Soulmate (гет)

Джордж не спал третью ночь подряд.

Он лежал в темноте, глядя в потолок, и почти физически ощущал, как бесконечно тянется время, как каждая минута становится длиннее предыдущей, как с каждым днём ему становится всё тяжелее и тяжелее. Мысли, которые он пытался прогнать, возвращались снова и снова, заставляя его прокручивать в голове одни и те же вопросы, на которые у него не было ответов. Он переворачивался с боку на бок, сбрасывал одеяло, снова натягивал его до подбородка, пытался найти положение, в котором мог бы заснуть, но сон не приходил — вместо него верными спутниками Джорджа стали только бессонница и мигрень.

Он вставал, ходил по квартире — из комнаты в кухню, из кухни в прихожую, снова в комнату, — и его шаги отдавались в тишине гулким эхом, как будто он был не один, как будто кто-то шёл за ним по пятам — и в какой-то момент Джордж понял, что этот «кто-то», вернее, «что-то», было его страхом. Он садился на подоконник, смотрел на ночную Диагон-аллею, на редкие огни фонарей, которые мерцали в темноте, и думал о том, что, наверное, это будет безумие — соглашаться на этот переезд, на жизнь под одной крышей с женщиной, которую он любит, и братом, которого он предал.

Он перебирал в уме все «за» и «против», как будто мог найти логическое решение, которое избавило бы его от этой боли — и никак не мог его найти.

«За»: он будет рядом с Фредом. Он сможет видеть его каждый день, помогать ему, знать, что брат счастлив. Фред будет рад, и это самое главное, а Джуди будет спокойна — она сможет не беспокоиться о том, что Фред тоскует. И, может быть, если он будет видеть их счастливыми, это поможет ему забыть, переболеть, перестать чувствовать то, что он чувствует?

«Против»: он каждый день будет рядом с Джуди. Он будет видеть её, говорить с ней, завтракать и ужинать вместе, проводить с ней время, и это будет сводить его с ума, потому что он будет смотреть на неё и знать, что она никогда не станет его женщиной, никогда не ответит ему взаимностью. Он будет каждый день вспоминать тот поцелуй, и это будет разрушать его всё больше и больше. Он не сможет спать, не сможет есть, не сможет думать ни о чём, кроме неё, и это будет адом. Он не сможет смотреть Фреду в глаза, потому что будет знать, что предал его, и это чувство вины будет разъедать Джорджа изнутри, пока от него ничего не останется.

Джордж не мог выбрать, не мог решить, что лучше — быть рядом с ними и мучиться от любви, или быть вдали и тоже мучиться, но в одиночестве, без надежды на то, что когда-нибудь всё изменится, и постоянно думать о том, что он мог что-то исправить, если бы не струсил. Самым несправедливым в этой ситуации было то, что Джорджу приходилось выбирать даже не из двух зол — ему нужно было выбрать одну из двух видов боли, и любой вариант, каким бы он не был, всё равно вёл только к отчаянию и катастрофе.

Измученный этими мыслями, он перебрался в спальню, накрылся с головой одеялом, пытаясь спрятаться от мира, и привычно уже сжался в комок — почему-то так ему было легче переживать всё то, что сейчас с ним происходило. Он попробовал было переключить свои мысли на что-то другое — работу, магазин, новые товары, но, чем сильнее он старался отвлечься, тем хуже ему становилось, и в какой-то момент Джордж вдруг почувствовал, как по его лицу потекли слёзы. Он долго не позволял себе их проливать, прятал глубоко внутри, потому что должен был быть сильным, должен был держать себя в руках — ради Фреда и ради себя самого, но теперь, когда он остался один, в этой пустой квартире, у него больше не было сил сдерживаться. Слёзы всё текли и текли — горячие, солёные, и Джордж даже не пытался их вытереть, надеясь, что хотя бы так напряжение, сковывающее его все эти месяцы, сможет найти выход.

Он не знал, когда уснул — просто провалился в темноту, когда слёзы кончились, а тело перестало дрожать, — и ему снова снилась Джуди: они шли по какому-то полю, смеялись, держались за руки, целовались, и в этом сне Джордж был так безгранично счастлив, что смог бы, наверное, создать целую армию патронусов — если бы, конечно, патронуса можно было создать, опираясь на сон.

