Лёд в голове (джен)

Глава двадцать четвёртая. Чистка

1. Три кошки

Подвал дяди Вани был вдвое меньше нюховского и втрое живее.

Это Лина поняла сразу, потому что не успела она сесть, как об её ногу потёрлось.

Потом об вторую.

Потом кто-то тяжёлый и мягкий влез на колени, устроился и начал урчать так, будто внутри у него работал маленький неисправный трансформатор.

— Кошки, — сказала Лина.

— Кошки, — согласился дядя Ваня.

Их было три.

Первая — рыжая, толстая, наглая, немедленно занявшая колени.

Вторая — трёхцветная, тощая, с рваным ухом, которая обошла всех девятерых по кругу, каждого понюхала и села в углу, глядя с осуждением.

Третья — чёрная, — вообще не показалась. Лина увидела её только под утро: она сидела на верхней полке между Толиком и жестянкой с болтами и смотрела вниз.

— Как зовут? — спросила Лина.

— Рыжая, Трёхцветная и Чёрная, — сказал дядя Ваня.

— Это не имена.

— Это описания, — сказал дядя Ваня. — Имена я даю только тому, что чиню.

— А что вы чините?

— Всё, — сказал дядя Ваня. — Толика вон чиню шестнадцатый год.

Лина посмотрела на полку.

Робот-пылесос сидел там, где сидел, — круглый, с треснувшим корпусом и наклейкой «БОЕВАЯ ЕДИНИЦА № 1».

Чёрная кошка сидела рядом с ним и выглядела так, будто они давно договорились.

— Он работает четыре минуты в день, — сказала Лина.

— Три с половиной, — сказал дядя Ваня. — За последний месяц просел. Батарея, я же говорил.

— И вы не меняете.

— Не меняю.

— Почему?

Дядя Ваня посмотрел на полку.

— Потому что если я поменяю батарею, — сказал он, — мне придётся признать, что я его починил. А тогда что я буду чинить?

2. Как заснула

Лина уснула на диване.

Диван был старый, плюшевый, с продавленной серединой и с вытертыми до основы подлокотниками, и пах он пылью, кошками и, слабо, канифолью.

Она собиралась не спать.

Она собиралась дождаться, пока все устроятся, посмотреть, что вокруг, посчитать выходы и вентиляцию — то, чему её месяц учила Молли.

Она уснула на четвёртой минуте, с рыжей кошкой на коленях.

— Ты как, сосиска? — спросил Скайдайн, когда она уже уплывала.

«Жива».

— Числа?

«Семьдесят четыре. Норма».

— Расход за ночь?

«Ноль», — сказала Лина.

— Ноль, — повторил Скайдайн. — Малявка, я хочу, чтобы ты это запомнила: ты вчера двадцать восемь минут стояла напротив человека, который пришёл забрать твою голову, и не потратила ни одной десятой.

«Я знаю».

— Не знаешь, — сказал Скайдайн. — Ты узнаешь через год, если он у тебя будет.

Она уснула на середине следующей фразы.

3. Запах

Проснулась она от запаха.

Не от звука — в подвале было шумно, там разговаривали, гремели и один раз что-то уронили, и всё это её не разбудило.

Разбудил запах.

Настоящий: варёного теста, мясного бульона и укропа.

Лина открыла глаза и минуты полторы не могла понять, где находится, потому что над ней был потолок с трубами, а на груди спала рыжая кошка.

Подвал за ночь превратился.

Не в ресторан — в жильё: кто-то сдвинул стеллажи, кто-то вынес хлам, кто-то сколотил из досок стол, накрытый скатертью с вышитыми петухами, у которой один угол был прожжён и заштопан.

У плиты стоял дядя Ваня.

Рита раскладывала по тарелкам.

Борисыч доставал из рюкзака огурцы — те самые, нюховские, с тридцатью четырьмя компонентами в рассоле, из которых уцелели две банки из трёх.

Молли и близнецы носили посуду.

— С добрым утром, — сказал дядя Ваня, оборачиваясь. — Садись, детка.

— Который час?

— Половина второго.

— Дня?!

— Дня, — сказал дядя Ваня. — Ты спала девять часов и, между прочим, храпела.

— Я не храплю!

— Ты храпишь, — сказала Жанна из-за стола. — Тихо, но противно. Как холодильник.

4. Пельмени

Пельмени были настоящие.

Лина поняла это до того, как попробовала: по тому, как они лежали в тарелке.

Покупные лежат ровно и одинаково.

Эти лежали вкривь: у одного защип косичкой, у другого просто слеплен, у третьего вылезла начинка и он был толще остальных.

— Вы сами? — спросила Лина.

— Ночью, — сказал дядя Ваня. — Я не спал.

— Почему?

— Потому что ко мне в три часа ночи пришли девять человек, мокрых по пояс, — сказал дядя Ваня. — А я одинокий старик. Мне, детка, за шестнадцать лет никто ночью не приходил, кроме соседа с протечкой.

Сметана была настоящая.

В стеклянной банке, густая до того, что ложка стояла, и с той характерной кислинкой, которой не бывает у синтетической.

— Откуда? — спросила Рита.

— Женщина с Каширского, — сказал дядя Ваня. — Я ей четыре года назад ставил слуховой. Она с тех пор раз в месяц привозит.

— Вы ей чинили один раз, а она возит четыре года?

— Она возит четыре года, — согласился дядя Ваня. — Я ей говорю: не надо. Она говорит: надо.

Лина съела шесть.

Потом ещё три.

На двенадцатом Рита сказала «хватит», и Лина взяла тринадцатый.

— У неё желудок, — сказала Рита.

— У неё двенадцать лет, — сказал дядя Ваня. — И, судя по всему, за последний месяц она ела в основном кашу.

— Она ела нормально!

— Врач-вредитель, — сказал дядя Ваня, — я тридцать лет назад видел, как едят дети из интерната. Она ест точно так же.

— Как? — спросила Лина, не переставая жевать.

— Быстро и глядя в тарелку, — сказал дядя Ваня. — Как будто отберут.

Лина перестала жевать.

Потом посмотрела в тарелку.

Потом продолжила есть — медленнее.

5. Байки

За столом дядя Ваня рассказывал.

Он рассказывал так, как рассказывают люди, у которых давно не было слушателей: с длинными отступлениями, с уточнениями дат и с внезапными обрывами на середине.

— В девяносто восьмом я работал в мастерской на Профсоюзной, — говорил он. — Тогда ещё чинили телевизоры. Настоящие, с трубкой.

— С чем? — сказала Юля.

— С электронно-лучевой трубкой. Такой стеклянный конус в метр глубиной.

— Зачем?

— Затем, что тогда не умели иначе, — сказал дядя Ваня. — И, между прочим, картинка была лучше, чем у нынешних панелей, что бы кто ни говорил.

— А потом? — спросила Жанна.

— А потом война.

Он сказал это буднично, как говорят про перемену погоды.

— В девяносто седьмом мастерская сгорела вместе с домом, — сказал дядя Ваня. — Я в этот день был у сестры в Реутове.

— Повезло.

— Не повезло, — сказал дядя Ваня. — Сестра умерла в тот же год, только позже.

Он налил себе чаю и продолжил, как ни в чём не бывало:

— А в две тысячи первом ко мне пришли из корпорации.

— Какой?

— Тогда она называлась «Биотех-Север», — сказал дядя Ваня. — Потом стала «Генлаб», потом ещё как-то. Сейчас, я так понимаю, называется «Крайо-Джен».

Лина отложила ложку.

— Что предлагали? — спросила Молли.

— Хорошее, — сказал дядя Ваня. — Оклад, лабораторию, жильё. Я четыре месяца думал.

— И?

— И взял пробную работу, — сказал он. — Чтобы понять, что за люди.

— Что за работа?

— Прошивка для бытовых интерфейсов, — сказал дядя Ваня. — Задача — уменьшить энергопотребление в спящем режиме на восемь процентов.

— Звучит безобидно.

— Звучит безобидно, — согласился дядя Ваня.

Он отхлебнул чаю.

— Я её сделал за три недели, — сказал он. — Уменьшил на одиннадцать. Отдал. Мне сказали спасибо и дали вторую.

— Какую?

— Добавить в неё регистрацию событий, — сказал дядя Ваня. — Чтобы устройство писало, когда включалось и выключалось.

— Тоже безобидно.

— Тоже безобидно, — сказал дядя Ваня. — И третью: чтобы писало не только когда, но и где.

Он поставил кружку.

— Вот на третьей я и ушёл, — сказал он.

— Почему на третьей? — спросила Лина.

— Потому что на третьей стало видно, что получается, — сказал дядя Ваня. — Детка, они не приходят и не говорят: сделай слежку. Они говорят: сделай экономию. Потом: добавь журнал. Потом: добавь геометку. И каждый раз это разумно.

— И что вы сделали?

— Ушёл, — сказал дядя Ваня. — И три года потом боялся, что придут.

— Пришли?

— Нет, — сказал дядя Ваня. — И это, знаешь, оказалось обиднее всего.

6. Разговор в кладовке

После завтрака Молли позвала её.

— Поговорим.

Кладовка у дяди Вани была за фанерной перегородкой: два на два, со стеллажами, на которых стояли ящики с запчастями, подписанные от руки.

Пахло маслом и железом.

Молли закрыла дверь и села на ящик.

— Уходим из Москвы, — сказала она.

Лина села напротив, на другой ящик.

— Куда?

— На восток, — сказала Молли. — Есть варианты: Урал, Западная Сибирь. Там после войны осталось много законсервированного: военные городки, точки ПВО, узлы связи. Половина стоит пустая двадцать лет.

— Почему туда не суются?

— Потому что дорого, — сказала Молли. — Корпорации работают там, где плотность людей. А там на пятьсот километров четыре посёлка.

— И что мы там будем делать?

— Жить, — сказала Молли.

— Просто жить?

— Просто жить, — сказала Молли. — Лёд, ты понимаешь, что это единственный вариант, при котором ты доживёшь до восемнадцати?

Лина молчала.

— Корпорации объединились, — сказала Молли. — Тебя заказали. Вчера к нам в подвал пришёл человек, которого мы не смогли бы остановить, и ушёл он только потому, что ты его переговорила. В следующий раз придёт тот, кого нельзя переговорить.

— Я знаю, — сказала Лина.

— И?

— И я не могу.

Молли не удивилась.

— Объясни, — сказала она.

