Мир отомэ-игр тяжёл для списанного Корректировщика (гет)

Академию перевели в режим повышенной готовности после «нападения» на кандидаткy в Святые, и последующие дни слились в размытое пятно из изоляций ради безопасности, расследований учреждения и шёпотом передаваемых слухов, которые с каждым пересказом становились всё безумнее. Наследников их семьи забрали из Академии, а Мариэ Церковь увезла в какое-то нераскрытое место.

В редком проявлении здравого смысла администрация Академии решила просто отменить Бал конца семестра и тихо отправить всех по домам на неделю раньше. Лично я счёл это огромной победой.

Но теперь, когда летние каникулы официально начались, вместо того чтобы наслаждаться новым покоем и тишиной, я застрял в до смешного дорогой карете, направляющейся к единственному месту, где я в ближайшее время предпочёл бы не оказываться.

Поместье Редгрейвов.

Остров этот был огромным. Даже глядя из окна кареты, я едва мог охватить его целиком — материк из камня и зелени, подвешенный в небе и удерживаемый в воздухе то ли древней магией, то ли утраченной технологией, к которой имели доступ дворяне-основатели. Из его центра поднимались снежные горы, их вершины пронзали облака. Обширное мерцающее озеро отражало послеполуденное солнце, как зеркало, а сам особняк Редгрейвов располагался так, чтобы открывать великолепный вид и на то и на другое. Густые леса дубов и берёзок покрывали нижние склоны, и я даже видел вдали крошечные точки фермерских деревень, устроившихся среди пологих холмов.

Объективно, это было одно из самых красивых мест, какие я когда-либо видел.

А ещё это было ровно то же самое поместье, через которое я недавно пробивался с боем, комната за кровавой комнатой, отбиваясь от орд безликих слуг, пытавшихся выцарапать мне глаза, и едва пережив схватку не на жизнь, а на смерть с гигантским огненным мотыльком.

— ...Я уже забыла, насколько это поместье на самом деле прекрасно, — пробормотала Дейдра с сиденья напротив, её взгляд был прикован к приближающемуся пейзажу. Хотя тон её звучал одобрительно, выражение её лица было странно застывшим. — Хотя, признаюсь, вид несколько теряет очарование, когда тебя недавно преследовала по его искажённой копии армия безликих монстров.

— Ага, — сухо согласился я. — Трудно наслаждаться местом, когда помнишь, как столовая пыталась накормить тебя пальцами.

Глаз Дейдры дёрнулся:

— Буду признательна, если ты больше никогда не упомянешь при мне ту трапезу.

— Какую? — невинно спросил я. — Дёргающуюся говядину?

— Леон.

— Да ладно, признай, глазные яблоки были запоминающимся штрихом.

— Я вытолкну тебя из этой кареты.

Оливия, сидевшая рядом со мной, нервно рассмеялась. На ней было новое платье, которое Дейдра, судя по всему, купила специально для этого визита, потому что «прибытие в поместье Редгрейвов в школьной форме стало бы социальной катастрофой на уровне объявления войны».

— Оно правда очень красивое, — мягко сказала Оливия, наклоняясь к окну, чтобы получше рассмотреть озеро. — Трудно поверить, что всё это принадлежит всего одной семье. Там, откуда я родом, всё такое крошечное по сравнению с этим...

— Владения Редгрейвов уступают только столичным, — пояснила Дейдра, её тон снова перешёл в привычную образованную манеру. — Их территория, по сути, является маленькой страной сама по себе, полностью самодостаточной.

— Определённо больше моего, — пробормотал я, представляя скромный маленький остров, который я купил на выплаты из подземелий. — Почти уверен, что всё моё баронство поместилось бы в этом озере.

— Всё твоё баронство поместилось бы в конюшнях, — без капли милосердия поправила Дейдра.

— Спасибо, Дейдра. Очень утешила.

— Я стремлюсь поддерживать.

Оливия рядом со мной подавила ещё один смешок, её прежнее напряжение наконец ослабло до чего-то похожего на настоящее веселье. Я бросил на неё взгляд предательства, из-за чего она только сильнее прикрыла рот ладошкой.

Эта перебранка ощущалась нормально. Уютно. На краткий миг казалось, будто последних нескольких недель вовсе не было, и мы вернулись в тот же лёгкий ритм, который выстроили за месяцы до того, как мир решил покатиться к чертям.

Но я не мог избавиться от узла тревоги, свившегося у меня в животе. Он лежал там, как камень, становясь тяжелее с каждым километром, который преодолевала карета.

Потому что я собирался рассказать им всю историю. Целиком. Не только вычищенную, отредактированную версию, которой я накормил Дейдру и Оливию во время Искажения. Настоящую историю. Город. Подворотни. Библиотека. Сотни людей, которых я убил, и тысячи других, как я смотрел, как они умирают.

Я смотрел в окно кареты, наблюдая, как поместье Редгрейвов становится всё больше по мере нашего приближения. Солнечный свет играл на поверхности огромного озера, рассыпаясь по воде, как бриллианты. Где-то в лесах внизу пели птицы. Всё было мирно. Идиллично.

И всё, о чём я мог думать: будут ли они смотреть на меня так же, когда я закончу говорить.