Но в какой-то момент он вдруг проснулся от странного, тревожного ощущения — как будто его что-то толкнуло. Джордж полежал минуту, пытаясь понять, что его так встревожило, но ответа не было: на первый взгляд, всё было так же, как и всегда: та же комната, та же кровать, тот же неровный свет, пробивающийся сквозь шторы, та же боль в груди, поселившаяся в нём после того поцелуя. Джордж протёр глаза, которые уже болели от постоянного недосыпа и напряжения, и потянулся к часам: они показывали восьмой час вечера, значит, он проспал... А сколько, собственно? Когда он ложился, то надеялся, что проспит до утра, но нет: прошло едва ли четыре часа, и сон снова пропал, а это значило, что его ждала очередная бессонная ночь.

Джордж нехотя встал, тряхнул головой, прогоняя остатки сна, прошёл на кухню, налил себе воды и сделал глоток — и заметил, что его руки дрожат, когда он держит кружку. Это наблюдение вызвало у Джорджа горькую ухмылку: ну вот, он уже становится похож на тех алкоголиков, которых видел рядом с барами: жалких, нищих, трясущихся от похмелья — а ведь он, в отличии от них, почти не пьёт...

Эта мысль вдруг потащила за собой другую: а почему бы ему не прогуляться до «Дырявого котла»? Всё-таки выпить, размяться, сменить хоть ненадолго эту изнуряющую атмосферу, увидеть хоть кого-то, кроме своего отражения в зеркале, наконец? Джордж не смог бы сказать, что именно толкнуло его на это, но идея была настолько навязчивой, что он решил не думать: в конце концов, если алкоголь не поможет, он всегда сможет просто вернуться домой и продолжить страдать.

Он собрался на удивление быстро: принял душ, пригладил свои вечно непослушные волосы, оделся — без вычурности, только свитер и брюки — и уже через полчаса шёл по совершенно пустой, заснеженной и тёмной Диагон-аллее к бару, меланхолично отмечая про себя, что, несмотря на не самое позднее время, в окнах почти не горит свет, как будто все обитатели этих лавочек и домов вдруг куда-то исчезли.

Но на подходе к бару Джордж остановился, наконец поняв, почему на улицах так пусто: было 29 декабря, и «Котёл», возможно, вообще был закрыт. Рождество уже прошло, и волшебники проводили время с семьями, готовясь к рабочим будням... Но отступать было поздно: Джордж уже видел перед собой знакомую кирпичную стену, через которую проходил бесчисленное количество раз — а за ней пряталась маленькая, неприметная сразу дверь. Он подошёл к ней, поправил зачем-то пальто, достал палочку и толкнул — и сразу же ему в лицо ударил запах старого дерева и дешёвого виски.

Бар «Дырявый котёл» вопреки его ожиданиям, работал, но людей тут почти не было: только старый бармен Том привычно протирал что-то за стойкой, да старик в смешной шляпе тихо сидел в углу. Том посмотрел на Джорджа с удивлением, но ничего не сказал — дела в «Котле» в последнее время шли не очень, и любой посетитель был на вес золота.

Джордж заказал огневиски — сначала один бокал, но, тут же передумав, попросил сразу всю бутылку, чем вызвал у Тома почти щенячий восторг, и отошёл в самый тёмный угол, подальше от света, чтобы никто не мог видеть его лица. Виски был дрянным, но Джорджу было наплевать: он пил быстро, почти не обращая внимания на вкус, и очень скоро мысли в его голове стали вязкими, не такими острыми, не такими страшными, даже почти терпимыми. Джордж пришёл сюда, потому что надеялся забыться, перестать думать о Джуди хотя бы на несколько часов, и ему это почти удалось — в голове появился лёгкий туман, а боль ушла куда-то далеко, приглушилась, перестала его изматывать... И в этот момент кто-то опустился на соседний с ним стул.

Джордж скосил глаза на нежданного спутника, силясь рассмотреть его в полутьме зала, и оцепенел: светлые волосы, синие глаза, лукавая улыбка... Нет, Джуди не могла быть здесь, не могла сидеть в этом грязном, старом баре и смотреть на него с таким откровенным интересом. Джордж зажмурился, помотал головой, чтобы прогнать наваждение, и тут же услышал женский смех.