7. Почему нет

Лина довольно долго молчала.

Она смотрела на ящик с надписью «РАЗЪЁМЫ 4П» и думала.

— Первое, — сказала она наконец. — Я не героиня.

— Знаю.

— Я не «не могу бросить людей», — сказала Лина. — Я вообще довольно спокойно бросаю. Я бросила Ирму без записки. Я двадцать девять дней не знаю, как она, и держусь.

— Тогда что?

— Второе, — сказала Лина. — За месяц я поставила в этом районе одиннадцать чужих чипов на нормальный режим питания. И у восьмерых из них через полгода не сгорит интерфейс.

— И?

— И если мы уедем, они об этом не узнают, — сказала Лина. — Но у меня в блокноте записаны имена.

Молли смотрела на неё.

— Это не аргумент, — сказала она.

— Это не аргумент, — согласилась Лина. — Аргумент третий.

— Слушаю.

— Я не хочу бежать до того, как начали гнать, — сказала Лина.

— Тебя гонят.

— Меня ищут, — сказала Лина. — Это разное. Пока меня ищут, я могу выбирать. Если я побегу сейчас, я буду бежать всегда, потому что искать будут всегда.

Молли молчала долго.

— Ты упрямая, как Толик, — сказала она наконец.

— Кто?

— Пылесос, — сказала Молли. — Он тоже не выключается, хотя у него батарея две тысячи седьмого года.

— Это комплимент?

— Это диагноз, — сказала Молли.

Она встала.

— Хорошо, — сказала она. — Остаёмся. Но с условием.

— Каким?

— Ты делаешь, что я говорю, — сказала Молли. — Без обсуждений, без «а почему» и без «а я подумала». Одно исключение: если я велю кого-то тронуть — можешь спорить. Всё остальное — молча.

Лина подумала.

— Договорились, — сказала она.

8. Близнецы

В общей комнате близнецы сидели на сундуке.

Одинаково насупленные — и это было первый раз, когда Лина увидела, что они действительно похожи.

— Мы слышали, — сказала Жанна.

— Через фанеру?

— Через фанеру, — сказал Женя. — Тут всё через фанеру.

— И? — сказала Лина.

— И мы остаёмся, — сказала Жанна.

— Я вас не спрашивала.

— Именно, — сказал Женя. — Поэтому мы и говорим сами.

Лина села рядом.

— Почему? — спросила она.

Близнецы переглянулись.

— Потому что мы восемь лет никуда не входили, — сказала Жанна. — Нас вывезли и высадили, и мы с тех пор всё время были снаружи. У Нюха жили — снаружи. У дяди Вани — снаружи.

— А теперь?

— А теперь у нас за столом восьмая кружка стоит пустая, — сказала Жанна. — И когда мы пришли, никто не спросил, надолго ли.

Женя ничего не сказал.

Он посидел, потом встал и ушёл в угол — возиться с чьим-то планшетом, который принесли ещё в Никулине и который он третий день не мог оживить.

— Он всегда так, — сказала Жанна.

— Как?

— Уходит, когда становится тепло, — сказала Жанна. — Он это плохо переносит.

9. Что можно тренировать

Тренировки начались в тот же день.

С условиями.

— Рукопашный бой, — сказала Молли.

— Нельзя, — сказала Рита.

— Я не спрашивала.

— Я не разрешала.

— Рита.

— У неё в пояснице матрица возрастом двадцать три дня, — сказала Рита. — Она в корсете. Ей нельзя падать, нельзя скручиваться и нельзя получать удары в корпус.

— Тогда что можно?!

— Ноги, — сказала Рита. — Реакция. Уходы без разворота корпуса. Дыхание. Всё, что делается ниже пояса и выше плеч, но не посередине.

Молли думала минуты полторы.

— Ладно, — сказала она. — Значит, будем учить уходить.

— Не драться?

— Не драться, — сказала Молли. — Лёд, ты в тридцать три килограмма и в корсете. Ты не будешь драться никогда. Ни с кем.

— Совсем?

— Совсем, — сказала Молли. — Твоя задача в любой физической стычке — оказаться в другом месте. Всё.

10. Пустырь

Пустырь дядя Ваня показал в тот же вечер.

Он был за школьной оградой, между гаражным кооперативом и торцом расселённой пятиэтажки: гектар прошлогодней травы, битого стекла и остатков детского городка.

Горка стояла перекошенная.

Качели висели на одной цепи и при ветре качались сами — не сильно, но заметно, и от этого на пустыре было неуютно даже днём.

— Раньше тут был сквер, — сказал дядя Ваня. — В нулевых сажали.

— И что случилось?

— Ничего, — сказал он. — Просто перестали поливать.

— Дроны сюда не летают? — спросила Молли.

— Летают, но плохо видят, — сказал дядя Ваня. — Тут под землёй коллектор и старая теплотрасса. Помехи.

— А люди?

— Люди не ходят.

— Почему?

— Говорят, привидения, — сказал дядя Ваня.

Он сказал это без всякой иронии.

— Серьёзно? — спросила Лина.

— Серьёзно говорят, — сказал дядя Ваня. — И, между прочим, я знаю почему.

— Почему?

— Потому что теплотрасса гудит, — сказал дядя Ваня. — На семнадцати герцах. Человек этого не слышит, но чувствует. От семнадцати герц людям делается тревожно и кажется, что рядом кто-то есть.

Лина посмотрела на пустырь.

— То есть привидения — это инфразвук.

— Привидения — это инфразвук, — согласился дядя Ваня. — И это, детка, отличное место для тренировок, потому что сюда никто не сунется, а вам будет просто немножко неуютно.

— Отлично, — сказал Скайдайн через динамик. — Мы будем тренироваться в месте, где всем тревожно. Это, кстати, называется «подготовка в приближенных к боевым условиях».

11. Три дня

Три дня Лина возвращалась с пустыря в таком состоянии, что Рита каждый вечер грозилась всё запретить.

Тренировали не то, что она ожидала.

Не удары.

Первый день — ноги.

Молли час гоняла её по разметке, которую сама начертила мелом: шаг влево, шаг назад, разворот на пятке, шаг вправо.

— Зачем?

— Затем, что человек, который умеет переставлять ноги, не падает, — сказала Молли. — А человек, который падает, — заканчивается.

Второй день — глаза.

Молли вставала в трёх метрах и очень медленно поднимала руку.

— Смотри не на руку, — говорила она. — Смотри на плечо.

— Почему?

— Потому что рука едет туда, куда её послало плечо, — сказала Молли. — Плечо всегда раньше. Если смотришь на руку — ты уже опоздала.

Лина три часа смотрела на плечо.

К концу третьего часа она поймала первый раз.

Молли сказала «случайно».

Близнецы, сидевшие на перекошенной горке, засвистели.

Третий день — расстояние.

— Три с половиной метра, — сказала Молли. — Запомни это число.

— Что это?

— Это дистанция, с которой взрослый человек достанет тебя в один шаг, — сказала Молли. — Если он ближе трёх с половиной — ты уже в его зоне. Если дальше — у тебя есть полсекунды.

— Полсекунды — это мало.

— Полсекунды — это всё, — сказала Молли. — Ты полсекунды тратишь на команду скрипта. Ты про это сама говорила.

12. Что делал Скайдайн

Скайдайн всё это время комментировал.

Это выяснилось на второй день, когда Лина, лёжа на траве после очередного круга, спросила:

«Ты чем занят?»

— Снимаю.

«Что?»

— Тебя, — сказал Скайдайн. — Я пишу твои движения. У меня доступ к твоему двигательному контуру через интерфейс — не управление, а наблюдение.

«Зачем?»

— Затем, что я хочу понять, где ты теряешь время, — сказал Скайдайн. — И я, кажется, понял.

«Где?»

— В плече, — сказал Скайдайн.

«Молли говорит смотреть на плечо противника».

— А я говорю про твоё, — сказал Скайдайн. — Малявка, ты перед каждым уходом чуть-чуть поворачиваешь правое плечо. Каждый раз. Двадцать восемь из тридцати.

«И что?»

— И то, что это на восемьдесят миллисекунд раньше, чем ты двигаешь ногой, — сказал Скайдайн. — Любой, кто на тебя смотрит, за три минуты научится читать твоё плечо и будет знать, куда ты пойдёшь.

Лина села.

«Ты серьёзно?»

— Абсолютно.

«Молли! — крикнула она вслух. — Смотри на моё правое плечо!»

Молли посмотрела.

Через восемь уходов она сказала:

— Ага.

— Что «ага»?

— Он прав, — сказала Молли. — Ты телеграфируешь плечом.

— И ты не заметила?!

— Я заметила, — сказала Молли. — Я собиралась сказать тебе через неделю, когда ты научишься переставлять ноги.

— Почему через неделю?!

— Потому что человек, которому дали три задачи сразу, не делает ни одной, — сказала Молли.

«Ты вмешался», — сказала Лина мысленно.

— Вмешался, — согласился Скайдайн.

«И испортил ей план».

— Испортил, — согласился он.

«Извинись».

— Не буду, — сказал Скайдайн. — Малявка, если тебя завтра будут убивать, мне будет всё равно, испортил я педагогику или нет.

13. Новость

На четвёртый день дядя Ваня пришёл раньше обычного.

Он ходил каждый день — «по своим», как он это называл, — и возвращался в шесть-семь вечера с новостями, огурцами, чьим-то сломанным чайником и один раз с курицей.

В этот раз он вернулся в четыре.

И не снял куртку.

Это заметили все.

— Что? — сказала Молли.

Дядя Ваня сел.

— «Чистка», — сказал он.

— Что это?

— Так называется, — сказал дядя Ваня. — Официально — «плановые мероприятия по выявлению нелегальных нейроинтерфейсов». В документе так и написано.

— У вас есть документ?!

— У меня есть женщина в управе, — сказал дядя Ваня. — Ей пятьдесят два, я ей в две тысячи одиннадцатом ставил слуховой аппарат её матери.

Он выложил на стол сложенный вчетверо лист.

Обычная распечатка.

— Она сняла копию на принтере, — сказал дядя Ваня. — Это, между прочим, уголовное дело, если поймают.

— Зачем она это сделала?

— Затем, что я её попросил, — сказал дядя Ваня.

Он посмотрел на них.

— Я вам говорил про сеть без проводов, — сказал он. — Вот это она и есть.

14. Что в документе

Юля читала документ двадцать минут.