В этом ведь и была суть, да? Настоящий страх, прятавшийся под всеми оправданиями и увёртками. Не то, что они мне не поверят, — честно говоря, после того как они видели, как я пробил гигантским огненным мотыльком грунтовку стадиона, они, наверное, поверят чему угодно. Нет, страх был куда более жалким и человеческим.

Я боялся, что они начнут видеть меня иначе.

Сейчас для Дейдры я был полезным, пусть и раздражающим партнёром. Тем, с кем можно обсуждать дела, кому можно довериться и кого иногда можно затащить в подземелье. Для Оливии я был наставником. Другом. Тем, кому она доверяла настолько, чтобы плакать передо мной. Для Анжелики... что ж, я пока не знал точно, кем был для Анжелики, но какую бы хрупкую нить понимания мы ни выстроили в том горящем соборе, она была настоящей.

Но «Леон» был маской. Удобной ложью, построенной вокруг ядра «Роланда». И в тот миг, когда я сорву её, они будут смотреть уже не на ленивого студента Академии. Они будут смотреть на человека, стоящего на горе трупов. На человека, который видел, как его мир горит, и ничего не сделал, чтобы это остановить. На человека, который потерял жену, потерял цель, потерял себя и с тех пор бежал от обломков.

Будет ли Оливия всё ещё улыбаться мне так, если узнает?

Будет ли Дейдра всё ещё доверять мне будущее своей фракции, если поймёт, к какой сломанной штуке цепляет свою повозку?

Захочет ли Анжелика, которая только-только выкарабкалась с края саморазрушения, иметь хоть какое-то дело с человеком, принёсшим в этот мир то самое явление, которое едва её не поглотило?

«Хватит», сказал я себе, стиснув зубы. «Ты обещал. Больше не убегать.»

— Леон? — голос Оливии прорвался сквозь спираль моих мыслей. — Ты в порядке? Ты уже какое-то время не отрываешься от окна.

Я моргнул, повернулся и обнаружил, что она с Дейдрой смотрят на меня.

— Я в норме, — на автомате сказал я до того, как поймал себя. Больше никакой лжи. — Хотя вообще-то нет. Я нервничаю.

Это признание странно ощущалось на языке, будто я говорил на языке, который только недавно начал учить.

Глаза Оливии смягчились:

— Из-за того, что собираешься нам рассказать?

— Ага.

— Тебе не обязательно рассказывать всё сразу, — осторожно предложила она. — Если это слишком, мы можем...

— Нет, — перебил я, качая головой. — Если я начну делать исключения, я уже не остановлюсь. Либо всё, либо ничего. Я просто... — я осёкся, подбирая слова, которые не звучали бы так же жалко, как я себя чувствовал. — Мне нужно, чтобы вы понимали: то, что я расскажу, может изменить то, как вы меня видите. И мне нужно, чтобы вы обе были готовы к такой возможности, прежде чем мы войдём в эти двери.

Дейдра долго меня изучала. Карета загрохотала по булыжникам, когда мы въехали на главную аллею поместья.

— Леон, — наконец сказала Дейдра. — Я смотрела, как ты сражаешься с монстром, рождённым из разбитого сердца девушки. Я прошла через кошмарную версию этого самого поместья, где трапезная подавала нам человеческие пальцы, а дворецкий пытался убить нас за то, что мы шли не по той стороне коридора.

Она щёлкнула веером, раскрывая его, и принялась изучать его с нарочитой невозмутимостью.

— Что бы ты ни собирался нам рассказать, уверяю, мой порог «шокирующего» уже значительно поднялся.

Оливия рядом со мной кивнула, чуть придвигаясь ближе на сиденье.

— Вот ровно то, что она сказала, — добавила Оливия. — Леон, мы уже знали, что ты что-то скрываешь. Давно знали. Ещё до Искажения. Ты не дерёшься как обычный студент и уж точно не ведёшь себя как обычный студент. Но каким бы ни было твоё прошлое, это не меняет того факта, что ты всегда был рядом с нами, когда это действительно имело значение.

Она замешкалась, её пальцы крепко вцепились в юбку, прежде чем она наконец протянула руку и положила её поверх моей:

— Что бы там ни было, это не изменит того, кем ты для нас являешься. Я в это верю.

Я посмотрел на её руку поверх моей. Затем на Дейдру, которая закрыла веер и смотрела на меня с выражением тщательно сдержанным, но, как я понял, вовсе не недобрым.

Что-то в моей груди ослабло. Совсем чуть-чуть.

— ...Возможно, вы пожалеете из-за сказанного, — пробормотал я.

— Возможно, — с крохотной улыбкой признала Дейдра. — Но я предпочту жалеть о том, что узнала правду, чем оставаться в комфортном неведении.

Карета мягко остановилась перед главным входом. На ступенях уже выстроилась линия слуг в безупречном строю: два ряда горничных и лакеев обрамляли представительного немолодого мужчину во фраке дворецкого. Униформа у того была идентична тем, что я видел раньше в искажённой версии особняка. Настолько, что я не смог удержаться и инстинктивно проверил лицо мужчины.