— Молодому человеку неприятна моя компания? — игриво спросила Дж... Нет, конечно, не Джуди: эта девушка, показавшаяся ему такой похожей на неё в первые секунды, была Джорджу всё-таки незнакома: она была пониже ростом, лет двадцати от силы, улыбалась откровенно и говорила низким, чуть хрипловатым голосом. И на секунду — буквально на секунду — Джорджа кольнуло разочарование от того, что это всё-таки оказалась не она.

Девушка не была красивой в том смысле, в котором была красива Джуди, — её красота была другой, более простой, более доступной, — но в ней было что-то, что заставило Джорджа замереть: форма губ, манера поправлять волосы, взгляд, которым она смотрела на него, словно пыталась разгадать. Наверное, алкоголь сыграл с ним злую шутку, заставив принять её за Джуди, и Джордж неловко улыбнулся — а незнакомка тут же перехватила инициативу.

— Вы так грустно пьёте, что я не могла не подойти, — мягко сказала она, поправляя волосы и пододвигаясь к нему. — Можно составить компанию?

Джордж кивнул, не в силах говорить, и девушка тут же достала откуда-то пустой стакан, налила себе щедрую порцию огневиски из его бутылки, пролив часть напитка на стол, выпила залпом, не поморщившись, и повернулась к нему в ожидании того, что он заговорит первым. Но Джордж молчал: он рассматривал незнакомку, пытаясь понять, чего она от него хочет: просто скоротать вечер — или чего-то большего? — и цедил свой виски.

— А ты здесь часто бываешь? — наконец спросила она, видимо, устав ждать. Джордж сделал глоток, поставил стакан на стол и пожал плечами, чувствуя, что алкоголь начинает развязывать ему язык:

— Я здесь живу, — ответил он, заставив себя улыбнуться, и она, кажется, приняла это за шутку, потому что снова рассмеялась, стукнула его по плечу, и Джордж даже не дёрнулся от этого прикосновения.

Потом они пили, и незнакомка рассказывала о себе: она приехала из Эдинбурга на несколько дней, хотела встретить Рождество в Лондоне и с кем-нибудь познакомиться, чтобы не скучать. Девушка была весёлой, лёгкой, и её присутствие как-то отвлекало Джорджа, позволяло хотя бы ненадолго забыть о том, что его мучило. Они шутили о чём-то неважном, она рассказывала ему о своей работе — что-то про лавку, в которой она работала, про то, как устала от одиночества, но Джордж слушал невнимательно — потому что в какой-то момент, когда девушка рассмеялась, ему вдруг показалось, что он слышит другой смех, и в голове на мгновение мелькнул образ Джуди — такой отчётливый, что его грудь сдавило от боли.

— Мы могли бы куда-нибудь пойти, — вдруг сказала незнакомка — настолько искусственно-небрежным тоном, что было сразу понятно: это не просто случайное предложение. — У меня здесь номер наверху. Когда я остановилась в «Дырявом котле», то думала, будет весело, а тут так скучно...

Она замолчала, глядя на него с ожиданием, и Джордж сделал вид, что не понимает, к чему она ведёт. Вместо ответа он отвёл взгляд, медленно взял бокал, сделал несколько глотков, думая над тем, что эта девочка, так откровенно предлагающая ему себя, почему-то вызывает в нём печаль, и уже хотел сказать, что ему пора, что его ждут, что он не ищет ничего, кроме общения... Но, когда он наконец снова на неё посмотрел, то вдруг понял, что она смотрит на него точно так же, как Джуди: с ожиданием, с тревогой, очень внимательно — и внезапно передумал отказываться. В общем-то, ему, наверное, тоже было это нужно — отвлечься, снять напряжение, перебить чем-то его тоску и боль.

— Хорошо, — медленно сказал он, отставляя бокал в сторону, и девушка тут же поднялась на ноги — даже раньше, чем он. Джордж, не глядя, бросил на стол несколько галлеонов — пусть у Тома тоже будет праздник — и пошёл за девушкой по узкой, шатающейся лестнице, которая, кажется, не знала ремонта со дня постройки этого места.

Он сам не заметил, как оказался в небольшой, скудно обставленной комнате, освещённой только огрызком свечи, стоящей на косом столике. Кроме этого столика в комнате был только высокий, побитый временем шкаф, небольшое кресло и узкая кровать — а больше Джордж ничего рассмотреть не успел, потому что, как только за ними захлопнулась дверь, девушка тут же обвила его шею руками и поцеловала — не слишком умело, но очень старательно. Он ответил на поцелуй — механически, без желания, отмечая про себя, что внутри него ничего не откликается на её попытки его расшевелить, и что он, кажется, совсем её не хочет — несмотря на то, что она-то явно хотела большего. Джордж тут же вспомнил, какой огонь охватил его, когда он коснулся губ Джуди, и от этого воспоминания у него закружилась голова — да, контраст между тем, что он чувствовал тогда, и тем, что ощущал сейчас, был настолько разительным, что он хотел остановиться — но было уже поздно.

