Разомкнутый Круг (гет)

Они уехали из Синеводска еще до полудня, пока солнце не взялось за город всерьез. Пыльный белый камень под колесами мотоцикла сменился сначала просто пылью, потом серым гравием, потом и вовсе утоптанной землей, на которой не оставалось следов — ни от шин, ни от ног.

Дальше Изнанка снова расползлась, как всегда: городки без названий, фермы без хозяев, дороги, которые начинались уверенно и заканчивались ничем. Иногда — наоборот. Иногда — вообще не заканчивались, а просто теряли смысл.

Они заезжали туда, где, по слухам, жили «странные». Где брали на ночлег без расспросов. Где не удивлялись Твари и не задавали вопросов Слепому.

Где смотрели внимательно — и качали головой.

— Нет, — говорили одни.

— Не сейчас, — резали другие.

— У нас у самих хватает, — сокрушались третьи.

Иногда дверь захлопывалась быстро. Иногда — с тихим вздохом сожаления. Но результат был один.

Слепой всё чаще молчал. Сказать, может, и было что, но внутри становилось муторно и тяжело, тесня лёгкие на вдохе. Там исподволь копилось что-то, чему он не привык давать имя. Не страх, не сомнение — ответственность, начинавшая весить больше Дома.

Тварь это видела. И не трогала.

Она сидела сзади, держась тише, без привычных шуточек, без попыток вытянуть его в разговор. Порой, когда дорога становилась особенно прямой и пустынной — просто укладывала голову ему между лопаток — как напоминание: ты в этом не один.

К вечеру очередного дня они остановились у заброшенной бензозаправки. Проржавевший навес, пустые колонки, остаточный флер старого топлива, смешанный с запустением.

— Здесь ловить нечего, — констатировал Слепой, мельком оглядевшись.

— Нечего, — согласилась Тварь.

Он сел на бетонный бордюр, снял куртку, кинул небрежно рядом. Сидел, опершись локтями о колени, глядя куда-то поверх дороги.

— Мы долго, — отметил он наконец.

— Да, — эхом откликнулась она.

— В Доме могут хватиться.

— Могут.

Он кивнул, словно забивая гвоздь. Поднялся.

— Поедем дальше, — сказал он тем же тоном, каким раньше говорил «привезем».

И они поехали.

* * *

Дорога снова приняла их, не давая ни ответов, ни обещаний. Только ощущение, что времени становится меньше — неровного изнаночного времени. Где-то они проживали за ночь целую неделю. Где-то день схлопывался в час, где-то час волочился сутки.

Каждый поворот выглядел как продолжение предыдущего. Каждый следующий городок, похожий и не похожий на все остальные разом, мог оказаться либо долгожданным шансом — либо ещё одним пустым кадром в длинной, упрямой ленте пути.

Слепой считал не дни — расстояния. Сколько проехали. Куда не свернули. Не километры — людей. Кто отказал. Кто колебался. Кто мог бы — да не сложилось.

И — тех, кто оставался. Четверо. Потом — трое. Потом — снова четверо, потому что один передумавший откатил всё назад. Число не убывало, как бы он ни лез из кожи вон.

А вместе с числом росло ощущение, что он уходит слишком далеко. Не в пространстве — во времени. В Доме уже должны были заметить. Не могли не заметить. Даже если не воспитатели — стая. Даже если не стая — Сфинкс.

Слепой представил, как Сфинкс сначала молчит. Потом смотрит. Потом делает выводы — быстрые, резкие, слишком взрослые для его возраста. Опять ушёл. Опять без объяснений. Опять выбрал что-то другое.

Эта дума легла больно, как камень под ребра. Он свернул с дороги резко, почти зло, и заглушил байк у края поля, поросшего жёсткой, пересохшей травой.

Слепой рывком сбросил с упоров ноги, так что мотоцикл качнуло набок, а Твари пришлось экстренно спрыгивать, ткнулся лбом в руль. Мысль была не нова, просто он старался её не думать, но сейчас она выскочила перед ним цепной псиной, вцепилась намертво:

А если я не успею? А если, помогая одним, подставляю других?

Вожак слишком хорошо помнил, что происходит с вещами, пущенными на самотек.