— Добро пожаловать в поместье Редгрейвов, достопочтенные гости. Я Рэндольф, старший дворецкий Дома Редгрейв. От имени Его Светлости герцога и Её Светлости герцогини мы глубоко польщены принять леди Дейдру Фо Роузблейд, барона Леона Фо Бартфорта и мисс Оливию.

Он глубоко поклонился, вся его поза была воплощением аристократического служения. Ряды горничных и лакеев отразили жест в идеальной синхронности.

— Его Светлость герцог передаёт свои самые тёплые приветствия и сожалеет, что в данный момент занят государственными делами. Однако он распорядился, чтобы вас приняла сама леди Анжелика.

Я последовал за ним, одарив дворецкого самым уважительным кивком, какой сумел изобразить, хотя, вероятно, оно больше походило на лёгкую гримасу запора. Позади меня Оливия осторожно спустилась из кареты, придерживая подол нового платья, чтобы не споткнуться о непривычную ткань.

— Прошу, следуйте за мной, — сказал Рэндольф, разворачиваясь на каблуках. — Леди ожидает вас у солярия.

* * *

Комната солярия была тёплой и уютной, наполненной лёгким ароматом цветущего жасмина и свежезаваренного чая.

Выбрала ли Анжелика это место намеренно или случайно, я сказать не мог. В любом случае, то, что нас не провели в официальную гостиную, оказалось приятной неожиданностью. Встречаться с ней там было бы, мягко говоря, неловко после того, что мы видели в кошмарном двойнике того помещения.

И там, сидя за кованым столиком под решётчатой конструкцией с вьющейся белой глицинией, была Анжелика Рафа Редгрейв.

Она выглядела... меньше, чем я помнил.

Исчезла та внушительная, неприступная аура дочери герцога, которая обычно шла впереди неё почти физической силой. На ней не было официального наряда или сложных украшений; вместо этого она была одета в простое белое платье с высоким воротом, а её светлые волосы были свободно перекинуты через одно плечо.

Услышав наши шаги на каменной дорожке, она подняла взгляд от чайной чашки в руках.

Наши глаза встретились.

Я видел её в самый уязвимый миг, раздавленную тяжестью собственных ожиданий и плачущую золотыми слезами у горящего алтаря. Ни у кого из нас больше не было роскоши притворяться незнакомцами.

Анжелика поднялась со стула.

— Леди Дейдра. Мисс Оливия. Барон Бартфорт, — сказала она, и голос её был ровным, но истончённым. Она сделала точный, изящный реверанс, то самое движение, которое теневая девочка в гостиной отрабатывала тысячу раз. — Добро пожаловать в поместье Редгрейв. Я... я благодарна, что вы приняли приглашение моей семьи.

— Леди Анжелика, — ответила Дейдра, с отработанной лёгкостью отвечая на реверанс. — Мы тоже рады. Надеемся, вы идёте на поправку?

— Я... в порядке, благодарю, — сказала Анжелика, её взгляд на миг опустился к сцепленным рукам. — Врачи уверяют, что физических последствий не осталось. Церковь тоже прислала своих целителей, хотя подозреваю, что скорее ради исследований, чем ради моего благополучия.

Её взгляд метнулся ко мне, затем снова в сторону, словно смотреть на меня слишком долго было чем-то, в чём она ещё не была уверена, что ей позволено.

— Прошу, присаживайтесь, — сказала она, жестом указывая на столик, где был накрыт полный чайный сервиз. — Я попросила кухню приготовить что-нибудь лёгкое. Надеюсь, вам понравится.

Когда мы заняли места, пара горничных шагнула вперёд, чтобы налить чай и расставить тарелки. Но в тот миг, когда была наполнена последняя чашка, Анжелика молча кивнула им. Горничные тут же поклонились и удалились, их шаги быстро стихли вдоль каменной дорожки, пока мы не остались в комнате солярия совершенно одни.

Значит, она тоже уже понимала, что это не будет простым светским визитом.

— Выглядит чудесно, — тепло сказала Оливия, разряжая напряжение искренним энтузиазмом, когда садилась. — Большое спасибо, леди Анжелика. О, это лимонные тарталетки? Они выглядят очень вкусно!

Анжелика моргнула, она явно была застигнута врасплох лёгким теплом Оливии. Крохотная, удивлённая улыбка тронула уголок её рта — первое искреннее выражение, которое я увидел у неё с момента нашего появления.

— Да. Этот рецепт в нашей семье передаётся уже несколько поколений. Прошу, угощайтесь.

Несколько минут мы просто... пили чай. Разговор был лёгким и осторожным, огибая огромного слона в посудной лавки с той отработанной элегантностью, на какую способны только дворяне. Дейдра расспрашивала о сортах роз в поместье. Анжелика рассказывала историю сада. Оливия спрашивала об озере. Я съел три лимонные тарталетки и говорил очень мало.

Но молчание между словами становилось тяжелее с каждой минутой, и в конце концов даже вежливый звон фарфоровых чашек уже не мог его заполнить.

Анжелика поставила чашку на стол с тихим звоном. Её руки слегка дрожали.

— Я полагаю, — тихо сказала она, глядя на рябящую поверхность фонтана, — нам следует обсудить причину, по которой вы на самом деле здесь.

Сад накрыла тишина.