Она читала его так, как читают аналитики: сначала быстро целиком, потом медленно с конца, потом приложения, потом снова начало.

Все ждали.

— Так, — сказала она наконец. — Слушайте. Это не то, что вы думаете.

— А что мы думаем?

— Вы думаете, что придут солдаты и всех убьют, — сказала Юля. — Не придут и не убьют.

— А что будет? — спросила Лина.

— Будет хуже, — сказала Юля.

Она развернула лист.

— Мероприятие плановое, — сказала она. — Сводное: муниципалитет плюс две корпорации по договору о содействии. Дата — послезавтра. Время — с ноля часов.

— Что делают?

— Подомовой обход, — сказала Юля. — Проверка регистрации интерфейсов по базе.

— И?

— И у кого интерфейс не зарегистрирован или зарегистрирован на другого человека — изъятие.

В комнате стало тихо.

— Что значит «изъятие»? — спросил Вадим.

— То и значит, — сказала Юля. — Извлечение устройства. На месте не делают: увозят в приёмник, там амбулаторно снимают.

— Амбулаторно?!

— Написано «амбулаторно», — сказала Юля. — Приложение три, пункт одиннадцать.

Борисыч, до этого молчавший, сказал:

— Дай сюда.

Он взял лист, надел очки и прочитал пункт одиннадцать.

Потом снял очки.

— Врач-вредитель, — сказал он.

— Что? — сказала Рита.

— Прочти.

Рита прочла.

Она читала секунд двадцать, и Лина смотрела, как у неё меняется лицо.

— Это не операция, — сказала Рита.

— Что?

— Это выдёргивание, — сказала Рита. — Тут написано: «извлечение внешнего модуля без нарушения целостности имплантированного основания». Это значит, что они вынимают чип из разъёма и оставляют разъём в человеке.

— И что?

— И то, что человек остаётся с дыркой в затылке и без интерфейса, — сказала Рита. — Разъём без чипа зарастает за три-четыре месяца с воспалением. И новый уже не поставишь: посадочное место испорчено.

15. Сколько людей

— Сколько человек попадёт? — спросила Лина.

Юля посмотрела в документ.

— Тут не написано сколько, — сказала она. — Тут написано, где.

— Где?

— Квадраты, — сказала Юля. — Никулино-семь, Никулино-восемь, Тропарёво-два, Тёплый Стан-четыре.

— А наш?

— Наш — это Никулино-семь, — сказала Юля.

— Сколько там жителей? — спросила Молли.

— Тысячи четыре, — сказал дядя Ваня.

— А сколько с нелегальными?

Дядя Ваня подумал.

— Считай так, — сказал он. — Легально интерфейс ставят в клинике. Клиника стоит от трёх двухсот. У нас в районе средний доход тысяч восемнадцать в месяц.

— То есть...

— То есть большинство, — сказал дядя Ваня. — Дети — почти все, потому что детям ставят, чтобы пустили в школу, а денег нет. Старики — половина, потому что старикам ставят по медицинским показаниям и потом не перерегистрируют. Взрослые — по-разному.

— Цифру, — сказала Молли.

— Тысячи полторы, — сказал дядя Ваня.

16. Шесть часов

— Сколько у нас времени? — спросила Лина.

— Сейчас четыре дня, — сказал дядя Ваня. — До ноля часов послезавтра — тридцать два часа.

— Тридцать два, — повторила Лина.

— Плюс-минус, — сказал дядя Ваня. — Они могут начать раньше, могут позже. У них написано «с ноля часов», а на практике первые машины выходят в двадцать три.

Лина сидела и смотрела в документ.

Он был скучный.

Вот что её поразило больше всего: он был совершенно скучный. Шрифт, поля, нумерация пунктов, ссылки на распоряжение от такого-то числа.

Люди, которые его писали, не были злодеями.

Они выполняли задачу.

— Скайдайн, — сказала она вслух.

— Тут.

— Прочитай пункт про основание для мероприятия.

— «Основание: рост числа инцидентов, связанных с несанкционированным доступом к нейроинтерфейсам граждан на территории округа», — прочитал Скайдайн. — «За период с двадцать четвёртого апреля зафиксировано сорок семь обращений».

Лина закрыла глаза.

— Сорок семь обращений, — сказала она.

— Малявка.

— Двадцать четвёртого апреля — это день, когда Молли постучала мне в дверь.

— Малявка, это не про тебя.

— А про кого?

— Про всё сразу, — сказал Скайдайн. — Малявка, ты за месяц залезла в служебные меню, дай посчитаю, сорока одного человека. Это не сорок семь обращений. Обращения — это когда люди приходят и жалуются.

— На что жалуются?

— На то, что кто-то лазит в их головы, — сказал Скайдайн. — И, малявка, я тебе честно: часть этих сорока семи — не ты.

— А часть — я.

— А часть — ты, — сказал Скайдайн.

17. Спор

Спорили два часа.

Не о том, предупреждать или нет — это как раз никто не оспаривал.

Спорили о том, как.

— Мы не можем обойти четыре тысячи человек, — сказала Молли.

— Мы можем обойти тех, кого знаем.

— Кого мы знаем? Сорок один человек, которым ты лазила в чип?

— Сорок один — это уже сорок один, — сказала Лина.

— И каждый из них через час будет знать, откуда информация, — сказала Молли. — Лёд, если мы пойдём по квартирам, к утру про нас будет знать весь район. А к вечеру — те, кто приедет.

— Значит, не по квартирам, — сказал Нюх.

Все обернулись.

Он до этого сидел молча — он вообще после Никулина стал молчаливее, и Лина знала почему: в его оранжерее уже четвёртые сутки не горели лампы.

— А как? — спросила Молли.

— Как всегда, — сказал Нюх. — Через тех, кто и так разносит.

18. Кто разносит

— Объясни, — сказала Молли.

— В любом районе, — сказал Нюх, — есть человек двадцать, через которых проходит всё. Не потому, что они болтливые. Потому, что у них работа такая.

— Например?

— Например, кассир в магазине, — сказал Нюх. — Через неё за день проходит триста человек, и с каждым она говорит по три фразы.

— И?

— И если она скажет каждому одну фразу — к вечеру это будет знать треть района, — сказал Нюх. — И никто не спросит, откуда она знает, потому что кассирша всегда всё знает.

Дядя Ваня медленно кивнул.

— Он прав, — сказал он.

— Сколько таких людей? — спросила Лина.

Нюх начал считать вслух.

— Две кассирши в сетевом. Одна в хлебном. Три бабушки у первого подъезда, которые сидят до девяти. Четыре у второго. Дворники — их семеро, они между собой разговаривают. Женщина из паспортного, она тут живёт. Почтальон.

— Почтальон?!

— У нас почта ходит, — сказал дядя Ваня. — Пенсии, квитанции. Ей шестьдесят один, зовут Тамара.

— Продавцы на барахолке, — сказал Женя.

— Продавцы на барахолке разбегутся первыми и никому ничего не скажут, — сказала Жанна.

— Один скажет, — сказала Лина.

Все посмотрели на неё.

— Тот, у которого прайс на картонках, — сказала Лина. — С восстановленными.

— Почему он?

— Потому что он две недели думает, — сказала Лина. — Я ему сказала, что у него грязный товар, и он с тех пор думает. Молли говорила: он принесёт восемь штук.

— И что, принёс?

— Принёс, — сказала Лина. — Позавчера. Девять.

19. Девять

— Ты не сказала, — сказала Молли.

— Ты не спрашивала.

— Лёд.

— Он пришёл вечером, когда никого не было во дворе, — сказала Лина. — Принёс девять штук в пакете из-под сахара. Сказал: посмотри.

— И?

— И четыре оказались грязные, — сказала Лина. — С чужими идентификаторами и полной историей.

— И что он сделал?

Лина помолчала.

— Он сел на ступеньку, — сказала она. — И сидел минут пять.

— А потом?

— А потом сказал: значит, я двести штук так продал.

В комнате стало тихо.

— И что ты ему ответила? — спросил дядя Ваня.

— Ничего, — сказала Лина. — Я не знала, что отвечают в таких случаях.

— И правильно, — сказал дядя Ваня. — В таких случаях ничего не отвечают.

20. План

План собрали к девяти вечера.

Он был не героический.

Он был скучный и подробный, и это, как потом поняла Лина, и делало его хорошим.

Первое: не обходить квартиры.

Второе: за тридцать часов дойти до двадцати трёх человек, через которых проходит район, и сказать каждому одно и то же — коротко, одинаково и без объяснений, откуда информация.

Третье: одинаковая фраза.

Её сочиняли сорок минут и в итоге сочинил Борисыч.

— «Послезавтра ночью будут проверять чипы по домам, — сказал он. — Если чип не оформлен — не открывайте и уйдите к родне на сутки».

— Коротко, — сказала Юля.

— Понятно, — сказала Рита.

— И, — сказал Борисыч, — тут нет ни слова про нас.

Четвёртое: коллекторы.

— Тем, кому некуда идти, — сказал Нюх. — А таких будет много.

— Куда?

— Ливневый коллектор под пустырём, — сказал дядя Ваня. — Он сухой, широкий и на два входа. Я туда лазил в две тысячи девятом, когда прятал от жены самогонный аппарат.

— У тебя была жена?! — сказал Борисыч.

— У меня была жена, — сказал дядя Ваня. — И у неё был характер.

Пятое — и это Лина продавила против всех.

— Я не иду.

— Что? — сказала Молли.

— Я не иду по людям, — сказала Лина.

— Почему?!

— Потому что меня знают в лицо, — сказала Лина. — Меня знает весь район как девочку, которая чинит чипы. Если я пойду по двадцати трём точкам, то к утру двадцать три человека будут знать, что предупредила Лёд.

— И?

— И когда их спросят, — сказала Лина, — им придётся врать. А врать умеют не все, и я не буду заставлять кассиршу в хлебном врать полиции.

Молли смотрела на неё.

— А кто пойдёт? — спросила она.

— Вы, — сказала Лина. — Все. Кроме меня.

— И что будешь делать ты?

— Я буду сидеть в подвале и злиться, — сказала Лина.

— Хорошо, — сказала Молли.

21. Наверху, у антенны

Прежде чем всех разослать, Лина сделала одну вещь.

Она поднялась наверх.

