Готэм: Опочтарение (джен)

Версия 2. Предыдущая версия: Глава 24 — Доброумышленники — черновик.

Под щекой было что-то ребристое. Чувак открыл глаз, увидел над собой мост и немного полежал, привыкая к новому потолку. Сверху проехала машина, на живот посыпалась пыль. Дома потолок выглядел менее надёжно, но хотя бы не сыпался.

Под головой лежала свёрнутая куртка. Чужая. Пальто обнаружилось на нём, бутылка — возле локтя, правая рука — под боком. Он осторожно высвободил её и сел, дожидаясь, пока пальцы снова начнут ему принадлежать. Неподалёку стоял бумажный стакан с окурками. На парапете лежала одинокая кроссовка.

Наверху, у перил, дежурил Джонни. Заметив, что босс зашевелился, он пошёл к лестнице. Пока тот спускался, Чувак сделал глоток из бутылки и поморщился. За ночь пиво успело согреться.

— Долго я дрых?

— Часа полтора. Ты сказал, что просто посидишь.

Чувак провёл ладонью по щеке. На коже отпечаталась молния.

— Угу. Куртка твоя?

Джонни кивнул и сел рядом. Рубашка на нём была мятая, на манжете темнело пятно от кофе. Он застегнул пуговицу у горла и посмотрел на воду. За складами светлело. Чувак достал из кармана пакетик, вытряхнул утренние таблетки на ладонь и запил пивом. Джонни посмотрел на бутылку и отвёл глаза.

— Доктор Квинн велела таблетки водой запивать, босс.

— Главное, что я их принимаю. А про пиво ей знать необязательно.

Из-за опоры вышла собака. Рыжеватая, с одним загнутым ухом. Проверила стакан с окурками, чихнула и подошла к Чуваку. Он погладил её между ушами. Собака оперлась подбородком ему на колено и посмотрела на карман. Там, кроме лекарств, нашёлся пакетик с вяленым мясом. Вчера его вроде бы покупали всем. Остался один кусок.

— Вот такая вот хуйня, собачка.

Она осторожно взяла мясо, отступила, прожевала. Дождалась, пока он вывернет пустой пакет, и побежала дальше по набережной. Чувак проводил её взглядом, потом заметил на пальто наклейку с надписью почерком Квинн — «Утро». Она отклеилась от пакетика с таблетками и оказалась на фалде пальто. Он подцепил её ногтем и попытался прилепить обратно к пакетику.

* * *

В четверг его ещё охраняли. После ночной бойни в доме Кобблпота Чувака отвезли в больницу, а у дверей палаты поставили полицейского. Джонни в тот день уже выпустили; он успел приехать и посидеть у койки, пока сам Чувак оставался под стражей. В пятницу утром сообщили, что теперь освобождают и его. Он начал одеваться, но выяснилось, что до выхода ещё далеко.

Сначала требовалось дождаться врача, потом адвоката. Врач осмотрел раны и велел продолжать лечение. Адвокат принёс бумаги об освобождении, показал их полицейскому и ушёл с ним что-то оформлять. Чувак остался на краю койки в одном ботинке. Второй стоял слишком далеко, а наклоняться за ним мешало перевязанное плечо. Два здоровых мужика только что выясняли, как выпустить его из больницы, но придвинуть ботинок не догадался ни один.

Плечо ныло, и Чувак снова вспомнил Пингвина. За нападением Коула и подставой Джонни стоял именно он, а Мерсер выполнял его поручения. Маленький мерзкий хрен в большом доме, которому не сиделось на собственных деньгах. Теперь двери в том доме были выбиты, помощник Мерсер и дорогой охранник Керн — мертвы. Джонни вышел на свободу, самого Чувака тоже выпускали. Он не понимал, каким образом затея Пингвина могла считаться хорошей деловой стратегией. Возможно, Чуваку просто не сообщили всех преимуществ такого способа ведения бизнеса.

С ботинком помогла медсестра. Чувак попытался придержать язычок, но она мягко отодвинула его руку: справится сама, пусть не наклоняется. Адвокат вернулся, когда она завязывала шнурок, дождался, пока закончит, и сообщил, что с бумагами всё улажено. Записи передали следствию, теперь будут разбираться, кто на кого напал. Чувак слушал, разглядывая его галстук — чистый, без единого пятна. Даже маленького.