Девушка стянула с него свитер, потом рубашку, скользнула взглядом по его груди, по рукам, и в её глазах загорелся огонёк желания. Она прерывисто вздохнула, закусила губу, потянулась к своему платью и начала неловко его стягивать. Получилось не с первого раза: Джордж увидел, что её пальцы дрожат, и уже хотел прекратить всё это, но тут платье, наконец, поддалось и упало на пол, обнажая тонкую девичью фигуру. Девушка тут же попыталась прикрыть себя руками, но, поняв всю нелепость ситуации, смутилась и схватила Джорджа за руку, потянув его к кровати. Алкоголь почти затуманил его мозг, и он позволил ей вести, позволил ей думать, что он хочет этого, но каждое её движение вызывало в нём отторжение. Она шептала ему что-то на ухо, скользила руками по его телу, но Джордж не чувствовал ни желания, ни возбуждения: потому что он смотрел на неё, на её волосы, разметавшиеся по подушке, и видел только Джуди, хотел, чтобы это была Джуди, представлял, что это Джуди — и это было невыносимо.

...И вдруг Джордж совершенно не к месту вспомнил, что даже не знает имени этой девушки, которая так старательно пыталась сейчас пробудить в нём хоть что-то, хоть какой-то намёк на возбуждение. Он перехватил её руку, тянущуюся к ширинке его брюк, и хрипло сказал:

— Знаешь... А я ведь даже не спросил, как тебя зовут.

Девушка отстранилась, отпустила его руку, посмотрела на него — сначала непонимающе, потом почему-то испуганно, потом растерянно, и тихо сказала:

— Джули...

Джордж замер на несколько секунд, осознавая сказанное, а потом откинулся на подушку и расхохотался: истерично, как безумец, потому что это уже было слишком — слишком нелепо, слишком абсурдно, слишком больно для него. Девушка, конечно, не поняла, почему он смеётся, а Джордж не смог бы сейчас объяснить, даже если бы захотел: смех душил его, не давал сказать ни слова, а потом из его глаз снова потекли пьяные слёзы, и Джули — о, Мерлин, чудны дела твои — с ужасом начала от него отползать.

Её испуг отрезвил Джорджа: он перестал смеяться так же резко, как начал, вытер слёзы и глубоко вздохнул, ощущая, что его тело начинает дрожать — от стыда, от отвращения к себе и от облегчения, которое накрыло его, когда он остановился. Джули смотрела на него широко раскрытыми глазами, словно боялась, что он сейчас на неё набросится, и Джордж заметил, что её тоже бьёт нервная дрожь.

— Прости, — негромко сказал он — голос не слушался, был слишком низким, слишком хриплым, и Джордж откашлялся: — Дело не в тебе. Просто я... Просто я не могу. Прости.

Он отвернулся, не глядя на неё, подобрал с пола свои вещи и быстро начал одеваться — на смену истерике пришло опустошение, и ему сейчас как никогда хотелось оказаться дома. Джордж натянул рубашку, кое-как застегнул её непослушными пальцами, и в этот момент он инстинктивно повернулся, услышав странный звук со стороны кровати. Джуди... То есть, конечно, Джули —смотрела на него уже не испуганно, а с яростью и даже с ненавистью, тяжело дыша, и это было странно: он ведь ничего ей не сделал... И даже ничего не обещал.

— Прости, — ещё раз сказал он, запоздало понимая, как выглядит его поспешное бегство.

— Ты... Ты... — она попыталась что-то сказать, но задохнулась от злости, и Джордж воспользовался этой передышкой: отвернулся, схватил свитер и быстро вышел в коридор — и судя по тому звуку, который раздался за закрывшейся дверью, ему вслед полетело что-то тяжёлое. Он быстро, даже не оглядываясь, спустился по лестнице, схватил с вешалки своё пальто и вышел на улицу — прямо на усыпанную снегом Диагон-аллею.