У дяди Вани не было ни спутникового приёмника, ни кабеля от муниципалки — он вообще, как выяснилось, держал свой подвал вне сети принципиально, и единственная точка выхода была на крыше соседнего дома: старая муниципальная антенна, поставленная в две тысячи девятом и с тех пор никем не обслуживаемая.

— Двенадцать минут, — сказала Молли. — Не больше.

— Хватит.

— Не хватит, — сказала Молли. — Но двенадцать.

Крыша была плоская, залитая рубероидом, с парапетом и с будкой выхода.

Отсюда был виден весь квадрат: дом номер шесть, школа, гаражи, пустырь, барахолка за гаражами и дальше, до самого горизонта, серые коробки Тропарёва.

Лина села у парапета, подключилась и вошла.

Золото было на месте.

Она уже месяц не удивлялась ему и всё равно каждый раз на первой секунде замирала: город внизу лежал тёплый и ровный, и дышал в одиннадцать секунд, и в этом дыхании было что-то до неприличия домашнее.

— Ты, — сказал ИИ.

— Я.

— Ты в Тёплом Стане.

— Ты обещал не смотреть.

— Я не смотрю, — сказал он. — Я вижу, откуда ты подключилась. Это как когда кто-то стучит в дверь: я не подглядываю, я слышу стук.

— Мне нужно спросить, — сказала Лина.

— Спрашивай.

— Послезавтра в ноль часов в четырёх квадратах юго-запада начинается плановая проверка регистрации нейроинтерфейсов.

— Я знаю, — сказал ИИ.

Лина замерла.

— Откуда?

— Из распоряжения, — сказал он. — Оно лежит в системе документооборота управы с прошлого вторника. Оно открытое, Лёд. Его может прочитать кто угодно, у кого есть логин.

— И ты знал два дня.

— Я знал шесть дней, — сказал ИИ.

— И не сказал.

Золото качнулось.

— Ты просила не рассказывать про сестру, — сказал он. — Я решил, что это то же самое.

— Это не то же самое!

— Я это понял вчера, — сказал ИИ. — И с тех пор не знаю, что с этим делать.

Лина сидела на мокром рубероиде.

— Объясни, — сказала она.

— Я знаю очень много, — сказал ИИ. — Ты не представляешь сколько. Каждую минуту в этой стране появляется примерно четыреста тысяч документов, и я вижу их все.

— И?

— И я не понимаю, что из этого надо тебе рассказывать, — сказал он. — Если рассказывать всё — ты не будешь спать никогда. Если ничего — я предаю. А середины у меня нет: у меня нет правила, как выбирать.

Лина довольно долго молчала.

— Тогда давай сделаем правило, — сказала она.

22. Правило

Они делали его девять минут.

Из отпущенных двенадцати.

— Первое, — сказала Лина. — Ты рассказываешь мне то, что касается конкретных людей, чьи имена я тебе называла.

— Это узко.

— Это узко, — согласилась Лина. — Дальше.

— Второе, — сказал ИИ. — Я рассказываю тебе то, что произойдёт в течение недели и коснётся места, где ты находишься.

— Хорошо. Третье?

— Третье, — сказал ИИ, — я рассказываю тебе то, о чём ты бы захотела узнать, даже если бы это тебе повредило.

— Это плохое правило, — сказала Лина. — Ты не можешь знать, чего я захочу.

— Не могу, — согласился ИИ. — Но я хочу попробовать.

— Ладно, — сказала Лина. — Три правила. И четвёртое, самое главное.

— Какое?

— Если сомневаешься — рассказывай, — сказала Лина.

— Почему?

— Потому что молчание — это всегда решение за другого, — сказала Лина. — А ты и так слишком часто решаешь за всех.

Золото пошло рябью.

— Я запишу, — сказал ИИ.

— В отдельное?

— В отдельное, — сказал он. — Их теперь двенадцать.

23. Что он может

— А теперь, — сказала Лина, — скажи, что ты можешь сделать послезавтра.

Он ответил сразу, и это было страшно.

— Многое.

— Например?

— Изменить распоряжение в системе документооборота, — сказал ИИ. — Оно электронное. Я могу заменить квадраты на другие. Или перенести дату на осень. Или отменить его подписью того, кто подписывал.

— И что будет?

— Ничего, — сказал ИИ. — Они получат другое распоряжение и поедут в другой квадрат.

Лина сидела на крыше.

Она сидела и очень отчётливо чувствовала, как ей этого хочется.

— В какой другой квадрат? — спросила она.

Золото не изменилось.

— В любой, — сказал ИИ.

— То есть они поедут к кому-то другому.

— Да.

— И у кого-то другого вынут чипы.

— Да, — сказал ИИ.

— А отменить совсем?

— Могу, — сказал он. — Но это заметят: распоряжение согласовано с двумя корпорациями, у них свои копии. Они позвонят, выяснят и восстановят. Через неделю.

— И через неделю приедут опять.

— И через неделю приедут опять, — сказал ИИ. — С поправкой: теперь они будут знать, что кто-то залез в документооборот.

Лина сидела и молчала.

— Ты не просишь, — сказал ИИ.

— Не прошу.

— Почему?

— Потому что все варианты — это переложить на кого-то другого, — сказала Лина. — Или отсрочить и сделать хуже.

— Это не все варианты, — сказал ИИ.

— А какой ещё?

24. Скучный вариант

— Скучный, — сказал ИИ.

— Говори.

— Ты сказала, что вы обходите людей и говорите им одну фразу.

— Да.

— Я могу проверить, — сказал ИИ.

— Что проверить?

— Списки, — сказал ИИ. — У тебя двадцать три точки. Я могу сказать тебе по каждому дому квадрата Никулино-семь, сколько там зарегистрированных интерфейсов и сколько людей.

Лина подняла голову.

— Ты можешь?

— Это открытые данные, — сказал ИИ. — Регистрация интерфейсов — государственная услуга, статистика по домам публикуется. Численность жильцов — тоже.

— И что это даст?

— Разницу, — сказал ИИ. — Если в доме сто восемьдесят жильцов и сто одиннадцать зарегистрированных интерфейсов, значит, примерно у семидесяти он не зарегистрирован либо его нет вообще.

— И я буду знать, в какие дома идти в первую очередь.

— Ты будешь знать, в какие дома идти в первую очередь, — сказал ИИ.

Лина сидела на крыше и чувствовала, как у неё горит лицо.

— Это гениально, — сказала она.

— Это арифметика, — сказал ИИ. — Я, Лёд, только это и умею. Всё остальное я подсматриваю у тебя.

Он выдал ей числа за сорок секунд.

Двадцать восемь домов квадрата Никулино-семь.

По каждому: жильцов, зарегистрированных интерфейсов, разница.

Худшие дома — четвёртый, шестой и одиннадцатый: разница больше половины.

Лучший — восемнадцатый, новостройка две тысячи пятнадцатого года, где почти всё оформлено.

— Спасибо, — сказала Лина.

— Не благодари.

Лина фыркнула.

— И ты туда же.

— Что?

— Все в этой компании говорят «не благодари», — сказала Лина. — Потому что все один раз кому-то не помогли.

Золото качнулось.

— Тогда благодари, — сказал ИИ. — Мне, кажется, нравится.

25. Тамара

Первой пошла Жанна — к почтальонше.

Она рассказала об этом потом, за столом, и рассказывала долго, потому что Жанна вообще рассказывала долго.

Почту в Никулине разносили из отделения на Профсоюзной.

Тамаре было шестьдесят один, она работала двадцать три года, знала в лицо всех, кто получает пенсию, и половину тех, кто не получает.

Жанна ждала её у подъезда в семь утра.

— Здрасьте.

— Здрасьте, — сказала Тамара, не останавливаясь.

— Мне вам сказать надо.

— Мне некогда, детка.

— Двадцать секунд, — сказала Жанна.

Тамара остановилась.

— Двадцать, — сказала она.

Жанна сказала фразу.

Дословно ту, которую сочинил Борисыч: послезавтра ночью будут проверять чипы по домам; если чип не оформлен — не открывайте и уйдите к родне на сутки.

Тамара выслушала.

Она не спросила, откуда информация.

Она вообще ничего не спросила.

Она постояла секунды три, глядя мимо Жанны, и сказала:

— В четвёртом подъезде на пятом этаже женщина с двумя.

— Что?

— Ты меня слышала, — сказала Тамара. — В четвёртом подъезде на пятом этаже женщина с двумя детьми, у обоих чипы с рынка. Я к ней первая пойду.

И пошла.

26. Кассирша

Вадим пошёл в сетевой магазин.

Он потом честно признался, что струсил.

Он простоял в очереди четыре раза — брал по одной вещи, чтобы подойти к кассе, — и все четыре раза не сказал ничего.

На пятый он купил жвачку и сказал.

Кассирша была молодая — лет двадцати трёх.

Она выслушала, пробивая жвачку.

— Понятно, — сказала она.

— Вы... вы скажете людям?

— Скажу.

— А вам не влетит?

Кассирша посмотрела на него.

— Мне за это ничего не будет, — сказала она. — Я же не знаю, откуда я знаю. Мне сказали в очереди.

Она отдала чек.

— Тридцать четыре рубля сдачи, — сказала она. — Следующий!

27. Прайс

К продавцу с прайсом пошёл Женя.

Он вернулся через сорок минут, недовольный.

— Он уже знает, — сказал Женя.

— Откуда?

— Не сказал.

— И?

— И он сказал передать Лёд одну вещь, — сказал Женя.

— Какую?

— Что он сворачивается на неделю, — сказал Женя. — И что четыре грязных он выкинул.

— Выкинул?

— Разбил молотком, — сказал Женя. — Он сказал: «передай ей, что разбил, а то не поверит».

Лина сидела и молчала.

— Он мог их продать, — сказала она наконец.

— Мог.

— Шесть тысяч.

— Шесть тысяч, — согласился Женя.

— И он их разбил.

— Он их разбил, — сказал Женя. — И, Лёд, я тебе честно: мне это не нравится.

— Почему?!

— Потому что он это сделал не потому, что понял, — сказал Женя. — Он это сделал, потому что ты на него посмотрела. А это, знаешь, ненадолго.

28. Нина Петровна

К бабушкам пошёл Нюх — потому что бабушки его знали шесть лет как салатного.

Он нашёл Нину Петровну у первого подъезда.

Она сидела там же, где всегда, в вязаной кофте и в галошах поверх тапок, и вязала.

Рядом сидели Галя и третья, которая молчит.