— То есть всё? Можно идти?

— Да, вас отпускают. Но дело ещё не закрыто. Если позвонят из полиции, сначала свяжитесь со мной, хорошо?

— Угу. Я домой-то могу отправляться?

Адвокат посмотрел на повязку, которую было видно в вороте рубашки.

— Врач просил вас пока побыть под наблюдением. Я бы к нему прислушался.

— Я его слышал. Домой хочется.

Чувак потянулся за пальто и поморщился.

— Давайте помогу. — Адвокат поднял пальто с койки. — Как вам удобнее?

— С этой руки начни. Только не тяни.

Адвокат придержал рукав, пока Чувак осторожно просовывал больную руку, потом помог расправить пальто на плечах. Насчёт врача спорить не стал. Достал визитку, ещё раз назвал себя и показал номер, по которому можно звонить ему напрямую. Фамилию Чувак опять не запомнил, но карточку взял и сунул в карман к больничным бумагам.

Внизу обнаружились камеры. Кто-то успел сообщить журналистам, что он выходит, и теперь они стояли по обе стороны прохода. Место между ними оставалось, но пройти незамеченным уже не получалось. Чувак на секунду остановился; адвокат придержал дверь, пропуская его вперёд. У ближайшей камеры стояла знакомая журналистка. Как её… Рэйчел, во. Снова с микрофоном.

— Мистер Нейпир, вы знали о причастности Кобблпота к провокации против Фроста?

Чувак от неожиданности дёрнулся. Давно его не называли по фамилии; он даже не сразу вслушался в вопрос.

— Чувак. Зовите меня просто Чувак. Как все.

— Хорошо. — Рэйчел чуть опустила микрофон. — Так вы знали, что за подставой Фроста стоял Кобблпот?

— Не сразу.

— А когда узнали?

— Когда сказали.

Адвокат встал рядом. Очень вовремя. Он принялся объяснять, какие записи уже получены следствием, какие обвинения не подтверждаются и почему его клиент нуждается в медицинской помощи. Чувак посмотрел на него с некоторым уважением. Наконец-то нуждается. А полчаса назад мог сидеть без ботинка сколько угодно.

Кто-то из журналистов спросил о погибших в доме Кобблпота. Рэйчел обернулась на голос, дождалась конца вопроса и попросила адвоката объяснить, при каких обстоятельствах напали на самого Чувака. Адвокат ответил пространно и витиевато. Получалось, что Чувак стал жертвой целой череды спланированных нападений и провокаций. Слова «невинной» он не услышал, но адвокат явно подводил к этому.

Он как раз пытался представить себя в этом качестве, когда у бордюра остановилась машина. Из неё вышла доктор Квинн — в светлом костюме, туфлях и очках, которые сегодня почему-то выглядели дорого. Чувак посмотрел, не расстилают ли перед ней ковёр. Не расстилали. Недоработали.

— Доктор, вы можете прокомментировать состояние…

— Мой пациент достаточно времени провёл на ногах. — Квинн взяла Чувака под локоть.

— Я сидел.

— Тем более. Осторожно, ступенька.

Она забрала его у телевидения, довела до машины и велела пригнуть голову. Дверь закрылась. Водитель тронулся раньше, чем Чувак успел спросить, куда они едут. На коленях лежал пакет с вещами. Револьвера в нём не было.

— Домой? — спросил он на всякий случай.

— В Аркхэм.

Он повернулся к окну. За стеклом остались камеры, адвокатский хлыщ и Рэйчел, которая что-то записывала в блокнот. На всю процедуру освобождения ушло часов пять. На свободе он успел уйти недалеко — шагов на десять.

* * *

Следующие два дня его чинили. Меняли повязки, мазали порезы, ставили капельницы. В голове за это время никто как следует не покопался, зато снаружи привели в порядок почти всё, до чего удалось добраться. На третий раз Чувак предложил сразу покрасить его целиком. Медсестра спросила, нет ли аллергии на йод.