— Мне... рассказали официальную версию, — продолжила она, её голос был осторожным и выверенным, словно она босиком шла через поле битого стекла. — Что неизвестный убийца наложил на меня тёмное проклятие, а барон Бартфорт усмирил его последствия. Но я знаю, что всё было не так. Я помню... фрагменты. Поместья. Того, через что прошли вы. Того, через что прошла я.

Она замолчала, её пальцы сомкнулись на краю стола. Когда она заговорила снова, её голос был тише, лишённый всякой возвышенной интонации.

— Возможно, вы заметили, что причина нашей встречи здесь, в солярии, несколько необычна для приёма гостей вашего положения. Это потому, что я... я помню гостиную. Как она выглядела. Что было внутри. Я не смогла заставить себя войти туда, зная, что вы видели.

Она подняла на нас взгляд, и от голой уязвимости в её алых глазах что-то заныло у меня в груди.

— Всё это в самом деле произошло? — спросила она, едва громче шёпота. — Особняк. Слуги. Вы правда прошли через всё это? Вы видели... всё?

— Ага, — просто сказал я. Не было смысла подслащивать. — Мы были там. Всё видели.

— Значит, вы видели, — прошептала она. Эти слова стоили ей чего-то огромного. Челюсть её сжалась, мышцы на её шее напряглись, пока она пыталась удержать то самое безупречное самообладание, которое, как мы видели, в ней высекли давным-давно. — Ужин. Спальню... Помолвку.

— Мы все всё видели, — мягко сказала Дейдра, и голос её был непривычно нежным. Она поставила свою чашку и сложила руки на коленях, встречая взгляд Анжелики с мягким выражением, которое я редко у неё видел. — И я хочу, чтобы вы знали, леди Анжелика: ничто из увиденного нами в том месте не уменьшило нашего уважения к вам. Если уж без утайки... оно стало глубже.

Анжелика уставилась на неё, явно изумившись. Какого бы ответа она ни ждала, искреннее уважение явно не входило в список.

— Леди Дейдра права, — добавила Оливия, наклоняясь вперёд на стуле. Её ярко-зелёные глаза горели той же упрямой добротой, которая заставила её крикнуть на комнату, полную теней. — То, что мы там видели, не было слабостью, леди Анжелика. Там был лишь тяжёлый груз, что вы несли. И то, что вы сидите здесь сейчас, после всего этого, пьёте с нами чай и задаёте эти вопросы вместо того, чтобы прятаться от мира... по-моему, это невероятно смело.

Что-то в Анжелике треснуло. Всего на миг безупречное самообладание соскользнуло, и она оказалась опасно близка к слезам.

— Я... спасибо вам, — справилась она, её голос был густым. Она сделала успокаивающий вдох, выпрямила спину и незаметно промокнула уголок глаза салфеткой. — Простите. Я... подготовила себя к этому разговору, но, похоже, этого оказалось недостаточно.

— Ни один план не переживает встречи с реальностью, — сказал я. Ирония этого заявления не прошла мимо меня.

Тогда Анжелика посмотрела на меня. По-настоящему посмотрела — впервые с тех пор, как мы сели. Её красные глаза изучали моё лицо с такой напряжённостью, что мне захотелось отвести взгляд, но я удержался.

— Ты кое-что сказал мне, — тихо произнесла она. — В самом конце. Когда я... когда я только-только вернулась из той твари. Ты сказал, что тебе жаль. Что ты избегал меня.

Она сделала паузу, и я увидел вопрос, который она прокручивала в голове с того самого момента, как пришла в сознание.

— Почему?

Одно простое слово, и внезапно мне больше негде было прятаться.

Я вдохнул. Та же дыхательная техника, которую использовал перед тем, как вступить в бой. Вот оно. Точка невозврата.

— Дело в твоём имени, — медленно сказал я.

Анжелика нахмурилась, по её чертам мелькнуло недоумение.

— Я... да? Я знаю собственное имя, барон Бартфорт. Не понимаю, как...

— Нет, — перебил я, и мой голос прозвучал грубее, чем я хотел. — Я хочу сказать... это и есть сама причина. Вот почему я не мог на тебя смотреть. Я намеренно обходил тебя стороной, потому что...

Я тяжело сглотнул, выталкивая слова наружу прежде, чем мог потерять решимость.

— Потому что мою жену звали Анжелика. Каждый раз, когда кто-то произносил твоё имя, эти воспоминания всплывали обратно, а я не мог с ними справиться. Поэтому я сбегал от тебя, как трус.

Долгое, ужасное мгновение никто не двигался.

Оливия рядом со мной застыла совершенно неподвижно. Веер Дейдры замер у неё в руке. Анжелика просто смотрела на меня, её красные глаза широко раскрылись, её губы чуть разомкнулись, словно это слово физически ударило её.

— Твоя... жена...? — прошептала Оливия, едва слышно.

— Ага, — я откинулся на спинку стула, запрокидывая голову к решётке с белой глицинией над нами. Цветы мягко колыхались, покрывая стол изменчивыми узорами света и тени. — Это будет долгая история. И большая её часть прозвучит безумно. Но я обещал рассказать вам всё, так что... вот оно.

— Это... это... — даже Дейдра, похоже, потеряла дар речи, её обычно безупречное самообладание полностью разбилось.