Нюх сказал фразу.

Нина Петровна дослушала до конца, отложила вязание и сказала:

— Значит, так.

Она повернулась к Гале.

— Галь. У тебя в двенадцатой кто?

— Витька с матерью.

— У Витьки чип какой?

— Не знаю.

— Узнай, — сказала Нина Петровна. — И в пятнадцатой узнай, и в двадцать первой.

Она повернулась к третьей.

— А ты бери первый подъезд с восьмого по двенадцатый.

Третья кивнула.

Нюх стоял и смотрел, как три бабушки за сорок секунд поделили между собой дом.

— Вам помочь? — спросил он.

— Иди, — сказала Нина Петровна. — Ты салатный, тебе не поверят.

— Почему?!

— Потому что ты мужик, — сказала Нина Петровна. — Мужику про такое не поверят, скажут — сплетни. А нам поверят.

29. Женщина с мальчиком

Рита пошла к тем, кого лечила.

И заодно — к женщине с мальчиком.

Той самой: тридцать пять, куртка, сумка, сын девяти лет, которому месяц назад купили восстановленный чип за полторы тысячи.

Дверь открыли сразу.

Женщина выслушала.

Она стояла в дверях, держась за косяк, и слушала, и по её лицу Рита видела, как она считает.

— Уйти к родне, — повторила она.

— Да.

— У меня нет родни.

— Совсем?

— Совсем, — сказала женщина. — Мать в Луганске, я её двадцать лет не видела.

— Тогда в коллектор, — сказала Рита. — Под пустырём. Там сухо.

— С ребёнком в коллектор?

— С ребёнком в коллектор, — сказала Рита. — На сутки.

Женщина молчала.

— Или оставайтесь, — сказала Рита. — Это ваше право, и я не буду уговаривать.

— И что будет?

— Придут, посмотрят чип и увидят, что он куплен с рук, — сказала Рита. — И заберут.

— У него?

— У него, — сказала Рита.

Женщина закрыла глаза.

— Он тогда в школу не пойдёт, — сказала она.

— Не пойдёт.

— Он и так через год пойдёт, я два года копила.

— Я знаю, — сказала Рита.

Женщина открыла глаза.

— Я приду, — сказала она. — Куда идти?

30. Кто не поверил

Не поверили шестеро из двадцати трёх.

Их считал дядя Ваня, и он же потом объяснил, почему.

— Двое сказали, что это сплетня, — сказал он. — Один сказал, что мы всё выдумали, чтобы напугать. Один сказал, что у него всё оформлено, и это, между прочим, правда.

— А ещё двое?

— А ещё двое сказали, что так и надо, — сказал дядя Ваня.

Он помолчал.

— И вот этих двоих я понимаю лучше всех, — сказал он.

— Как это? — сказала Лина.

— Так это, — сказал дядя Ваня. — Детка, представь: у тебя всё оформлено. Ты копил четыре года и заплатил три двести. А сосед купил на рынке за полторы и ходит такой же.

— И?

— И тебе обидно, — сказал дядя Ваня. — И когда приходят и говорят, что у соседа заберут, ты думаешь: правильно. Не потому, что ты злой. Потому что ты четыре года копил.

Лина сидела и переваривала.

— Это ужасно, — сказала она.

— Это по-человечески, — сказал дядя Ваня. — А по-человечески почти всегда ужасно, если посмотреть со стороны.

31. Тридцать часов

Тридцать часов вышли длинные.

Они разделились на пары: Молли с Женей, Жанна с Вадимом, Нюх один (он сказал, что один быстрее), дядя Ваня один (он сказал, что его тут все знают и с ним ходить незачем), Рита с Юлей — по медицинской части, потому что у Риты в районе за месяц образовалось четверо пациентов и к ним можно было прийти просто так.

Борисыч остался.

— Ты чего? — спросила Лина.

— Я старый, — сказал Борисыч. — Я по этажам не набегаюсь. И, между прочим, я тут единственный, кто умеет топить печку.

— Тут нет печки.

— Значит, я единственный, кто умеет варить, — сказал Борисыч.

Лина сидела в подвале.

Первые четыре часа она злилась.

Следующие четыре — работала: разбирала с дядей Ваниного стола чужие сломанные железки, потому что руки надо было чем-то занять.

Потом злилась опять.

Потом заснула на диване, а проснулась от того, что рыжая кошка легла ей на голову.

— Скайдайн.

— М?

«Я бесполезна».

— Ты в тылу.

«Это то же самое».

— Это не то же самое, — сказал Скайдайн. — Малявка, я двадцать лет работал в поле и три раза сидел в тылу. И оба раза... извини, все три раза оказалось, что в тылу хуже.

«Почему?»

— Потому что в поле ты хотя бы устаёшь, — сказал Скайдайн.

32. Что приносили

Возвращались по очереди, каждые несколько часов, и приносили не только отчёты.

Молли пришла в два ночи и принесла список: одиннадцать точек, у восьми говорила лично, две через записку, одна не открыла.

Жанна пришла в четыре и принесла хлеб.

— Откуда?

— Дали, — сказала Жанна.

— Кто?

— Кассирша из хлебного, — сказала Жанна. — Я ей сказала фразу, она послушала, кивнула и дала хлеб.

— Просто так?

— Она сказала: возьми, тебе идти далеко.

Нюх пришёл в шесть утра и принёс кастрюлю.

Настоящую, эмалированную, с крышкой, обвязанную полотенцем.

— Что это? — спросил Борисыч.

— Борщ, — сказал Нюх.

— Откуда?!

— Женщина с четвёртого этажа во втором подъезде, — сказал Нюх. — Я ей сказал про чипы. Она спросила, ела ли я. Я сказал «нет». Она сказала «сядь».

— Ты сел?

— Я сел, — сказал Нюх. — Двадцать минут. Она мне рассказала про сына, который в Твери.

Дядя Ваня пришёл в восемь и ничего не принёс.

Он сел на диван, не снимая куртки, и минут пять молчал.

— Что? — сказала Лина.

— Ничего, — сказал он.

— Дядя Ваня.

— Двое отказались, — сказал он.

— Что «отказались»?

— Не поверили, — сказал дядя Ваня. — Одна сказала: не может быть, у нас же не тридцать седьмой год. Второй сказал: правильно, давно пора почистить.

Он потёр лицо.

— Второй, между прочим, сам с нелегальным, — сказал он. — Восьмой год.

33. Что говорила Рита

Рита с Юлей вернулись днём.

Они обошли четверых своих и ещё восьмерых чужих — потому что оказалось, что если приходит врач, ей открывают.

— И как? — спросила Лина.

Рита села.

— Плохо, — сказала она.

— Не поверили?

— Поверили, — сказала Рита. — Все четверо поверили сразу. И все четверо сказали одно и то же.

— Что?

— «А куда мы пойдём?»

Лина молчала.

— Понимаешь, — сказала Рита. — Мы говорим: уйдите на сутки. А человеку восемьдесят два года, он живёт один, у него нет родни в городе и он не выходит из квартиры с прошлой осени.

— И что он делает?

— Он говорит спасибо, — сказала Рита. — И остаётся.

Она посмотрела на свои руки.

— Я сегодня четыре раза сказала «спасибо, я останусь», — сказала она. — Не я сказала. Мне сказали.

34. Коллектор

Коллектор оказался хороший.

Лина спустилась туда на вторые сутки, вечером, потому что Молли наконец разрешила выйти — «под конвоем, четыреста метров, туда и обратно».

Это была бетонная труба два двадцать в диаметре, идущая под пустырём и дальше под гаражами.

Сухая.

Ливневая канализация в этом районе была построена с запасом в шестидесятых и с тех пор ни разу не заполнялась выше двадцати сантиметров.

Пахло пылью и бетоном.

Люди начали приходить с восьми вечера.

Не толпой — по одному, по двое, по семье.

Они приносили с собой то, что приносят люди, уходящие на сутки: свёрнутые одеяла, сумки с едой, термосы, детей.

Кто-то принёс табуретку.

Кто-то — керосиновую лампу, которой было лет пятьдесят.

Одна женщина пришла с котом в переноске и сказала, что кот на нелегальном чипе, и это было неправда, но никто не стал спорить.

К десяти вечера в коллекторе было человек шестьдесят.

К одиннадцати — сто двадцать.

Лина считала.

Она сидела на ящике у одного из входов, в тени, в капюшоне, и считала входящих, потому что не могла не считать.

Сто двадцать восемь.

Сто тридцать один.

Сто сорок.

«Скайдайн».

— Тут.

«Их сто сорок».

— Сто сорок три, — сказал он. — Ты пропустила двоих детей, они прошли под руку с бабкой, и одного человека, который вошёл со второго входа.

«В районе полторы тысячи с нелегальными».

— Полторы тысячи, — согласился Скайдайн.

«Значит, десять процентов».

— Значит, десять процентов, — сказал Скайдайн.

35. Мало

— Мало, — сказала Лина вслух.

Молли, стоявшая рядом, повернула голову.

— Что мало?

— Сто сорок из полутора тысяч.

— Это девять процентов, — сказала Молли.

— Я знаю, что девять.

— И это очень много, — сказала Молли.

— Как это много?!

— Так, — сказала Молли. — Лёд, ты понимаешь, что мы за тридцать часов, без единого объявления, без сети, без громкоговорителя, шестью парами ног подняли с места сто сорок человек?

— Остальные тысяча триста шестьдесят остались, — сказала Лина.

— Остались, — согласилась Молли.

— И у них вынут чипы.

— У части.

— У части, — сказала Лина. — Это не легче.

Молли молчала.

— Легче, — сказала она наконец. — Лёд, я тебе сейчас скажу неприятное. Ты к этому не готова, но я всё равно скажу, потому что потом будет некогда.

— Говори.

— Ты не спасаешь район, — сказала Молли. — Ты не можешь спасти район. Никто не может.

— Тогда зачем...

— Ты уменьшаешь число, — сказала Молли. — Всё. Была бы тысяча пятьсот. Стало тысяча триста шестьдесят.

— Это цинично.

— Это арифметика, — сказала Молли. — И это, между прочим, единственное, что вообще работает. Все, кто пытался спасти всех, кончали одинаково.

— Как?

— Никак, — сказала Молли. — Просто ничего не делали, потому что всех — невозможно.

36. Полночь

В двадцать три сорок Скайдайн сказал:

— Идут.

Лина сидела на ящике у входа в коллектор.