Квинн приходила без светлого костюма. Под халатом обнаруживались обычная блузка и та самая манера садиться, после которой человек должен был сам захотеть рассказать о своих проблемах. Чувак лежал и разглядывал пластиковый зажим на катетере.

— Поспать удалось?

— Удалось. Пока ты не пришла.

— Я ненадолго. — Квинн просмотрела лист у изголовья и придвинула стул.

Чувак покосился на стул, но возражать не стал. В коридоре заскрипела тележка: одно колесо попискивало при каждом обороте. Он уже узнавал её издалека и всякий раз надеялся, что она проедет мимо его палаты. Квинн села и подождала, пока скрип стихнет.

— Фрост утром заходил?

— Угу.

— Вы попросили его что-нибудь привезти?

— Штаны.

— Только штаны?

Чувак перестал разглядывать зажим и повернулся к ней.

— Ты и его уже допрашиваешь?

— Пока только вас.

Квинн сняла очки, протёрла и надела. Он посмотрел на неё. Не улыбалась. Пришлось признаться, что ещё сигареты. Она сказала, что курить в палате нельзя. Насчёт мира за пределами палаты согласия они не достигли.

На следующий день она застала его спящим и не разбудила. Чувак обнаружил это позже: у кровати стоял стул, которого утром не было, и лежала записка с временем выписки. Почерк был разборчивый. Можно было бы обойтись и без стула, но в целом прогресс.

У выхода она выдала ему пакет с лекарствами и лист назначений. Лист не влезал в пакет, пакет не влезал в карман, а рука всё ещё плохо сгибалась. В больницу он попал с пальто и револьвером. Уходил с пальто и целой передвижной аптекой, которая могла даже заменить револьвер по весу.

— Здесь утро. Здесь вечер. Подписано, — перечислила Квинн, пока он пытался распределить имущество. — Шов на плече снова разойдётся, если будете его нагружать.

— Понял.

— Вы даже не посмотрели.

— Что я там не видел? Насмотрюсь ещё.

Она отвела его руку от дверной ручки и открыла сама. Снаружи ждал Джонни. Квинн без удивления поздоровалась, передала ему ещё один лист и что-то негромко объяснила. Джонни кивнул два раза. На третий она наконец-то его отпустила.

Спелись, подумал Чувак. Пока он лежал, эти двое успели спеться. Он пошёл к машине. Джонни догнал, открыл дверцу и убрал пакет с заднего сиденья, освобождая место.

— Домой, босс?

Чувак устроил больное плечо и посмотрел на часы над воротами. Уже вечер, а он до сих пор трезвый.

— Надо загудеть.

Джонни убрал лист Квинн в бардачок. Возле первого перекрёстка повернул к бару.

* * *

В первом баре его узнали. Человек за стойкой достал чистую тряпку и начал вытирать уже сухое место перед ним, не решаясь спросить. Другой человек решился.

— Про вас по телевизору говорили. Прокомментируете?

— У телевизора и спроси. Он, похоже, лучше знает.

Чувак допил стакан пива, и они уехали.

Во втором было лучше. Никто ничего не спрашивал, наливали быстро, а у Джонни нашёлся знакомый. Знакомый слишком обрадовался тому, что видит его на свободе. Через десять минут выяснилось, что за этим следовало небольшое предложение. Ещё через пять — то, что предложения Джонни не оценил. Чувак снова допил пиво, пока те разговаривали, и потребовал третье место. Без знакомых. Хотя бы за стойкой.

В третьем на сцене настраивали гитары. Он сидел у стены, смотрел на содранные костяшки и пытался понять, зачем приехал в этот клоповник, где даже стол лип к локтям. Кожа на пальцах лопнула снова. Он успел зацепить дверцу машины, но этого, кажется, было недостаточно для такого результата. Вспоминать подробнее не хотелось.

Из колонок ударило так, что в зубах отозвалось болью. Чувак зажмурился. Где-то рядом передвинули стул, кто-то наступил ему на ботинок. Он уже набрал воздуха, чтобы объяснить сразу всем, как лучше провести оставшийся вечер, когда со сцены заорали:

— А теперь наш суперхит! «Довольно крутой для белого парня»!