Я вздохнул, зачёсывая волосы назад рукой. Почему у меня было такое чувство, будто я всё испортил и выбрал худший из возможных способов начать этот разговор?

— Слушайте, давайте начну с самого начала, — сказал я, наклоняясь вперёд и кладя предплечья на стол. — Искажения. Явление, с которым мы все столкнулись неделю назад. Оно никому из вас не известно, верно?

Оливия, всё ещё явно ошарашенная, несколько раз моргнула. Однако её внутренний учёный, похоже, сумел прорваться сквозь туман растерянности, потому что она медленно, нерешительно покачала головой.

— Нет... Я изучала обширную литературу о проклятиях, древней магии, даже Утерянных предметах, но никогда не сталкивалась ни с чем подобным.

— Потому что оно не из этого мира, — прямо сказал я.

Все трое просто молча уставились на меня.

— Я знаю, как безумно это звучит, — продолжил я, решив сорвать пластырь полностью. — Сама мысль о «другом мире» должна звучать как бред сумасшедшего. И, если быть совсем честным, у меня нет ни клочка конкретного доказательства, которое я мог бы вам показать. Годами я сам допускал, что, возможно, всё это сам себе вообразил. Что это была какая-то сложная иллюзия, построенная моим собственным разумом.

Я неопределённо указал в сторону главного здания поместья.

— Но появление этого Искажения здесь? В этом мире? Это сильно противоречит идее, что я просто безумен. Это означает, что реальность, из которой я пришёл, настоящая, и она каким-то образом последовала за мной сюда.

Последовавшая тишина была такой, что давила на барабанные перепонки. В солярий всё ещё залетал пахнущий жасмином ветерок, фонтан всё ещё журчал мягкой мелодией, лепестки глицинии всё ещё падали медленными, ленивыми спиралями.

Первой пришла в себя Дейдра, хотя «пришла в себя» было щедрым определением. Она поставила чашку с нарочитой точностью, и мягкий звон фарфора о фарфор прозвучал в тишине абсурдно громко.

— Ты утверждаешь, — медленно сказала она, — что изначально ты родом не из этого королевства. Не с этого континента. Даже не из этого мира.

— Да.

— И в том мире у тебя была жена. По имени Анжелика.

— ...Да.

Взгляд Дейдры почти непроизвольно метнулся к Анжелике Редгрейв. Та застыла совершенно неподвижно, её красные глаза были прикованы ко мне с выражением, которое я даже не знал, как расшифровать.

— Мне нужно понять масштаб того, что ты нам рассказываешь, — продолжила Дейдра, и я практически видел, как за её бирюзово-синими глазами вращаются шестерёнки. Она разбирала это так же, как разбирала политические сведения: сортировала, сопоставляла, проверяла на прочность. — Когда ты говоришь «другой мир», ты имеешь в виду другой континент за известными морями? Иное измерение? Царство, доступ к которому лежит через тайно-волшебные искусства?

— Ничего из этого, — сказал я. — Или, может, всё сразу. Я искренне не знаю, как произошёл переход. В один день я был... где-то ещё. Потом очнулся здесь, как Леон Фо Бартфорт. Пятилетним мальчиком. Со всеми воспоминаниями из прежней жизни.

— ...Что значит, ты очнулся как Леон Фо Бартфорт? — осторожно спросила Оливия. — Это значит...

— Ага, — поморщился я. — Мне было... тридцать три года, когда я сюда попал. Не уверен, совпадает ли определение года в разных мирах, но я просто считаю, что это те же тридцать три, что и в этом мире.

Все трое уставились на меня с выражениями, обычно предназначенными для религиозных откровений или законченных психов.

— Для ясности: очухиваться маленьким ребёнком мне тоже не понравилось, — слабо добавил я.

Дейдра вздохнула, закрыла глаза и подняла руку, чтобы помассировать виски.

— ...Теперь я чувствую себя полной дурой из-за заявления, что мой порог «шокирующего» уже значительно поднялся.

— ...Это ведь правда, не так ли? — тихо сказала сбоку Анжелика, её красные глаза изучали моё лицо. — Или, по крайней мере, это то, во что ты искренне веришь. Если бы ты пытался нам солгать, то придумал бы историю куда правдоподобнее этой.

Я пожал плечами, беспомощно разводя руками.

— Хотел бы я лгать. Это сделало бы мою жизнь значительно менее мудрёной.

— Это... я даже не знаю, возможны ли такие механизмы, — пробормотала Оливия, глубоко нахмурив лоб. Учёная в ней явно воевала с другом. — Одержимость души возможна, но для того, что ты описываешь, пришлось бы провести как минимум дюжину ритуалов и потратить астрономическое количество маны. И некоторые теории о душе действительно спорят о возможностях реинкарнации, но это чисто теоретически, а понятие другого мира... Я даже... Я не знаю, с чего начать это классифицировать...

Она осеклась, слова начали обгонять её дыхание, пока мысли у неё закручивались всё быстрее и быстрее.

— Ливия, — мягко сказал я. — Ты снова делаешь эту фигню. Вдохни.

Оливия резко вдохнула, словно правда забыла это сделать. Она прижала ладони к столу, успокаивая себя.

— Прости, — сказала она, щёки вспыхнули. — Просто я... это... это слишком.