Если он слишком долго пробудет почти отсутствующей тенью, безучастной, похожей на марионетку с поникшими веревочками, что будет? Сфинкс решит, что он окончательно сошел с ума? Или бросил, законопатив за собой двери Той стороны? Что из этого хуже? Хуже из этого было то, если вернется он к опустевшему гнезду. К новым кровавым озерам посреди Перекрестка. К новым Маврам и Черепам, вместо которых теперь будут — кто?! Черный? Стервятник? Рыжий, которого наконец-то дорежут благодарные Крысюки?

Пальцы свело на грипсах железной хваткой. На секунду — всего на секунду — мелькнуло желание повернуть назад. Просто развернуться и ехать. Сказать себе, что сделал достаточно. И оттого, что это было почти решение, обмурашило весь хребет от загривка до копчика.

Слепой медленно выпрямился, сдирая ладонями с лица пыль и лишние мысли.

«Я не имею права бросить, — подумал он. — И не имею права тянуть».

Вот она. Точка, где куда ни кинь — одно паскудней другого.

Он посмотрел вперёд — туда, где дорога снова терялась в мареве. Ни знаков. Ни намёков. Ни подсказок. Изнанка, как обычно, молчала, не спеша делать за кого бы то ни было чужую работу.

Слепой вдохнул глубоко, рвано, как перед криком. И в этот момент — ничего не сказал.

— Эй, — рука Твари осторожно легла на напряженное в камень плечо. — Ничего не потеряно, слышишь?

Он с усилием разжал кулаки, уронил руки вниз, но не обернулся:

— Не потеряно. Путь продолжается. Сколько бы он ни занял.

— Если варианты закончились здесь, то почему бы не поискать их в других местах?

Он снова застыл с недонесенной до руля ладонью. Теперь — повернулся. И смотрел испытующе, вглубь, сквозь. Молчал, давая время продолжить.

И Тварь продолжила:

— Помнишь, ты как-то просил тебя научить. Дорогам между Кругами и дальше — от одного центра Кругов к другому. Мне кажется, что пришло время для первого урока.

— Что нужно делать? — быстро и четко спросил Слепой, уже заводя мотоцикл.

— Ехать. Смотреть. Слышать. Ощущать. И запоминать всё воспринятое, чтобы потом когда-нибудь повторить.

Тварь подошла вплотную, готовая следом за ним вскочить обратно в седло. Приблизила лицо к его бледному, с напряженно сведенными бровями. Не поцеловала — просто прикоснулась лбом.

— И оттаять уже наконец. Ты не один, и мы с этим справимся.

Мотор заревел, колеса взбили пыль, вытаскивая стального коня из бездорожья. Слепой вырулил на шоссе и повысил голос, чтобы его было слышно сзади.

— Куда ехать?

— Куда хочешь, — откликнулась Тварь, обнимая его покрепче, в тоне ее звучала присущая ей и моментом вернувшаяся на свое место легкость. — Абсолютно без разницы!

* * *

Сначала дорога оставалась дорогой.

Асфальт был нагретым, с редкими трещинами, пах пылью и солнцем. Воздух — жарким, привычным, с примесью бензина и сухой травы. Мотоцикл шёл ровно, откликаясь на каждое движение, и Слепой держал его уверенно, почти автоматически. Это было важно: телу — дать делать своё, голове — освободиться.

Он смотрел. Впитывал всё вокруг, и не только глазами.

Через какое-то время он заметил, что звук мотора зазвучал иначе. Постепенно, плавно — словно кто-то медленно поворачивал ручку настройки на магнитофоне. Рёв стал ниже, глубже, откатываясь назад, за спину, а впереди осталась только ровная, тянущая вибрация, отдающаяся в зубах и пальцах. Он запомнил это.

Потом изменился ветер. Он больше не бил в лицо, сопротивляясь несущемуся навстречу байку, а словно проходил сквозь, не встречая сопротивления. Края расстегнутой куртки перестали хлопать — полы просто лежали, хотя скорость не падала. Сам воздух стал другим на вкус: вместо бензина и облепившей губы пыли — пришел аромат то ли озона, то ли свежеразрезанного огурца. Каждый волосок на предплечьях встал дыбом, по коже точно проходились толпы крошечных, но колючих ежей. Слепой зафиксировал для себя и это.