Ветер швырнул ему в лицо горсть снега, и Джордж, запахнув пальто, замер, пытаясь осознать то, что он только что сделал — и, что важнее, чего не смог сделать. Было жутко холодно — так, что у него начали стучать зубы, а пальцы моментально замёрзли, но он не мог сдвинуться с места, думая о том, что это, наверное, и есть его наказание: любить так сильно, так безответно, что никакая другая женщина не может помочь ему забыться. Его тело словно говорило ему то, что разум пока отказывался принимать: он не может жить без неё. Он не сможет забыть Джуди, не сможет справиться с чувствами, и, если он хочет сохранить хоть что-то — хотя бы остатки себя — он должен быть рядом с ней, должен перестать бежать, должен согласиться жить вместе — потому что не может поступить иначе.

И даже если это будет больно, невыносимо, разрушительно — он должен попробовать.

Хотя бы ради себя.

* * *

30 декабря 2001 года

Магазин «Всевозможные Волшебные Вредилки»

Джордж спустился в магазин почти в восемь утра — он опять не спал всю ночь, ворочался, перебирал в голове произошедшее накануне и так себя извёл, что понял: дальше тянуть нельзя. Он решил поговорить с Фредом прямо сегодня, в их первый после праздников рабочий день, чтобы уже решить хоть что-то, потому что знал: если он не сделает этого сейчас, то просто передумает и снова увязнет в своей боли.

Фред не любил приходить рано, и Джордж, чтобы убить время, начал готовить магазин к открытию: вытер пыль с полок, расставил товары, почистил вывеску, даже помыл пол — руками, чтобы отвлечься, потом перебрал стопку заказов, накопившихся за эти дни, собрал их, выписал счета и отправил покупателям — а Фреда всё не было и не было, хотя стрелка часов уже давно перевалила за десять. Джордж поймал себя на том, что смотрит на дверь слишком часто, и тихо выругался, заметив, что его руки дрожат от напряжения, и нервно постучал пальцами по прилавку, пытаясь успокоиться — совершенно безуспешно.

Фред появился в начале двенадцатого, когда Джордж уже не находил себе места, и с его приходом, казалось, в магазине появилось больше света. Он, как всегда, был одет в чрезвычайно яркую, почти красную мантию — в отличии от Джорджа, который в последнее время предпочитал приглушённые тона, — улыбался и нёс с собой пакет с чем-то тяжёлым.

— Доброе утро, — бодро сказал Фред, ставя пакет прямо на прилавок и сбрасывая мантию на ближайший стул, и тут же, даже не дав Джорджу поздороваться, покаянно сказал: — Прости. Проспал. Вчера допоздна говорили с Джуди... Кстати, она испекла нам пироги! Сказала, что иначе мы весь день будем сидеть без обеда, и в общем-то права, я больше ничего не взял...

С этими словами он развернул пакет, и Джордж тут же почувствовал умопомрачительный запах, от которого у него потекли слюнки. Он вспомнил, что вообще-то не ел уже больше суток, и сразу же потянулся к пирожку, который лежал на самом верху.

— Бери, бери, я сейчас вскипячу чайник, — одобрительно сказал Фред, проходя в подсобку. Джордж услышал, как он начал возиться там, и откусил пирожок — тот оказался с яблоком, и почему-то этот вкус возвращал его в детство.

— Не знал, что Джуди умеет печь пироги, — сказал он, откусывая ещё кусок, и привычно уже отмечая, что одна только мысль о ней заставляет его сердце биться чаще: — Вкусно, кстати.

— Это её мама научила недавно, — отозвался Фред, возвращаясь из подсобки с двумя кружками чая. — Теперь я почти каждый день их ем, она тренируется...

Джордж сделал глоток чая, вполуха слушая Фреда, и пытался найти в себе силы на предстоящий разговор, о котором чуть не забыл, увидев брата. Но, чем дольше он подбирал слова, тем сильнее они путались в его голове, становились какими-то плоскими, не передавали того, что он хотел бы сказать, поэтому он решил ничего не выдумывать — в конце концов, он же просто отвечал на приглашение, разве не так?..

— Я хотел с тобой поговорить, — медленно сказал он, когда Фред сделал перерыв в своём рассказе, и почувствовал, что в горле вдруг пересохло. Фред медленно поставил чай на прилавок, зачем-то поправил лежащий рядом бланк и бросил на брата быстрый, внимательный взгляд:

— О чём?