— Да, — согласился я. — И я ещё даже не добрался до самых трудных частей.

Три пары глаз резко обратились ко мне с разной степенью тревоги.

— Это была не трудная часть?! — пискнула Оливия.

— Даже близко нет.

Дейдра медленно выдохнула через нос, выглядя очень похоже на себя во время вылазок в подземелья, когда всё катастрофически шло не так и ей приходилось приспосабливаться на ходу. Затем она поставила чашку и выпрямилась на стуле с решительным самообладанием.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда продолжай. С самого начала. Ты сказал, что очнулся в этом мире пятилетним ребёнком. Тогда, до этого кем ты был?

Я снова поморщился. Ещё одна часть безумного совпадения, из-за которой я буду звучать совершенно невменяемо.

— Моё имя было... Роланд.

Как и ожидалось, все трое снова просто уставились на меня.

— Да, знаю, — вздохнул я. — Имя короля. Вы вообще хоть представляете, сколько сомнений мне доставили все эти совпадения? Моё собственное имя, Анжелика, и, блин, у меня даже был лучший друг по имени Оливьер, а теперь я дружу с девушкой по имени «Оливия», и...

Я остановил себя.

— В любом случае, я продолжаю настаивать: если бы я всё это выдумывал, я выбрал бы куда более правдоподобную ложь.

— Но значит ли это... Ты в том мире говорил на том же языке? — быстро спросила Оливия, явно ухватившись за первую конкретную деталь, которую смогла найти.

— Язык там другой, но по какой-то причине имена звучат похоже, — сказал я, потирая затылок. — А язык... я, похоже, просто магически выучил этот в тот момент, когда понял, что оказался в этом теле. Может, будучи пятилетним Леоном, я каким-то образом вспомнил прошлую жизнь. Может, я вообще нечто другое, и я уничтожил настоящего Леона Фо Бартфорта и заменил его, используя его воспоминания. У меня самого нет ответа.

Лицо Оливии побледнело:

— Ты... ты ведь не думаешь, что именно это и произошло?

— Я не знаю, — признался я. — Я думал об этом. Много, на самом деле. Потому что в моём прошлом мире путешествие в другой мир было вполне осуществимо, и его действительно проделывали много раз, но даже там проснуться в чужом теле в другом мире было чем-то неслыханным. Иногда я задаюсь вопросом, не умер ли настоящий Леон Фо Бартфорт, тот ребёнок, который должен был быть здесь, в момент моего появления. А его семья, его сестра, его брат... последние одиннадцать лет растили чужака с лицом их сына, вообще не ведая об этом.

Последовавшая тишина была удушающей.

— ...Ты творишь с собой поразительно жесткую вещь, — тихо сказала Анжелика.

Я повернулся к ней, удивившись отсутствием отвращения в её голосе. Она смотрела на меня с выражением, которого я не ожидал, чем-то ближе к пониманию, чем к ужасу или жалости.

— Может быть, — уступил я. — Но это также возможность, которую я не могу исключить. И думаю, все вы заслуживаете знать, что человек, сидящий перед вами, может быть не тем, кем кажется. В большем, чем одном смысле.

Дейдра, которая молчала необычайно долго, наконец заговорила:

— Леон, — она словно взвешивала слова, прежде чем позволить себе говорить. — Вне зависимости от метафизических последствий твоего... появления... ты прожил как Леон Фо Бартфорт одиннадцать лет. У тебя есть семья, которая тебя любит. Сестра, которая угрожала напасть на меня за то, что я позволила тебе пострадать.

Она сделала паузу, и, вопреки всему, призрак сухой улыбки скользнул по её губам.

— Кем бы ты ни был раньше, человек, поступивший в Академию и проведший эти последние месяцы рядом со мной, несомненно является Леоном, по крайней мере для меня. Для нас. Философский вопрос о том, «заменил» ли ты кого-то, можно изучить позже. Сейчас я предпочла бы услышать о мире, из которого ты пришёл. О том, который породил Искажения.

Я медленно кивнул. Она была права, как обычно. Экзистенциальный кризис мог подождать. Практическая информация — ждать не могла.

— Ладно, — сказал я, сделав долгий вдох. — Мир, из которого я пришёл... мы называли его Городом.

Я откинулся на спинку стула, глядя вверх, на решётку с белой глицинией над нами. Как вообще начать объяснять Город людям, которые никогда не видели ничего подобного? Это было всё равно что пытаться описать цвет человеку, родившемуся слепым.

— Я избавлю вас от подробностей, но представьте его как королевство. Только вместо королевского двора или дворянских домов, правящих землёй по праву рождения, власть полностью принадлежит огромным... ну, думаю, самое близкое понятие у вас здесь — «Гильдии».

Я потёр висок, пытаясь придумать сравнения, которые имели бы для них смысл.

— Допустим, одна из таких гильдий вдруг открывает магию. Не такую, как здешние заклинания, а нечто настолько продвинутое, что граничит с чудом. Например... манипуляции самим временем. Или алхимию, способную вылечить буквально что угодно, или, не знаю, массовое производство людей. Но вместо того чтобы делиться этим или позволить короне это регулировать, они... они всё присваивают. Продают услугу за огромные деньги и используют прибыль, чтобы просто поглощать всё вокруг.