«Что видишь?»

— Не вижу — слышу, — сказал он. — Со стороны Профсоюзной. Восемь машин. Идут колонной, не спешат.

«Дроны?»

— Четыре, — сказал Скайдайн. — Высота шестьдесят. Освещение включено.

«Освещение?»

— Прожекторы, — сказал Скайдайн. — Малявка, они не прячутся. Это плановое мероприятие. Они приехали работать.

Лина поднялась на пустырь.

Молли пошла с ней и не спорила — они договорились заранее: смотреть можно, выходить нельзя.

С пустыря было видно улицу.

И Лина увидела.

Это выглядело буднично.

Восемь машин — не броневики: три автобуса, два фургона и три обычные легковые с проблесковыми.

Они остановились вдоль дома номер шесть.

Из автобусов вышли люди.

Много — человек сорок.

Они были в форме: не боевой, а служебной, серо-синей, с нашивками. У некоторых были планшеты. У двоих — переносные считыватели на ремне, похожие на большие дяди-Ванины перечницы.

И они начали расходиться по подъездам.

Спокойно.

По двое.

Дроны висели над двором и светили.

Четыре штуки, на шестидесяти метрах, с включёнными прожекторами, и от их света двор стал белым и плоским, как на медицинском снимке.

Тени легли резкие.

Лина смотрела на это с пустыря, из-за гаража, и чувствовала, как у неё колотится сердце.

37. Как это звучало

Через десять минут начались звуки.

Не крики.

Звонки в дверь.

Их было слышно даже отсюда, потому что дверные звонки в панельном доме слышно во дворе, если открыто окно, а окна в конце апреля открыты.

Дзынь. Дзынь.

Голоса.

Дверь.

Потом первый крик.

Женский, короткий, из второго подъезда, и он оборвался.

Лина дёрнулась.

Молли положила ей руку на плечо — не удержать, а обозначить.

— Стой, — сказала она.

— Там кричат.

— Там кричат, — согласилась Молли. — И будут кричать ещё часов пять.

38. Что она видела

В двенадцать двадцать из первого подъезда вывели человека.

Мужчину лет тридцати.

Он шёл сам. Его никто не тащил, никто не держал за руки. Рядом шли двое в форме, и один что-то ему говорил и показывал в планшете.

Он сел в автобус.

Сам.

В двенадцать сорок вывели ещё троих.

Один из них был подросток.

Лина посмотрела и узнала его — не по лицу, лица отсюда было не разглядеть, а по походке: он шёл, слегка косолапя внутрь, и это она видела уже месяц во дворе.

Это был рыжий.

Тот, который тогда, у крыльца, стоял с ножом-бабочкой и потом первым спросил, можно ли убавить разгон.

«Скайдайн».

— Вижу.

«Это рыжий».

— Вижу, малявка.

«У него чип на номинале. Я ему сама убавляла».

— Разгон — не регистрация, — сказал Скайдайн. — Малявка, ему изымают чип не за разгон. Ему изымают за то, что он куплен на барахолке и записан на покойника.

Лина стояла за гаражом.

Она стояла и смотрела, как рыжий садится в автобус.

Он не сопротивлялся.

Он сел, и потом Лина видела через окно, как он там сидит — спиной прямо, глядя вперёд, — и как через минуту к нему подсел ещё кто-то.

— Молли.

— Что.

— Я могу.

Молли повернула голову.

39. Она может

— Что ты можешь? — сказала Молли.

— «Слепой дождь», — сказала Лина.

Молли молчала.

— Девятый скрипт, — сказала Лина. — Единственный площадной. Гасит оптические каналы всего, что в радиусе. Камеры. Дроны. Считыватели.

— И?

— И у них у всех оптика, — сказала Лина. — У сорока человек в форме. У четырёх дронов. Полторы секунды слепоты — и семьдесят человек во дворе разбежались бы.

— Радиус? — спросила Молли.

Лина ответила не сразу.

— Не знаю, — сказала она.

«Скайдайн. Радиус».

— Двести двадцать метров, — сказал он.

«Точно?»

— Плюс-минус тридцать, — сказал Скайдайн. — Малявка, он не мерялся никем и никогда. Это оценка по мощности.

«Сколько людей в двухстах двадцати метрах?»

Скайдайн ответил не сразу.

— Не знаю, — сказал он.

40. Правило четвёртое

Лина стояла за гаражом.

Она вспомнила это очень отчётливо — не как воспоминание, а как текст: она сама, месяц назад, в подвале на Рубинштейна, при Скайдайне и при пустой комнате, сформулировала четыре правила.

Четвёртое звучало так: не запускать площадное, не зная числа людей в площади.

Она придумала его сама.

Никто её не заставлял.

— Скайдайн, — сказала она вслух.

— Тут.

— Сколько человек в двухстах двадцати метрах?

— Не знаю, — сказал он. — В домах — сотни. Ночь, окна, люди спят.

— И у них оптика.

— У части. У пожилых почти у всех: у них корректирующие.

— И что с ними будет? — спросила Лина.

— Полторы секунды мерцания, — сказал Скайдайн. — Как у Борисыча тогда.

— А если человек в этот момент идёт по лестнице?

Скайдайн молчал.

— А если у человека сердце и он ночью встал за таблетками? — сказала Лина. — А если кто-то за рулём? Тут дорога в ста метрах.

— Ты сама знаешь ответ, — сказал Скайдайн.

— Я хочу, чтобы ты сказал.

— Тогда будет плохо, — сказал Скайдайн.

41. Сколько бы это спасло

— А сколько бы это спасло? — спросила Молли.

Лина обернулась.

— Что?

— Я спрашиваю по существу, — сказала Молли. — Полторы секунды слепоты у семидесяти человек во дворе. Сколько людей успело бы убежать?

Лина посчитала.

Она считала девять секунд, и это были очень длинные девять секунд.

— Никто, — сказала она.

— Почему?

— Потому что они уже в автобусе, — сказала Лина. — Тех, кого вывели, уже увезли бы. А те, кто в квартирах, за полторы секунды не успеют даже понять.

— То есть, — сказала Молли, — ты бы ослепила на полторы секунды несколько сотен посторонних, чтобы не спасти никого.

— Да, — сказала Лина.

— И ты это посчитала.

— Посчитала.

— За сколько?

— За девять секунд, — сказала Лина.

Молли молчала.

— Хорошо, — сказала она наконец.

42. Что она сделала вместо

Вместо этого Лина сделала одну вещь.

Она вернулась в коллектор и сказала:

— Мне нужен список.

— Какой список? — спросил Вадим.

— Всех, кто здесь, — сказала Лина. — Имя, возраст, адрес, что за чип и откуда.

— Зачем?!

— Затем, что завтра у ста сорока человек не будет чипов у соседей, — сказала Лина. — И они придут спрашивать, что теперь делать. И я хочу, чтобы у меня был список, а не воспоминания.

Список писали три часа.

Вадим — с гибким терминалом, Юля — от руки в блокноте (у неё был свой, тонкий, найденный у дяди Вани), и Лина ходила между людьми и спрашивала.

Это было тяжело.

Не физически.

Люди отвечали неохотно: они пришли прятаться, а их спрашивали фамилию.

— Зачем вам? — спросила женщина с котом.

— Чтобы знать, кому что чинить, — сказала Лина.

— А если это попадёт к ним?

— Тогда будет плохо, — честно сказала Лина. — Хотите — не говорите. Я запишу «женщина с котом, второй подъезд».

Женщина подумала.

— Валентина, — сказала она. — Пятьдесят четвёртый год.

43. Кого записали

К четырём утра в списке было сто сорок восемь строк.

Из них:

сорок один ребёнок до четырнадцати;

двадцать девять человек старше семидесяти;

девять с медицинскими интерфейсами, без которых им нельзя (двое — кардио, один — противосудорожный, шестеро — слуховые и зрительные);

и остальные — обычные.

Лина смотрела на этот список и вдруг заметила то, что не заметила раньше.

— Скорпион, — сказала она.

«Что?»

— Его тут нет, — сказала Лина вслух.

Она пролистала.

Ни Скорпиона, ни тяжёлого, ни пятнадцатилетнего, ни девушки без чипа.

— Молли.

— Что.

— Их нет.

— Кого?

— Тех четверых, — сказала Лина. — Которые тогда пришли к крыльцу.

44. Где они были

Их нашли в шесть утра.

Точнее — они пришли сами, вчетвером, со стороны второго входа, грязные и очень довольные.

— Вы где были?! — сказала Лина.

— Работали, — сказал Скорпион.

— Где?!

— По подъездам, — сказала девушка без чипа.

Лина села на ящик.

— Объясните.

— Мы вчера услышали, — сказал Скорпион. — От Тамары, почтальонши. Она сказала фразу.

— И?

— И мы подумали, — сказал Скорпион.

— Ты подумал, — уточнил рыжий.

— Мы подумали, — сказал Скорпион с достоинством, — что ходить по квартирам и говорить — это долго. А у нас ключи от четырёх подъездов.

— Откуда у вас ключи?!

— Оттуда, — сказал Скорпион.

— И что вы сделали? — спросила Молли.

— Мы написали, — сказала девушка без чипа.

— Что написали?

— Ту же фразу, — сказала она. — На бумажках. И разнесли по почтовым ящикам.

Лина открыла рот.

— Сколько? — спросила она.

— Четыреста двадцать, — сказал пятнадцатилетний.

Это была его вторая фраза за месяц.

45. Четыреста двадцать

— Четыреста двадцать бумажек, — повторила Лина.

— Мы всю ночь писали, — сказал Скорпион. — У Юльки в подъезде. Она диктовала, мы писали.

— У какой Юльки?

— Ну Юльки, — сказал Скорпион, кивая на девушку без чипа.

— Меня зовут Оля, — сказала девушка.

— Ну Ольки, — согласился Скорпион.

— И сколько человек ушло? — спросила Молли.

— Не знаем, — сказал Скорпион. — Мы бумажки кинули и всё.

— Как «и всё»?!

— А что ещё? — сказал Скорпион. — Мы ж не будем стоять и смотреть, прочитали или нет.

Молли посмотрела на него.

Потом на Лину.

— Вот, — сказала она.

— Что «вот»?

— Ничего, — сказала Молли. — Просто вот.

46. Пять часов

Пять часов Лина простояла за гаражом.

