. Придумывать знаки наобум, из головы, было откровенной глупостью, ведь еще со времен собственного обучения я помнил: изначально каждая буква была привязана к очевидному символу и что-то да значила. Языки же, игнорирующие это правило, быстро приходили в упадок и исчезали из истории.

Нужен был другой подход. Осмотрительный, почти механический.

«Вроде бы Толкин так и создал свой первый язык», — подумал я, припоминая статьи и те забавные истории, прочитанные мной после очередного просмотра… пьесы, посвященной одной из самых знаменитых книг Профессора. — «Замирал, выдыхал и прислушивался, пытаясь понять, из чего состоит наш вздох, и уже на основе этого строил свой первый алфавит».

В тот момент я тоже закрыл глаза, расслабился, успокоил сердце и просто стал слушать собственное дыхание, прижав пальцы к кадыку. Нужно было понять, прочувствовать, как в зависимости от напряжения горла, связок, нёба и положения зубов менялся каждый издаваемый мной звук. Ибо если отбросить красивые слова, патетику и тот сакральный смысл, который Эру вложил в любую музыку, звук — это просто воздух, который вырывается изнутри нас и натыкается на преграду.

— В душе у каждого из нас

Есть целый хор, что поёт нам про нас, — пропел я, отмечая движения именно тех четырех ранее упомянутыех зоны, должныых стать четырьмя будущими группами букв, дабы облегчить мне задачу и не заставлять выдумывать тридцать разных закорючек.

Это было началом.

Шух...

Я взял перо и провел на бумаге простую вертикальную линию сверху вниз. Пусть это будет штамб — основа буквы, управляющая выдохом. Если звук резкий, взрывной, как глухие [Т] или [П], воздух резко бьет вниз. Значит, палочка уходит под строку, как колышек. Если звук свистящий или шипящий, как [С] или [Ф], воздух свободно летит вверх, и палочка поднимается над строкой. Для мягких носовых [Н] и [М] штамб остается коротким, внутри самой строки.

Затем я добавил к линии полукруг — чашу. Одна чаша — звук сухой, связки в горле не напрягаются. Но если немного постараться и уплотнить выдох, гортань начинает ощутимо вибрировать, превращая [Т] в [Д], а [П] в [Б]. Зачем придумывать новые знаки? Я просто продублировал элемент, нарисовав двойную чашу.

И все, сеть замкнулась. Палка и чаша — две простейшие составляющие, которые можно писать непрерывно, не отрывая стилус от бумаги, а также легко изучать и запоминать, стали основой для всех букв в моем новоизобретенном алфавите.

«Правда, меня не оставляет странное предчувствие», — подумал я, глядя на ровную, красивую табличку, где были расписаны двадцать четыре основных символа и присущие им звуки. — «Предчувствие, что я словно где-то это уже видел, но не могу вспомнить где».

Однако, хорошенько поразмыслив и попытавшись понять причину подобного чувства, я вскоре просто его отбросио, закинув в самую дальнюю часть памяти, решив вернуться к работе. Ведь оставалось сделать самое сложное: пристроить к получившимся буквам наши уникальные, жесткие шипящие звуки и те самые скворчиные обрывы, которые девчонки упорно делали посреди фраз.

Буду честен — первые успехи окрылили меня, даровали невиданную веру в собственные силы, но стоило перейти к сложным фразам, как моя "безупречная" сразу задумка пошла по швам. Живая, не подчиняющаяся жестким правилам речь, созданная за три сотни лет, оказалась настолько сложной, противоречивой и в какой-то мере чувственной, что слова просто отказывались ложиться на бумагу, подарив мне тогда много головной боли.

Первой бедой стало оглушение согласных на стыке слов, которое девочки унаследовали от меня. Стоило им произнести фразу вроде "близ печи" или "под дождем", как звонкий звук [Д] перед глухим согласным следующего слова устно превращался в жесткий, сухой [Т], часто перевирая половину фразы.