Никто не перебил. Я счёл это разрешением продолжать.

— Доходит до того, что эти Гильдии становятся богаче и сильнее любого правительства. Они целиком владеют целыми районами. Пишут собственные законы, используют деньги, чтобы выкупать или давить конкурентов, нанимают частные армии и... да. Все остальные просто выживают как могут в отбрасываемой ими тени. Таким был Город.

— Выходит... плутократия или меритократия, движимая абсолютными монополиями, — пробормотала Дейдра, задумчиво постукивая веером по подбородку. Вместо того чтобы выглядеть потрясённой, она казалась размышляющей и пыталась втиснуть эту чуждую систему в рамки собственного политического понимания. — Звучит отчасти похоже на Республику Алзер, хотя даже они понимают, что обязаны защищать свою родину и Священное Древо. Но то, как ты описываешь эти «Гильдии»... у них не было бы причин ставить благополучие населения выше прибыли.

Её глаза слегка сузились:

— Звучит невероятно нестабильно, и всё же ты подразумеваешь, что эта система продержалась.

— Она продержалась, потому что Гильдии — мы называли их «Крыльями» — навязывали собственный жестокий порядок, — ответил я. — И «магия», иначе говоря Сингулярности, которые они приносили, в принципе переписали правила мира. Люди обычно смотрят в сторону, если могут извлечь из этого выгоду. К тому же те, кто внизу, обычно были слишком заняты грызнёй друг с другом за объедки, чтобы когда-либо бросить вызов верхушке.

— И в таком мире, — мягко спросила Анжелика, не отрывая глаз от своей чашки, — как выжить? Если нет Короны, способной обеспечивать справедливость, а сильных заботит только прибыль, кто защищает слабых?

— Никто, — прямо сказал я. — Или, скорее, любой, кому ты можешь заплатить. Поскольку настоящего правительства, на которое можно опереться, не было, люди полагались на наёмников. Мы называли их «Корректировщиками».

Я поднял руки, глядя на собственные мозолистые ладони.

— Корректировщик делал всё, за что платил клиент. Сопровождение, сбор информации, охота на монстров или откровенное убийство. Что угодно. Это была моя работа. Я начал с самого низа, дрался за жизнь в грязи, просто чтобы заработать на еду, и десять лет карабкался вверх по рангам.

Я замолчал, сгибая пальцы. Призрачный вес оружия давил мне на ладони, тот был настолько привычным, что какая-то часть меня всё ещё ожидала, что оно появится, стоит мне только сжать руку.

— Первый Класс, — сказал я. — Это был потолок. Лучшие из лучших. Из десятков тысяч Корректировщиков, едва сводивших концы с концами в Городе, лишь горстка когда-либо доходила до него. Я был одним из них.

— Ты был... наёмником, — сказала Анжелика. Не вопросом. Её красные глаза не отрывались от моего лица.

— Да, — сказал я. — Очень хорошим. А в Городе быть «очень хорошим наёмником» означало, что я убил много людей.

Я больше не видел смысла пытаться это смягчить. Они заслуживали голой правды.

— Сколько? — тихо спросила Оливия.

Я сухо рассмеялся:

— Кто знает? Сотни, может, больше. Сбиваешься со счёта, когда убийство — твоя работа. Некоторые из них это заслуживали. Большинство были просто такими же, как я, пытающимися пережить ещё один день в мире, которому было плевать, живы они или умрут. Это было не как здесь, где можно указать на монстра в подземелье и сказать: «Вот это зло, убей его». Граница между жертвой и палачом была настолько размыта, что в большинство дней ты не мог понять, на какой стороне стоишь.

Я взял чашку скорее ради того, чтобы занять руки, чем из какого-либо желания пить чай.

— Но я хочу кое-что прояснить, — продолжил я, глядя в янтарную жидкость. — Я рассказываю это не для того, чтобы оправдаться или выставить себя каким-то непонятым героем. Я убивал людей. Я делал ужасные вещи. И делал их потому, что мне платили, потому что это была единственная жизнь, которую я знал, и потому что остановиться означало умереть. Я не прошу вас простить меня или даже понять.

Я поставил чашку и приготовился к их реакции.

Тишина растянулась. Оливия выглядела встревоженной, Анжелика сидела совершенно неподвижно, а Дейдра...

Дейдра выглядела раздражённой.

— ...И это всё? — спросила она.

Я моргнул:

— Что?

— Это твоё великое, ужасное признание? — уточнила Дейдра, её веер резко щёлкнул, раскрываясь. — Что ты убивал людей при исполнении долга? Что ты был наёмником — ой прости, «Корректировщиком» — в мире, где насилие было валютой выживания, и пользовался этим чтобы остаться в живых?

Я тупо уставился на неё, на мгновение потеряв дар речи.

— Как я сказал, это было не ради каких-то «благородных» целей...

— Леон, мой отец лично водил Доспехи в атаки на вражеские порядки, — перебила Дейдра. — Он руководил осадами, где людей сжигали заживо внутри собственных стен. Мой дед публично сделал из мятежников такой пример, что с тех пор ни одна провинция не восставала против Дома Роузблейд. Это никакие не тайны. Они записаны в семейных хрониках Роузблейд и стоят в библиотеке, где любой может их прочитать.