Джордж замолчал на мгновение, собираясь с силами, а потом быстро — чтобы не дать себе времени передумать — сказал:

— О вашем предложении... Я согласен, Фред. Я перееду к вам.

Фред моргнул, словно пытаясь осознать его слова, а потом просиял — как ребёнок, который наконец-то получил долгожданный подарок:

— Джордж, это же... Это замечательно! Я так рад! — он обнял Джорджа, потом отстранился, неверяще глядя на него, помолчал несколько секунд и снова улыбнулся: — Я думал, что тебе ещё нужно время, но... Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.

— Представляю, — ответил Джордж, стараясь говорить так, чтобы его голос не дрожал, — для меня это значит не меньше.

Он не стал пояснять, что имеет в виду: пусть Фред думает, что ему просто скучно жить одному, что он пошёл на переезд ради того, чтобы быть рядом с братом, а не для того, чтобы оказаться в одном доме с женщиной, без которой он не может жить. Он долго думал о том, что, наверное, Джуди была права: если они будут жить под одной крышей, как тогда, в самом начале, возможно, им станет легче, может быть, наконец-то уйдут эти бессонные ночи, эти изматывающие мысли, эта боль, которая с каждым днём становилась всё сильнее.

И — Джордж очень хотел на это надеяться — возможно, однажды они смогут перебороть это проклятие — и наконец-то будут свободны.

* * *

4 января 2002 года

Квартира Джорджа над магазином

Джордж стоял посреди пустой комнаты и осматривал её, кажется, уже в тысячный раз. Вещи были давно собраны — одежда, книги, несколько безделушек, которые имели для него особое значение — а всё остальное он оставил здесь, решив не тащить с собой в новый дом груз прошлой жизни. Он знал, конечно, что сможет вернуться сюда в любой момент, если захочет или если что-то пойдёт не так — но почему-то был уверен, что возвращаться ему не захочется.

Джордж медленно прошёлся по комнатам, проверяя, всё ли он взял, закрыл ли окна и выключил ли свет; зачем-то заглянул в шкаф, хотя знал, что там уже ничего нет, и ещё раз убедился в том, что не забыл выбросить мусор. Он делал всё это равнодушно, почти не думая, потому что боялся остановиться, зная: если он позволит себе думать о том, что он сейчас делает, то уже не сможет уйти.

Все эти дни его мучали сомнения: правильно ли он сделал, когда согласился на переезд? Не станет ли это проблемой для всех, не усугубит ли ситуацию, которая и так была почти невыносимой? Он старательно прогонял эти мысли, убеждал себя в том, что так будет лучше, что им станет легче, что Фред уже его ждёт, и дороги назад уже не было... Но мысли возвращались — тихие и настойчивые, и это раздражало Джорджа так же сильно, как и его бессилие.

Он вернулся в гостиную, сел на стул, который остался стоять посреди комнаты, и зачем-то посмотрел на свои руки. Раны на костяшках почти зажили — остались только розовые полоски, которые постепенно становились всё менее заметными, почти уже не болели, и Джордж медленно провёл по ним пальцами, вспоминая, как ему было больно в ту ночь, когда он нанёс себе эти раны. Его сердце тоже болело тогда — гораздо сильнее, чем руки, — и он вдруг подумал о том, что было бы хорошо, если бы раны на душе заживали так же легко, как и на коже. Если бы можно было просто подождать, и боль прошла бы сама собой, оставив после себя только бледный шрам, который со временем стал бы почти незаметным... Но сердце — глупое, бедное сердце — было устроено иначе, и с этим ничего нельзя было поделать.

Он сидел так, глядя в одну точку, и вдруг его размышления прервал хлопок аппарации. Джордж вздрогнул, вскинул голову и увидел Фреда — как всегда весёлого и бодрого — который стоял посреди комнаты и с любопытством оглядывался по сторонам.

— Ну что, готов? — вместо приветствия спросил Фред, заглядывая в коробку, и удивлённо присвистнул: — А книги-то тебе зачем?

— Просто хотел, чтобы у меня было, что почитать, если станет совсем скучно, — заставляя себя улыбнуться, ответил Джордж, и осторожно встал со стула.

— О, у нас тебе точно не будет скучно, — заверил его брат. — Обещаю тебе, что твоя жизнь в нашем доме станет незабываемой.