Из-за этого возникла дилемма: писать так, как слышится, или сохранить уже установленные нормы? Если прописывать каждый звуковой выверт, одно и то же слово в разных предложениях будет выглядеть совершенно по-разному, что для моей главной цели — хранения знаний и создания на их основе хоть какой-то базы — было полной катастрофой. Пришлось бы учить десятки написаний одного и того же слова, а время, силы и, главное, лишняя бумага и чернила, создание которых тоже было достаточно тяжелым делом, ушли бы в пустую.

Пришлось хорошенько посидеть, подумать, обсудить происходящее с Анариэль и в конце концов создать правило, которое я назвал законом неприкосновенности корня, гласившим, что на бумаге основа всегда пишется в своей первозданной, звонкой форме. Однако, вспомнив, как я еще в школе намучился с подобными исключениями, сразу внес жесткую поправку:

«Если оглушение произошло внутри самого корня и за три века звук закрепился навсегда, то корень изменяется и отныне пишется через глухую букву».

В будущем эта небольшая слабость принесла много проблем нашим архивариусам, но тогда мне это показалось весьма неплохой идеей.

Второй тупик оказался еще глубже. Как записать на бумаге "птичьи" особенности нашего языка? Ты сама на уроках должна была слышать разговоры, ведомые на нашем наречии, с их постоянными, резкими и ломаными паузами прямо посреди слов. Это и была та самая гортанная смычка, перенятая у скворцов. В ней звук внезапно переламывался пополам, напоминая щелчок клюва, из-за чего обычные буквы сливались или пропадали, что мешало нормальной записи или диктовке.

Тогда мной после долгих размышлений был придуман тонкий вертикальный штрих прямо посреди строки — "клевок". Именно он должен был делать ту самую паузу, разделяя слово надвое.

Простое и изящное решение, как мне показалось на первый взгляд.

Только вот, начав ставить его везде, где слышал хоть малейшую запинку, я вскоре превратил страницу в нечитаемый частокол из кружков и палок. Текст стало просто невозможно читать, не спотыкаясь на каждом слоге.

Пришлось опять садиться за бумагу, думать и выводить другое строгое грамматическое правило:

«Разделительный штрих ставится только на стыке двух гласных звуков, принадлежащих разным частям слова — например, приставке и корню».

Это не давало гортани сглаживать углы и заставляло делать тот самый четкий птичий щелчок. Не идеально, но это создавало хоть какой-то баланс между упорядоченной письменностью и хаотичным языком, созданным благодаря живому общению.

И вот, казалось бы все, конец, но балрог, как всегда, кроется в деталях, а точнее — в нюансах и правилах-исключениях, начавших рождаться, стоило мне приступить к созданию первого учебника по пока безымянному языку.

Одним из первых камней преткновения стал мой родной, земной звук [Ы]. Изначально, когда я только игрался с речью и пытался понять наиболее удобную частоту для собственного горла, мной было установлено правило: все гласные — это лишь невесомые значки-огласовки, парящие над строкой. Причина — та легкость, с которой они вылетали наружу, практически не требуя никакого напряжения сил, в отличие от остальных согласных.

Но когда я попытался применить это правило к той букве, оно не сработало. Этот звук требовал такого колоссального, утробного напряжения гортани и корня языка, что его физически невозможно было произнести "мельком", мимоходом, как легкие [А] или [И]. А по задумке глаз читающего должен был заранее, за долю мгновения видеть эту тяжесть на бумаге, чтобы успеть напрячь тело и связки.

Пришлось сдаться и пойти на уступки собственной дотошности.

[Ы] стала единственным исключением — гласной, которая обрела собственную, полноценную и приземистую букву на строке, названную мной "Эри". Теперь, если над согласной стоял значок [И], но рядом на строке была написана "Эри", это мгновенно ломало тональность всего слога, уводя его в глубокий, грудной звук.

