Осколки в кубке (гет)

Они вернулись к палатке, когда луна уже поднялась высоко.

Чёрное озеро лежало перед ними, гладкое, как зеркало. Ни ветра. Ни звука. Только тишина — та самая, которая бывает перед самым страшным.

Драко положил амулет на плоский камень у самой воды. Чёрное золото тускло блестело в лунном свете, рубин пульсировал — слабо, но мерно, как второе сердце. Метка на его руке отозвалась — Драко поморщился, но не отвёл взгляда.

Гермиона стояла рядом, сжимая край мантии.

— Ты готов? — спросила она.

— Нет, — ответил он.

Он повернулся к ней. Сделал шаг. Подхватил её под бёдра и поднял на руки так легко, будто она ничего не весила. Она обхватила ногами его талию, вцепилась в плечи.

Он поцеловал её.

Нежно. Очень нежно. Так, как целуют перед расставанием. Так, как целуют, когда боятся, что это может быть в последний раз.

— Если я умру сегодня, Грейнджер, — прошептал он, отрываясь от её губ, — знай: всё, что было между нами, — всё это было по-настоящему.

— Не смей умирать, — ответила она. — Ты обещал.

Он поставил её на землю. Улыбнулся — одними губами. И взял меч.

--

Меч Гриффиндора обжёг его.

Как только его пальцы сомкнулись на рукояти, серебряный клинок вспыхнул — не светом, а жаром. Таким сильным, что Драко зашипел, но не выпустил. Кожа на ладонях начала краснеть, покрываться волдырями, но он держал.

— Драко! — Гермиона рванулась к нему.

— Не подходи, — выдавил он. — Меч… он не даёт мне… он не для меня.

Он опустил клинок. Пальцы дрожали.

— Я не могу, — сказал он. — Меч не позволит мне уничтожить амулет. Я не гриффиндорец.

Гермиона смотрела на него. На его обожжённые руки. На амулет, пульсирующий на камне. На меч, который отказывался служить тому, в ком не было крови Гриффиндора.

— Тогда это сделаю я, — сказала она.

Она шагнула вперёд и взяла меч из его рук.

Клинок не обжёг её. Он засветился — мягким, золотистым светом, который разогнал тьму вокруг. Гермиона почувствовала тепло, но не боль. Меч принял её.

Она подошла к камню. Подняла меч над головой. Со всей силы — всей, что осталась в её разбитых руках — обрушила его на амулет.

--

Клинок ударил точно в центр рубина.

Амулет раскололся с таким звуком, будто разбилось стекло — и из него хлынула чёрная дымка. Густая, тягучая, живая. Она рванулась прямо в Гермиону — в грудь, в горло, в глаза.

Она закричала.

Это был крик, который Драко никогда не слышал. Не от боли — от того, что что-то чужое, злое, голодное врывается в тело, заполняет лёгкие, выжигает мысли.

Она упала на колени, схватившись за горло. Дымка обвивала её, как змея, проникала под кожу, пульсировала в венах.

— Гермиона! — Драко бросился к ней, но его рука — та самая, с меткой — перестала слушаться. Метка горела диким огнём, из неё сочилась кровь, чёрная, густая, как смола. Он не мог дышать. Не мог двигаться.

— Драко, мой мальчик…

Он замер.

Голос был рядом. Знакомый. Холодный.

Люциус Малфой стоял на берегу — в чёрной мантии, с палочкой наготове. Только лица не было видно — только глаза, красные, как рубин амулета.

— Неужели ты предашь чистую кровь ради этой грязнокровки? — спросил он. — Ты же знаешь, она никогда не любила тебя. Она любит Уизли. Всегда любила. Ты — всего лишь забава. Способ отомстить.

— Заткнись, — прошептал Драко.

— Она предаст тебя, — продолжал Люциус. — Ты станешь изгоем. И в мире чистой крови, и среди грязнокровок. Никто не примет тебя. Никогда.

— Заткнись!

Голос сменился.

— Драко, мальчик мой…

Нарцисса. Её лицо, бледное, усталое, с глазами, полными слёз.

— Ты моя жизнь, — сказала она. — Если бы не ты, я давно сожгла бы себя в дьявольском котле. Ты — мой смысл. Но что будет, если твой смысл уничтожат?

Она посмотрела на Гермиону, которая лежала на земле, скрючившись, чёрная дымка всё ещё пульсировала вокруг неё.

— Она убьёт тебя, Драко. Не амулет. Она. Её любовь — это яд. Отпусти её. Дай мне покончить с этим.

— Нет, — выдохнул Драко.

— Дай мне спасти тебя.

— НЕТ!

Он закрыл глаза.

Руки горели. Метка разрывала руку изнутри. В голове смешались голоса — отца, матери, его собственный.

Но сквозь них он слышал другое.

Её дыхание. Хриплое, слабое, но живое.

Он открыл глаза.

Взял меч.

Клинок обжёг ладони — мясо шипело, пальцы плавились, но он не выпустил. Поднял над головой.

И ударил.

--

Меч вонзился в осколки амулета.

Яркая вспышка — белая, ослепительная — разрезала ночь пополам. Чёрная дымка закричала — сотней голосов, мужских, женских, детских — и рассыпалась в прах. Ветер поднялся, разгоняя тучи. Луна выглянула из-за облаков, залив берег холодным светом.

Тишина.

Драко упал на колени. Меч выпал из его рук. Ладони были чёрными — обугленными, страшными. Метка на левом предплечье погасла. Впервые за много лет — погасла совсем. Стала серой, мёртвой, просто татуировкой.

Он посмотрел на Гермиону.

Она лежала на траве, бледная, но живая. Чёрная дымка исчезла — только лёгкий пепел осел на её одежде.

— Гермиона… — прохрипел он.

Она открыла глаза.

— Драко… — прошептала она. — Ты… ты сделал это.

— Мы сделали это, — поправил он.

Он попытался встать — и потерял сознание.

Она подползла к нему, упала рядом, обняла. Голова кружилась, тело не слушалось, но она чувствовала его дыхание. Ровное. Живое.

— Не умирай, — прошептала она. — Пожалуйста. Не умирай.

Луна смотрела на них с неба. Амулет больше не существовал.

Оставалась только тишина. И двое — живые, разбитые, но вместе.

.