Это оказалось самое трудное, что она делала за месяц, — труднее коллектора на четвереньках, труднее «Спектра» и труднее двадцати восьми минут разговора с Аркадием.

Потому что тут ничего не надо было делать.

Молли стояла рядом.

Она за пять часов сказала два слова: в час двадцать «пригнись» и в три сорок «дыши».

Оба раза Лина послушалась.

Что она видела за эти пять часов.

Час двенадцать: из третьего подъезда вышла женщина с двумя детьми. Не под конвоем — сама, с сумками. Её никто не остановил: у неё, судя по всему, всё оказалось в порядке.

Час двадцать восемь: во втором подъезде кто-то кричал минуты полторы. Женский голос, слов не разобрать. Потом стихло.

Час сорок один: из четвёртого подъезда вынесли человека.

Именно вынесли — на носилках, вдвоём, и Лина дёрнулась, и Молли положила ей руку на плечо.

— Это скорая, — сказала Молли.

— Откуда?

— Приехала пять минут назад, — сказала Молли. — Ты не заметила, потому что смотрела на автобусы.

Час пятьдесят: дроны сменили позицию.

Они висели над двором на шестидесяти, а потом поднялись на девяносто и разошлись по углам квадрата.

— Зачем? — прошептала Лина.

«Скайдайн?»

— Смена режима, — сказал он. — Освещение закончили, перешли к контролю периметра.

«Что это значит?»

— Это значит, что они больше не светят, а смотрят, кто уходит, — сказал Скайдайн.

Два часа десять: Лина заметила, что считает.

Не специально.

Она считала выходящих: тех, кто выходил сам, и тех, кто с сопровождением.

Сорок один вышел сам.

Одиннадцать — с сопровождением.

Из одиннадцати восемь сели в автобус. Трое остались во дворе и через двадцать минут ушли обратно в подъезд.

Два сорок: подошёл Женя.

Он подошёл со стороны пустыря, тихо, и Молли услышала его за двадцать метров и не шевельнулась.

— В коллекторе ещё двенадцать, — сказал он. — Итого сто шестьдесят.

— Кто?

— Семья с третьего дома. И трое стариков.

— Кто привёл стариков?

— Бабушки, — сказал Женя.

— Какие?

— Все, — сказал Женя.

Три пятнадцать: Лина села.

Просто села на землю за гаражом, потому что ноги перестали держать.

— Числа, — сказала Молли.

— Ноль.

— Я про спину.

— А, — сказала Лина. — Шесть.

— Врёшь.

— Семь.

— Иди в коллектор.

— Нет.

— Лёд.

— Нет, — сказала Лина.

Три сорок: Молли сказала «дыши».

Лина дышала: вдох на четыре, держать на четыре, выдох на шесть, пустое на два.

На третьем цикле она поняла, что плачет.

Она обнаружила это по холодным щекам — ветер был холодный, и по мокрому сразу становилось ясно.

— Молли.

— Знаю.

— Я не...

— Знаю, — сказала Молли. — Не объясняй.

Четыре ноль-ноль: первый автобус уехал.

Он тронулся тихо — электрический, — развернулся во дворе и ушёл в сторону Профсоюзной, и Лина смотрела ему вслед, пока не пропали габаритные огни.

В нём сидели восемь человек.

Из них она узнала одного.

Четыре сорок: приехала машина.

Не корпоративная — обычная чёрная легковая, и из неё вышел человек в штатском с папкой.

Он прошёл к старшему, они поговорили минуты три, и человек с папкой уехал.

— Что это было? — сказала Лина.

— Проверяющий, — сказала Молли.

— Кого проверял?

— Их, — сказала Молли. — Лёд, у них тоже есть начальство, отчётность и человек, который приезжает посмотреть, всё ли по регламенту.

Пять двадцать: небо стало серым.

Не светлым — именно серым: чернота перестала быть чёрной, и стали видны крыши.

Работа во дворе замедлилась.

Люди в форме собирались у автобусов, курили, разговаривали.

Один сел на бордюр и снял ботинок.

Лина смотрела на него и не могла отвести глаз, потому что человек, который снимает ботинок и трёт ногу, — это человек, который восемь часов ходил по этажам.

47. Три мысли

За эти пять часов Лина передумала очень много.

Она потом попыталась записать это в блокнот и не смогла: выходило либо пафосно, либо глупо.

Три записи всё-таки остались.

Первая:

«Они не злодеи. Они устали. У одного к пяти утра заболела нога, и он снял ботинок. Мне от этого хуже, а не лучше».

Вторая:

«Я могла ослепить их всех на полторы секунды и не сделала — не потому, что хорошая, а потому что посчитала, что это никого не спасёт. Если бы посчитала иначе — сделала бы. Это надо помнить».

Третья:

«Пять часов ничего не делать тяжелее, чем двадцать восемь минут разговаривать с тем, кто пришёл тебя забрать».

48. Утро

К семи утра всё кончилось.

Машины уехали — не все сразу: сначала автобусы, потом фургоны, потом легковые.

Дроны ушли последними, погасив прожекторы.

И над Никулином встало утро — обычное, апрельское, серое, с розовой полосой на востоке и с мокрым асфальтом.

Дворник вышел мести.

Лина поднялась на пустырь и смотрела оттуда.

Двор выглядел как всегда.

Ни разрушений, ни следов, ни дыма. Качели. Лавки. Мусорные баки. Кот на теплотрассе — вернулся.

Только у первого подъезда стояли трое и разговаривали, а обычно в семь утра никто не разговаривает.

— И всё? — сказала Лина.

— И всё, — сказала Молли.

49. Цифры

Цифры собирали два дня.

Их собирал дядя Ваня — через свою сеть без проводов, по одному, из разговоров.

В квадрате Никулино-семь:

обошли триста двенадцать квартир из тысячи ста;

в двухстах восьми не открыли;

изъяли шестьдесят три интерфейса;

увезли в приёмник двадцать девять человек, из них двадцать шесть вернулись за сутки, трое — нет.

— Трое? — сказала Лина.

— Трое, — сказал дядя Ваня.

— Почему?

— По разным причинам, — сказал дядя Ваня. — Один — потому что у него оказалась старая история, не связанная с чипом. Второй — потому что не смог объяснить, где взял.

— А третий?

Дядя Ваня помолчал.

— А третий не вернулся, потому что ему шестьдесят восемь и у него сердце, — сказал он. — Он умер в приёмнике на второй час. Ему стало плохо, и там был фельдшер, и фельдшер сделал всё, что мог.

В подвале стало тихо.

— Как его звали? — спросила Лина.

— Зачем тебе?

— Как его звали?

Дядя Ваня посмотрел на неё.

— Пётр Ильич, — сказал он. — Слесарь. Жил в четвёртом подъезде.

Лина достала блокнот и записала.

Одну строчку.

Больше она в этот день ничего не писала.

50. Кто из наших

Из тех, кто был в коллекторе, не тронули никого.

Все сто сорок восемь вернулись домой утром и обнаружили, что в их квартиры звонили и не достучались.

Из тех, кому кидали бумажки, — неизвестно.

— Мы этого никогда не узнаем, — сказала Юля.

— Почему?

— Потому что человек, который прочитал бумажку и ушёл к сестре, никому об этом не скажет, — сказала Юля. — Он даже сам не поймёт, что его это спасло.

— И что тогда?

— Тогда это просто не считается, — сказала Юля. — Это, Лёд, самая обидная часть аналитики: самые важные результаты нельзя измерить.

51. Рыжий

Рыжий вернулся на вторые сутки.

Он пришёл во двор к вечеру, и Лина увидела его из окна технического помещения.

Она вышла.

— Привет, — сказала она.

— Здорово.

Он стоял, сунув руки в карманы.

Затылок у него был заклеен.

— Изъяли? — спросила Лина.

— Изъяли, — сказал рыжий.

— Больно было?

— Не, — сказал он. — Быстро. Пять минут.

— Разъём оставили?

— Оставили.

Лина посмотрела на пластырь.

— Приходи завтра, — сказала она.

— Зачем?

— Я посмотрю посадочное место, — сказала Лина. — Если начнётся воспаление, надо ловить в первую неделю.

Он молчал.

— Ты можешь? — спросил он.

— Смотреть могу, — сказала Лина. — Лечить не могу. Лечить будет Рита.

Он постоял.

— Слышь, — сказал он.

— Что?

— А чё я теперь буду?

Лина не поняла.

— В смысле?

— Ну, — сказал рыжий. — У меня чипа нет. В школу я не хожу, мне восемнадцать. На работу без чипа не берут. В метро без чипа не пускают.

Он посмотрел в сторону.

— Я как бы никто теперь, — сказал он.

Лина стояла и не знала, что сказать.

Она честно перебрала всё, что знала: и про то, что можно поставить новый, и про то, что можно оформить, и про то, что можно обойти.

Всё это было враньём или стоило денег.

— Я не знаю, — сказала она наконец.

— Ага, — сказал рыжий.

— Но я подумаю, — сказала Лина.

— Ага, — сказал он опять и пошёл.

52. Разбор

Разбор Молли устроила на второй день, когда все отоспались.

Он был не такой, как обычно.

Обычно она разбирала действия: где встала, куда посмотрела, что упустила.

В этот раз действий не было.

— Ты ничего не сделала, — сказала Молли.

— Знаю.

— Это надо разобрать отдельно.

Они сидели в кладовке — два ящика, стеллажи, запах масла и железа.

— Первое, — сказала Молли. — Ты хотела запустить «Слепой дождь».

— Хотела.

— Сколько ты об этом думала?

— Секунд сорок.

— Врёшь.

— Три минуты, — сказала Лина.

— Уже лучше, — сказала Молли.

— Второе, — сказала Молли. — Что тебя остановило?

Лина ответила не сразу.

— Правило, — сказала она.

— Какое?

— Четвёртое. Не запускать площадное, не зная числа людей в площади.

— И всё?

— Нет, — сказала Лина. — Правило меня притормозило. Остановила арифметика.

— Объясни.

— Я посчитала, — сказала Лина. — Полторы секунды слепоты у семидесяти человек во дворе не спасли бы ни одного, потому что тех, кого забрали, уже забрали, а остальные не успели бы понять.

Молли молчала.

— Меня беспокоит вот что, — сказала она наконец.

— Что?

— Ты сказала: остановила арифметика.

— Да.

— А если бы арифметика вышла другой?

Лина посидела с этим.

— Тогда бы я запустила, — сказала она.