От этих слов Джордж нервно усмехнулся, стараясь не выдать того, что он чувствует — его близнец даже не подозревал, насколько незабываемой может, действительно, стать их жизнь. Он не хотел, чтобы Фред видел его растерянность, его страх, его сомнения — он хотел, чтобы Фред видел только то, что должен был видеть: брата, который рад переезду и который готов начать новую жизнь.

— Я не сомневаюсь, — тихо сказал Джордж и взял одну из сумок, стоящих на полу. — Кстати, я подумал, что из квартиры можно было бы сделать ещё один склад. Товаров много, а в подсобке уже почти закончилось место.

— Да, я тоже думал об этом, — согласно кивнул Фред, поднимая вторую сумку, и вдруг спросил: — Не жалеешь, что решил переехать?

Джордж остановился и внимательно посмотрел на него: он и забыл о том, как тонко Фред умёл считывать его состояние — также, как и он сам мог безошибочно определять любые изменения в настроении своего брата. Но сейчас внимательность Фреда была совсем не к месту, потому что этот вопрос пробудил только-только улёгшиеся сомнения.

— Нет, — помедлив, ответил он. — Просто немного грустно уезжать из дома, в котором ты провёл столько лет.

— Ты просто привык к квартире, — понимающе сказал Фред. — Но у нас тебе тоже будет хорошо. У нас хотя бы больше места. Я просто... Просто хотел убедиться, что ты не испугался.

— Я не испугался, — Джордж взял в свободную руку коробку, стараясь не смотреть на Фреда, и поудобнее перехватил сумку, в нетерпении оглядываясь на брата.

— Тогда пойдём, — улыбнулся Фред, сделал шаг и сжал его плечо.

...Короткий миг — и вот они уже стоят на крыльце дома, который должен был стать для Джорджа новым пристанищем. Он перевёл дыхание — аппарация никогда не была его любимым способом передвижения — и посмотрел на дверь, ощущая, что сердце начинает биться чаще, потому что за дверью его ждала она.

— Заходи, не стесняйся, — сказал Фред, открывая дверь и пропуская его внутрь. — Теперь это и твой дом тоже.

Джордж вошёл в прихожую, залитую светом, и неосознанно огляделся по сторонам: он был здесь уже не первый раз, но всё равно каждый раз чувствовал себя как-то странно. Не плохо, не хорошо — просто странно, хотя он, пожалуй, не смог бы объяснить, что именно вызывает это чувство. Тут послышались шаги, и из гостиной медленно вышла Джуди: в домашнем платье, с волосами, заплетёнными в небрежную косу, и с вежливой, но совершенно механической улыбкой — и вдруг Джордж понял, что впервые видит её после того поцелуя.

— Привет, — сказал он, надеясь, что ни она, ни Фред не услышат, как дрожит его голос.

— Привет, — вежливо ответила она, отводя взгляд в сторону. — Я рада тебя видеть.

— Взаимно, — сказал Джордж, и Фред, нетерпеливо махнув рукой, прервал этот обмен любезностями:

— Хватит разводить церемонии, — весело сказал он, перекладывая в другую руку вторую сумку с вещами Джорджа. — Пойдём лучше выберем тебе комнату.

— Может быть, сначала пообедаем? — спросила Джуди, складывая руки на груди и глядя на мужа, — обед давно остывает.

— Мы быстро, — беззаботно ответил Фред, проходя к лестнице, — буквально пару минут, Джуд.

Джуди нехотя кивнула, и Джордж, проходя мимо неё, заметил, как она нервно сжала пальцы. «Значит», — подумал он, поднимаясь по лестнице, — «Джуди тоже еле держит себя в руках. Как и я». Он чувствовал её смятение, её напряжение, и от этого ощущения по его коже побежали мурашки.

Когда они поднялись наверх, Фред повернулся к нему и гордо сказал:

— У нас есть три комнаты на выбор. Вот эта, — он прошёл в конец коридора, распахнул одну из дверей, и Джордж увидел комнату, залитую светом, — самая большая, тут окна выходят на сад...

Он отступил, давая Джорджу осмотреться, и открыл дверь напротив:

— В этой есть балкон, но, правда, зимой бывает прохладно, — продолжил Фред. — Хотя всегда есть согревающие заклинания, конечно... А в этой... — он вернулся в начало коридора и распахнул последнюю дверь: — В этой больше всего света, особенно летом.