Вторая проблема опять пришла от скворцов. Кроме клевка-остановки, сначала Глориэль, а за ней Ниэнтинда и Морилиндэ начали постоянно использовать в словах короткие свисты, щелчки и трели вроде "Цви!", "Фью!" или "Тррщ!". Это не были полноценные слова, скорее знаки препинания, выражение согласия, отрицания, испуга или собственных эмоций.

Изначально я попытался как-то внести их в общую канву, разумно вплетя в почти законченный язык, но с этим возникло столько проблем, что мне было легче просто вынести их за рамки, тоже сделав исключениями. На бумаге эти птичьи частицы превратились в особые лигатуры, похожие на музыкальные ноты, чертившиеся между фразами или прямо на полях, служа командами для голоса: здесь сделай дробь языком, тут резко присвистни или медленно понизь голос.

Не самое изящное решение, но другого я так и не придумал.

— Фух, наконец-то… — выдохнул я, отбросив в сторону перо и усталым взглядом смотря на длинный, развёрнутый свиток, на поверхности которого медленно высыхали чернила.

— Ты наконец закончил, отец? — обратилась ко мне стоявшая за моей спиной Глориэль.

— Да, — ответил я, массируя пальцами веки. Может, мое тело, натренированное веками сражений и охоты, было сложно измотать без применения магии, но тут была скорее усталость умственная, чем телесная. Слишком много времени и попыток потребовала на свое создание наша собственная письменность. И даже сейчас, спустя пятнадцать лет Эпохи Древ, я был уверен: её ждет еще много правок и дополнений, но делать их буду не я один, а совместно с остальной семьей, уже изучившей алфавит, грамматику и лингвистику. — Теперь осталась только сущая мелочь: переписать все наши знания в эти свитки, дабы ничего не забыть или потерять.

— И как ты назовешь свое новое творение? — приподняв бровь, уточнила Глориэль. — Ты же сам говорил: у любой книги должно быть имя.

— Айвэтенгвар, — ответил я после недолгих раздумий.

— Птичьи буквы… — задумчиво протянула старшая. — Красивое название. Надеюсь, они принесут нам много пользы.

— Ты даже не представляешь сколько, — сказал я, достав один из многочисленных свитков, лежащих неподалеку. — На, взгляни.

— Что это? — спросила она, глядя на ровные столбцы многочисленных прямых линий и закорючек.

— Цифры, — ответил я, довольно ухмыльнувшись, глядя на наследие древних... ну пусть будет харадцев. — Это истинный язык реального мира. В моем прошлом мире они позволяли делать многое.

— Например? — склонив голову набок, уточнила Глориэль.

— Кхм… Так сразу… даже ответить не могу, — невольно смутившись, сказал я, проведя пальцами сквозь пряди переплетенного хвоста. — Если честно ничего в голову не приходит. Из самого очевидного — учет всех наших вещей, без необходимости постоянно спрашивать меня, матушку или твоих сестер. Если же говорить о чем-то серьезном…

Тут в мою голову пришла интересная идея, должная не только развеять нашу скуку на пару ближайших столетий, но и открыть два новых ремесла, которые нам вскоре очень понадобятся.

Архитектуру и строительство.

— Что думаешь? — спросил я у Глориэль, одним махом передав ей с помощью осанвэ собственную задумку.

— Это… потрясающе, отец, — прошептала она, глядя на меня горящими от восторга глазами. — Но думаешь, мы справимся?

— Конечно, — ответил я, встав и приобняв ее за плечо. — Мы же семья. Нам всё по плечу.

А затем, любяще поцеловав ее в щеку, отправился на выход из своего кабинета, в направлении спальни. Усталость никуда не делась, и нужно было хорошенько отоспаться, прежде чем приступать к новой задумке.

* * *

После того как цифры и буквы наконец появились в нашей жизни, многое поменялось. Нет, речь идет не о бравых балладах или вдохновляющих гимнах, которые так любили мои сородичи, а об обычной арифметике, которую в тебя так и не смогли вбить учителя. Ведь эта простейшая наука, основы которой знает любой харадрим, позволяет начать двигать цивилизацию семимильными шагами.