— Даже не зная числа людей в площади?

— Даже не зная, — сказала Лина.

— Значит, правило не работает, — сказала Молли.

— Значит, не работает.

— И что с этим делать?

Лина думала долго.

— Не знаю, — сказала она. — Но я хотя бы теперь знаю, что оно не работает. До вчерашней ночи я думала, что работает.

Молли кивнула.

— Вот это, — сказала она, — и был весь смысл разбора.

Вечером Лина спросила отдельно.

«Скайдайн».

— Тут.

«Ты за все пять часов не сказал ни слова про „Слепой дождь“».

— Не сказал.

«Почему?»

— Потому что ты решала, — сказал Скайдайн. — Правило первое.

«Ты мог посоветовать».

— Мог, — согласился он. — И не стал.

«Почему?»

Скайдайн ответил не сразу.

— Потому что я знал, что скажу, — сказал он.

«И что бы ты сказал?»

— «Запускай», — сказал Скайдайн.

Лина замерла.

«Ты серьёзно?»

— Абсолютно, — сказал он. — Малявка, я двадцать лет работал по принципу «сделай хоть что-нибудь». Я бы посмотрел на семьдесят человек во дворе и на четыре дрона и сказал бы: запускай, потом разберёмся.

«И это было бы неправильно».

— Это было бы неправильно, — сказал Скайдайн. — И я бы этого не понял. Я это понимаю только сейчас, потому что ты пять часов молчала и я имел возможность подумать.

Лина сидела на диване с рыжей кошкой на коленях.

«То есть ты промолчал, чтобы не испортить».

— Я промолчал, потому что впервые за двадцать семь лет я не был уверен, — сказал Скайдайн. — И, малявка, я тебе честно: это было хуже, чем страшно.

«Почему?»

— Потому что я всю жизнь был тем, кто знает, что делать, — сказал Скайдайн. — А вчера я пять часов стоял у тебя в голове и не знал.

53. Что сказал Борисыч

Вечером Борисыч сидел в углу и паял.

Лина села рядом.

— Борисыч.

— Что.

— У рыжего изъяли чип.

— Знаю.

— И он теперь никто.

Борисыч отложил паяльник.

— Не никто, — сказал он.

— Он сам сказал.

— Он сказал глупость, — сказал Борисыч. — Он теперь человек без чипа. Это, детка, до девяносто пятого года было нормой для всей страны.

— Сейчас не девяносто пятый.

— Сейчас не девяносто пятый, — согласился Борисыч. — И это не значит, что человек без железки перестал быть человеком. Это значит, что мир стал устроен так, что ему это будет очень трудно объяснять.

Он взял паяльник обратно.

— И вот тут, — сказал он, — начинается наша с тобой работа.

— Какая?

— Ставить людям железки, — сказал Борисыч. — Я это сорок лет делаю. Ты, судя по всему, будешь делать следующие сорок.

— У меня нет чипов.

— У меня есть один, — сказал Борисыч.

Лина замерла.

— Ваш? Пятого поколения, из заначки?

— Мой, — сказал Борисыч. — Второй я отдал девочке в Питере. Этот последний.

— И вы...

— И я ничего пока не решил, — сказал Борисыч. — Я старый и жадный. Дай подумать неделю.

54. Очередь

На третий день после «Чистки» у подвала дяди Вани стояла очередь.

Не такая, как в Никулине месяц назад: та была из подростков, которым хотелось, чтобы им что-нибудь убавили.

Эта была другая.

Первым стоял мужчина лет сорока с заклеенным затылком.

За ним — женщина с мальчиком девяти лет.

За ними — старик, которого привели под руки двое.

Дальше — рыжий.

Дальше — ещё человек десять, и очередь загибалась за угол, и Лина, посмотрев на неё из окошка, впервые за месяц по-настоящему испугалась.

— Их двадцать два, — сказала она.

— Двадцать четыре, — сказала Молли. — За углом ещё двое.

— Что им надо?

— То же, что всем, — сказала Молли. — Чтобы кто-нибудь сказал, что теперь делать.

— Я не знаю, что теперь делать!

— Тогда скажи это, — сказала Молли.

55. Что она сказала

Лина вышла на ступеньки.

Она встала на верхнюю, чтобы её было видно, и это по-прежнему было унизительно, потому что даже с верхней ступеньки она была ниже большинства.

— Здрасьте, — сказала она.

Двадцать четыре человека посмотрели на неё.

— Я вам сейчас скажу три вещи, — сказала Лина. — И первая вам не понравится.

Она набрала воздуха.

— Я не могу вернуть вам чипы.

Никто не ответил.

— Я не умею их доставать, у меня их нет и денег у меня нет, — сказала Лина. — Если кто-то стоит за этим — идите, я вас не задерживаю.

Никто не ушёл.

— Вторая, — сказала Лина. — Что я могу.

Она загнула палец.

— У кого изъяли чип и оставили разъём — я посмотрю посадочное место и скажу, начинается воспаление или нет. Это надо делать в первые две недели, потом поздно.

Второй палец.

— У кого чип остался — посмотрю, в каком он состоянии, и убавлю разгон, если он есть.

Третий.

— И запишу вас в список. Вот в этот.

Она подняла блокнот.

— Зачем список? — спросил кто-то.

— Затем, что вас двадцать четыре, а через неделю будет сто, — сказала Лина. — И я не запомню. А в списке будет: фамилия, что было, что сделали, когда прийти снова.

— И что это даст?

— Ничего, — сказала Лина. — Кроме того, что вы не потеряетесь.

— И третья вещь, — сказала она.

Она помолчала.

— Я не буду обещать, что это не повторится. Оно повторится. Может, через полгода, может, через два.

Кто-то в середине очереди сказал:

— Это мы и так знаем.

— Знаете, — согласилась Лина. — Но кто-нибудь должен был сказать вслух.

56. Шесть дней

Приём шёл шесть дней.

Три человека в два часа — правило, которое она ввела в Никулине и от которого теперь не отступала, потому что Молли и оператор с восемью ногами оказались правы оба.

Рита сидела рядом и смотрела посадочные места.

Вадим вёл записи.

Дядя Ваня приходил и уходил, приносил и уносил.

Из двадцати четырёх:

у девятерых изъяли чип и оставили разъём — у двоих начиналось воспаление, и Рита начала лечить сразу;

у семерых чип остался, но был разогнан — Лина убавила;

у троих всё было в порядке, и они пришли просто потому, что пришли все;

у четверых оказались вопросы, на которые Лина ответить не смогла, и она честно записала в блокнот отдельной строкой: «не знаю — четверо».

На четвёртый день пришла женщина с котом.

Та самая — Валентина, пятьдесят четвёртого года, которая в коллекторе сказала, что у кота нелегальный чип.

— У меня всё нормально, — сказала она.

— Тогда зачем вы пришли?

Она поставила на стол банку.

— Варенье, — сказала она. — Крыжовенное. Я его сама.

— Мне не надо.

— Надо, — сказала Валентина. — Ешь, ты худая.

И ушла.

57. Восьмая кружка

Восьмую кружку в подвале дяди Вани поставили на второй вечер.

Её поставил Нюх — сам, никому не объясняя.

Дядя Ваня посмотрел на пустую кружку на краю стола и ничего не спросил.

Только на третий день, за ужином, он сказал:

— А чего кружка пустая?

— Это ему, — сказала Лина, показав подбородком на свой затылок.

Дядя Ваня посмотрел.

— Ага, — сказал он.

Он взял чайник и налил.

— Извини, мужик, — сказал он в сторону динамика. — Я думал, ты не пьёшь.

— Я не пью, — сказал Скайдайн. — Но мне нравится, что наливают.

58. Список

Ночью Лина сидела на диване с блокнотом.

Кошка спала на коленях — рыжая, наглая, которая, как выяснилось, спала только на людях и никогда на мебели.

Лина писала.

Она переписывала список из ста сорока восьми строк — из терминала Вадима в блокнот, от руки, карандашом.

Это заняло два часа.

— Зачем? — спросил Скайдайн.

«Чтобы был на бумаге».

— У Вадима есть в терминале.

«Терминал можно выключить», — сказала Лина.

— Малявка, ты второй раз за неделю выбираешь бумагу.

«Третий», — сказала Лина.

Она дописала последнюю строку и посмотрела на список.

Сто сорок восемь имён.

Из них она знала лично четырнадцать.

— Скайдайн.

— М?

«Молли сказала, что я не спасаю район. Что я уменьшаю число».

— Она права.

«Я знаю, что она права. Мне от этого противно».

— Это нормально, — сказал Скайдайн. — Малявка, есть два вида людей: те, кому от арифметики противно, и те, кому нет. Со вторыми я двадцать лет работал, и ни один из них не был хорошим человеком.

Лина закрыла блокнот.

«Скайдайн».

— М?

«Пётр Ильич».

— Слесарь из четвёртого подъезда.

«Шестьдесят восемь лет».

— Шестьдесят восемь.

«Он в мой список не попал», — сказала Лина.

Скайдайн ответил не сразу.

— Впиши, — сказал он.

Лина открыла блокнот обратно.

И вписала — не в конец, а на отдельную страницу, одну строчку, и обвела её рамкой, потому что не знала, как ещё.

59. Ночь

Спали в этот раз все вместе, в общей комнате: матрасов теперь было шесть, потому что дядя Ваня где-то раздобыл ещё два.

Лина легла у стены.

Над ней на полке сидел Толик и чёрная кошка.

Рядом храпел Борисыч.

С другой стороны спали близнецы — Женя лицом к стене, Жанна лицом к брату.

Молли не спала: она сидела у двери, как всегда.

«Скайдайн».

— Тут.

«Двести дней».

— До пятнадцатого ноября — сто девяносто девять, — сказал Скайдайн. — Ты сбилась.

«Я не сбилась, я считала вчерашний день».

— Вчерашний день уже кончился, — сказал Скайдайн. — Сто девяносто девять, малявка.

«Хорошо. Сто девяносто девять».

Она лежала и слушала подвал.

Кто-то сопел. Кто-то переворачивался. Чёрная кошка на полке спрыгнула и ушла в темноту по своим делам.

За стеной, за перекрытием, за двумя метрами грунта шёл город.

Она его не слышала.

— Считай, — сказала она вслух.

— Что считать?

— Что хочешь.

И он начал.

Один. Два. Три.

Она уснула на семнадцатом.