Он открыл дверь пошире, и Джордж шагнул внутрь. Комната была небольшой — в ней помещались платяной шкаф, двуспальная кровать, кресло и прикроватная тумбочка, — но света тут действительно было так много, что он проникал даже сквозь плотно задёрнутые шторы. Джордж сделал ещё один шаг и вдруг почувствовал странное, почти забытое спокойствие, которое окутало его, как кокон, и он не мог — и не хотел — игнорировать это чувство.

— Я остановлюсь в этой, — тихо сказал он, понимая, что ему не хочется отсюда уходить, и задумчиво окинул взглядом комнату, пытаясь понять, почему ему здесь так хорошо.

— Ты уверен? — переспросил Фред, заглядывая через его плечо. — Она самая маленькая из всех...

— Мне достаточно места, — ответил Джордж. — И здесь очень светло. Мне нравится этот свет.

Он кивнул на окна, и Фред пожал плечами, не решаясь настаивать. Джордж бросил свои вещи на кровать, поставил рядом с ней коробку, кинул быстрый взгляд в зеркало, висящее на стене, и вслед за Фредом спустился в столовую, где Джуди уже накрыла на стол и сидела за ним, явно дожидаясь их. При взгляде на неё сердце Джорджа сделало привычный кульбит, и он на мгновение прикрыл глаза, думая о том, что, если так будет продолжаться дальше, он окажется на пятом этаже Мунго, прямо по соседству с Локхартом... Но всё-таки сел за стол.

Обед, вопреки его опасениям, прошёл хорошо: они пили вино, разговаривали о планах на выходные, о магазине, об Аврорате, как в первые месяцы совместной жизни, и Джордж даже позволил себе расслабиться — пусть ненадолго, но расслабиться. Он крутил в руках бокал с вином, глядя на Фреда, который начал открывать ещё одну бутылку, и тут Джуди осторожно спросила:

— Кстати, какую комнату ты выбрал, Джордж?

— Ту, что наискосок от нашей спальни, — ответил за него Фред, сосредоточенно вкручивая штопор в пробку, и Джордж, кинув на Джуди быстрый взгляд, заметил, что она вдруг оцепенела. Ненадолго — всего на мгновение — но Джорджу этого оказалось достаточно, чтобы насторожиться. Джуди словно на секунду перестала дышать, сжала свой бокал, несколько раз моргнула — а потом быстро поднесла свой бокал к губам и сделала глубокий глоток, как будто хотела спрятать свою реакцию от братьев.

Джордж ничего не сказал, чтобы не ставить её в неловкое положение, но её реакция заставила его задуматься. Казалось, в ответе Фреда про комнату было что-то, что её испугало, и он должен был выяснить, что, иначе не сможет спокойно спать.

... После обеда Фред спустился вниз, сказав, что хочет принести из подвала какой-то прибор, который нужно было разобрать, и Джордж, воспользовавшись моментом, тихо спросил у Джуди, которая убирала со стола:

— Почему ты так отреагировала на слова о комнате? Ты знаешь что-то, чего я не знаю?

Джуди замерла, не оборачиваясь, ничего не отвечая, и Джордж подумал о том, что зря он задал этот вопрос — реакция Джуди была очень, очень странной, и он уже хотел сказать, что ей не нужно ничего отвечать...

— Я не знаю, — вдруг тихо сказала Джуди, и в её голосе было что-то, что заставило его замереть. — Просто, когда мы только переехали, я как-то вошла в эту комнату, даже не помню уже, зачем. И когда я переступила порог, меня накрыло такое странное чувство... Такая тоска, такая боль, что я чуть не расплакалась. Я не понимала, почему, и подумала, что это просто усталость, нервы, переезд... Но сейчас... — она замолчала, и Джордж видел, как её плечи напряглись. — Сейчас я понимаю, что это было что-то другое. Что-то, чего я не могу объяснить.

Джордж смотрел на неё, не в силах сказать ни слова, и внутри у него всё замирало от осознания того, что их реакция на комнату — такая разная и при этом такая сильная — не была простым совпадением, и что эта комната как-то была связана с ними. И, возможно, эта связь была сильнее, чем они думали.

— Джуди... — начал он, но Джуди судорожно вздохнула, помотала головой и умоляюще попросила:

— Не надо, Джордж. Не говори ничего, пожалуйста...

И быстро вышла из комнаты, оставив его стоять в почти невыносимой тишине.