Как?

Всё просто — она дает возможность точно перенести опыт, основанный на нашем уникальном видении и ощущениях, на бумагу, благодаря чему даже тот, кто ни разу молот в руках не держал, сможет узнать, как ковать металл или закалять сталь.

Именно этим я и занялся в первую очередь. Если раньше я и Глориэль ковали, полагаясь лишь на глаза и остальные чувства, до рези всматриваясь в металл, дабы понять, нужный ли это оттенок, то теперь в наших книгах появилось всё: сколько угля нужно добавить, сколько серебряной извести, сколько часов держать в печи и при какой температуре остужать сталь. Дальше последовали кулинария, плотницкое дело, кожевенное ремесло и прочие занятия, в которых точные меры, пропорции и соотношения значат всё. Отныне больше не нужно было держать в голове каждый этап работы и полагаться на внутренние часы, ведь сразу за созданием цифр последовала выплавка простейших песочных часов.

И уже из этого единообразия выросла наша стройка.

Ведь все эти годы мы жили в естественных пещерах Птичьего грота, почти не трогая стены и переходы, за исключением прокладки пары дымоходных труб.

Причина тому проста.

Да, у нашего народа от природы отличное чувство прекрасного, а также хорошее понимание окружающего мира, но вот с более сложными материальными аспектами — беда. Без понимания камня, без знания того, как распределяется нагрузка на своды и где находятся точки напряжения грота, любая попытка расширить пещеру или вырубить в стене что-то крупное могла закончиться обвалом. Я просто боялся трогать горную породу, не зная, насколько она прочная и сколько готова выдержать.

Как только в моем распоряжении появились бумага, цифры и возможность провести расчеты, этот страх ушел. Да, у меня не было никакого архитектурного или строительного образования, поэтому я не знал, как правильно рассчитывать вектора давления, находить безопасные точки опоры и определять, насколько порода здесь устойчивая или рыхлая. Подобное без обучения, по-моему, доступно только гномам, истинным детям Ауле, и лишь самым одаренным из нолдор, но у меня, как всегда, оказалось самое лучшее из возможных преимуществ.

Время.

Время, за которое я научился с одного взгляда чувствовать природу камня, его текстуру, пористость, надежность и даже историю, если применить немного душевной силы.

«Потребовалось всего-то двадцать лет и пятьдесят рухнувших пещер по всему континенту», — подумал я, устраиваясь поудобнее и приступая к первой своей работе на землях долины.

Ей, по задумке, должна была стать статуя самой Ниэнны — покровительницы скорби и наставницы моей второй дочери. Высокая, изящная, облаченная в широкий каменный плащ, уходящий вглубь стены, она уже была настоящим произведением искусства. Вот только на достигнутом я не остановился.

Вдоль складок и головы была вырезана пара незаметных, узких желобков, благодаря чему во время дождей, происходящих в наших землях всё чаще, по ним начинала стекать вода, напоминая настоящие божественные слезы.

«По крайней мере, Ниэнтинда сказала именно так», — подумал я, самолично любуясь собственным творением, в котором отчетливо ощущалась частица моей собственной души, из-за чего статуя казалась по-настоящему живой, напоминая лучшие работы моих прошлых соплеменников.

Но это был лишь первый шаг. По моему плану, в будущем, когда на небе наконец появятся звезды и эльфов в наших землях станет больше, вся долина накроется огромным, прекрасным дворцом, способным не только вместить и защитить тысячи эльфов, но и стать настоящим достоянием Средиземья.

Таким, по сравнению с которым даже легендарный Тирион покажется серой и посредственной лачугой. Да, подобная работа должна будет занять столетия, если не тысячелетия, но повторюсь — куда мне спешить, если на моей стороне всё время мира?