Пейзаж тоже оставался тем же — и всё же нет. Дома у дороги стали чуть менее… обязательными — как паршиво нарисованные декорации. Слепой ловил себя на том, что не может вспомнить, когда именно видел последний перекрёсток. Потом и вовсе картинка начала «слоиться», как старая краска на скамейке под дубом. Между мелькавшими у обочины деревьями показалась и исчезла полоса фиолетового песка, сквозь длинный жестяной забор проступила на мгновение колоннада гигантских, светящихся изнутри папоротников. Следом — кусок изрисованной стены с подозрительно знакомым жирафом, растворившийся прежде, чем он успел осознать это.

Время начало вести себя странно. На Изнанке оно в принципе было шатким и непослушным, но теперь оно просто перестало укладываться в линию, рассыпавшись чередой отрезков. Было «сейчас», и было «ещё сейчас», и между ними — ничего, что можно было бы назвать «потом».

Слепой дышал ровно, глубоко. Складывал одно к одному ощущения: звонкая пустота под ложечкой, странное спокойствие во взбесившемся мире, уверенность, что дорога знает, куда идёт, и ей не нужно мешать.

Присутствие Твари за спиной казалось частью несущей конструкции, хоть ни один из них и не произносил ни звука. Оно было… как совпадение траектории. Исчезни она сейчас, откуда-то понимал он, — и путь бы просто соскочил с оси, как слетевшая цепь.

* * *

И тогда появился туман. Просто собрался впереди, исподволь поглотив и звуки, и всполохи красок, и путь. Сначала лёгкий, как клочья дыма, лениво переползающие дорогу, потом — всё гуще, ватнее, пока не окончательно не сожрал и обочины, и асфальт впереди, подбираясь уже к рукам на руле и стрелке спидометра. Фара резала его узкой, беспомощной полосой на какие-то жалкие пару метров вперед.

Слепой сбросил газ. Ещё немного — и остановился совсем. Поставил ногу на землю, чувствуя, как вибрация мотора уходит, растворяется в этой новой, вязкой тишине. Ехать дальше так было невозможно.

Он медленно выдохнул, делая последнюю отметку в памяти, слегка повернул голову, не оборачиваясь полностью, чтобы не терять из виду туман, и признал очевидное:

— Дальше я не вижу. Совсем.

Помолчал секунду, прислушиваясь то ли к памяти, то ли к вязкой тишине вокруг.

— Но путь… был. Я его чувствовал. Если я всё сделал правильно — мы на границе.

И добавил тише, без прежней уверенности:

— Скажи, если нет.

Тварь соскочила с мотоцикла и подошла к нему.

— Всё верно, Вожак, — ответила она разом на все его высказанные и невысказанные вопросы. — Мы почти на месте. Оставь его тут, — она дружески похлопала байк по своей сидушке, как верного боевого жеребца. — Дальше пойдем пешком.

Слепой, не спорил: выдвинул подножку, не стал вынимать ключ. Она дождалась, пока он закончит, и уверенно шагнула в туман, в конце шага взяв его за руку. Не схватив, не заполошно вцепившись, не таща за собой. Просто как обозначение совместной дороги.

И туман, казавшийся бесконечным до самого края того, у чего не бывает краев, вдруг отступил, оставив их посреди серпантинной нитки, прихотливо обвивающей уходящую вниз и в небо скалу.

Далеко под ними, пряча кромки в зыбкие остатки тумана, ставшего золотистым в посылаемых невидимым солнцем лучах, лежал город.* Как россыпь конфет на скатерти, как ёлочный шарик, со всех сторон обложенный ватой. К городу шла, начиная свой путь совсем недалеко от них, длинная канатная дорога, казавшаяся внизу не толще волоска.

____________________

* Тут и в следующей главе присутствует реверанс в сторону другого, не менее замечательного ЛОРа, а именно — Максофраевских миров. Внимательный и искушенный читатель мог заметить хлебные крошки, намекающие на них (и не только на них), и ранее. Здесь уже не крошки, а целый каравай, но, как мы полагаем, он всё ещё недостаточен, чтобы выносить его в шапку в виде кроссовера. Так — легкое пересечение))