Дейдра резко взмахнула веером с видимым раздражением.

— Война уродлива. Насилие уродливо. Лишение человека жизни — не то, что стоит прославлять или праздновать. В этом, полагаю, мы полностью согласны, — продолжила она, её бирюзовые глаза впились в мои. — Но то, как ты об этом говоришь, — эта тщательно выстроенная, самобичующая постановка вины, будто ты ожидаешь, что мы отшатнёмся в ужасе и осудим тебя за это...

Её голос стал резче, и я понял, что она действительно оскорблена.

— Ты правда считаешь нас настолько защищёнными от жизни? Настолько наивными? — она подалась вперёд, её самообладание треснуло ровно настолько, чтобы наружу просочилось настоящее раздражение. — Думаешь, я не понимаю, чего стоит владеть силой в мире, который карает слабость? Моя семья удерживает свои земли девять поколений, Леон. Девять. Мы сохранили это наследие не светскими любезностями и чаепитиями. Каждый Роузблейд, сидевший во главе нашего стола, заслужил это место кровью — своей или чужой.

Она медленно вдохнула через нос, явно заставляя раздражение снова уйти под контроль.

— Меня оскорбляет, — сказала она, и её голос вернулся к сдержанному регистру, — не тот факт, что ты лишал людей жизни. А тот факт, что ты месяцами сидел напротив меня, смотрел мне в глаза и явно полагал, что я буду этим повергнута в ужас. Словно я всего лишь ребёнок, играющий в аристократку.

Её взгляд ненадолго метнулся к Оливии, затем к Анжелике, прежде чем вернуться ко мне.

— Ты не непростительный грешник, Леон. Ты был человеком, который выжил в ужасном мире, делая ужасные вещи. Это не одно и то же, и если ты не видишь разницы, то, пожалуй, ты не так уж умён, как я думала.

Солярий снова погрузился в тишину. Лепесток глицинии лениво сорвался с решётки и бесшумно лёг на скатерть между нами.

Я открыл рот. Ничего не вышло.

Попробовал снова. Всё равно ничего.

Проблема была в том, что на интеллектуальном уровне я понимал всё, что она говорила. Она была права. Ну конечно, она была права. В холодном свете логики Корректировщик, убивающий ради выживания, ничем не отличался от солдата, убивающего в приграничной войне, или дворянина, приказывающего казнить ради поддержания порядка. Насилие было насилием. Контекст отличался, оправдание менялось, но фундаментальное действие оставалось тем же. Я это знал.

Но знать и верить — две совершенно разные вещи.

Потому что глубоко внутри, в той части себя, которую я очень старался не рассматривать слишком внимательно, я всё ещё чувствовал себя отбросом. Не из-за логики, не из-за какого-то чувства справедливости или морали. А потому что были моменты, когда я не чувствовал вообще ничего. Моменты, когда отнятие жизни становилось настолько рутинным, настолько механическим, что я выполнял это с той же эмоциональной вовлечённостью, с какой заполнял бумаги.

И хуже того — были времена, когда я прекрасно понимал, насколько прогнила система вокруг меня, прекрасно понимал, что она делает с людьми, и всё равно выбирал продолжать играть по её правилам, потому что просто игнорировать всё было легче, чем сражаться с этим.

А потом была часть, не имевшая никакого отношения к выживанию. Бешенство. Месть. Тела, которые я оставил за собой, потому что хотел, чтобы миру стало больно, потому что хотел, чтобы хоть что-нибудь, кто-нибудь заплатил за то, что у меня отняли.

Но я не мог сказать этого. Не здесь. Не сейчас.

В конце концов, мне придётся. Если я правда собираюсь рассказать им всё, избежать этого не выйдет. Но не сейчас. Не тогда, когда я едва заставил себя пройти через уже сказанное.

Поэтому вместо этого я сглотнул комок в горле и посмотрел на Дейдру. Она защищала меня от собственной ненависти к себе с яростью львицы, пусть и из лучших побуждений, и, вероятно, ошибочно. И всё же это было куда больше, чем я заслуживал.

— ...Спасибо, Дейдра.

Дейдра ещё мгновение изучала моё лицо. Что бы она там ни увидела, давить не стала. Просто коротко, достойно кивнула и взяла чашку.

— Всегда пожалуйста, — отчеканила она. — А теперь, если мы закончили с самоукорительной частью дня, кажется, ты упоминал что-то о своей жене? Учитывая нашу нынешнюю... связь, я бы очень хотела услышать об этом подробнее.

Три пары глаз остановились на мне, ожидая ту часть моего прошлого, о которой я сопротивлялся говорить сильнее всего, даже сейчас, когда решил рассказать им всё.

Одиннадцать лет я держал память о ней похороненной в каком-то тёмном углу разума. После всего, что случилось в Библиотеке, и после всех этих лет в новом мире я убедил себя, что двинулся дальше. Что наконец дал ей покой.

Но, сидя здесь сейчас, я наконец понял правду. Я по-настоящему её не отпустил. Боль была со мной так долго, что я принял её за часть себя.

С этим пора было кончать.

— Её звали Анжелика, — сказал я в тихий сад. — И, полагаю... именно с этого всё и началось.