Барабанщик отсчитал начало. Кто-то сунул Чуваку в руку бутылку и повернулся к сцене. На чужом затылке были короткие синие волосы. Чувак посмотрел на бутылку, потом на гитариста. Тот едва не промахнулся мимо педали, выправился и заиграл дальше.

Песню он знал. Настолько хорошо, что раздражение не успевало за ней: пока голова требовала выключить, рот уже добрался до припева.

Когда-то у него была потёртая кассета, на которой эту вещь записывали с эфира вместе с частью шоу. Первую половину вступления занимал довольный голос радиоведущего. Чувак знал и это место. Каждый раз ждал, когда тот наконец заткнётся, хотя сделать с ним уже ничего было нельзя. Кассету возвращали с чужой наклейкой, теряли коробку, один раз зажевали, потом перемотали карандашом. Она всё равно играла. Здесь радиоведущего не было, но в нужном месте он по привычке подождал его голос.

Девица с синим затылком обернулась и что-то прокричала. Он не расслышал. Она подняла бутылку. Он поднял свою. К концу песни они уже оба стояли, а к середине следующей выяснилось, что стол можно обойти с другой стороны и прямо за ним есть место.

В баре было громко. Очень громко. Зато теперь он орал вместе со всеми и заранее знал, когда ударят барабаны. Джонни стоял у стены. Чувак показал ему бутылку; Джонни покачал головой и в ответ помахал ключами от машины. Разумный человек. Чувак повернулся к сцене, сцепился плечами с каким-то толстым парнем и помог ему проорать припев.

Потом были ещё песни. У толстого парня оказалась сестра. У сестры — мнение о том, как надо танцевать, и очень тяжёлые ботинки. Чувак возразил, получил локтем в грудь, согнулся от смеха и боли одновременно. Ему купили ещё пива. Принимать извинения он умел.

Когда музыканты закончили, компания решила идти к воде. На набережной пели уже сами. Кто-то начал не с того куплета, кто-то считал, что куплет вообще другой. Спор продолжался до моста. Там сели. Потом куда-то сходили за едой. Вернулись не все, зато с вяленым мясом и картошкой в бумажном пакете. Джонни переставил машину ближе и принёс кофе. Чувак помнил, как взял стакан, поставил возле себя и предупредил, что сейчас только немного посидит.

* * *

Собака уже скрылась за лестницей. Чувак посмотрел на пустой пакетик из-под мяса, скомкал его и убрал в карман.

— Вот такая вот, блядь, хуйня, собачка.

Пиво кончилось. Он перевернул бутылку над бетоном, вытряс последнюю каплю и поставил рядом со стаканом. Джонни поднялся и собрал пустую посуду. Чувак отряхнул его куртку и протянул следом. Голова всё ещё гудела, но гул постепенно отодвигался, словно между ним и всем остальным подкладывали вату.

— Поехали домой, — позвал Джонни.

— Ага.

В машине он закрыл глаза. Открыл, когда мотор уже заглох. До подъезда оставалось пройти вдоль дома; у первой двери вытаскивали ящики с молоком, у второй мужчина пытался поднять жалюзи магазина. Под окнами, в стороне от дорожки, лежал небольшой столик. Ножки торчали вверх. Чувак остановился.

— Гляди. Почти новый выкинули.

Джонни посмотрел на столик, потом на окна. Чувак наклонил голову, прикидывая, как тот выглядел бы в нормальном положении.

— Похож на мой.

Он пошёл к подъезду. Джонни догнал его на лестнице.

Дверь квартиры была приоткрыта. Джонни придержал Чувака за грудь, шагнул вперёд, и в его руке оказался пистолет. Откуда взялся — Чувак не заметил. Он машинально тронул пустой карман, вспомнил пакет из больницы и остался держаться за голову. Джонни толкнул дверь носком ботинка.

Внутри пахло пиццей. Коробки стояли у стены, на полу, одна лежала на стуле, а ещё три — на столике, которого Чувак прежде не видел. С края свисал длинный чек. На новом телевизоре какая-то женщина без особого успеха пыталась удержать мужчину за рукав. Мужчина уходил к морю. Музыка играла тихо.

Джонни прошёл вдоль стены. Женщина наконец отпустила рукав, и вместо неё с коротким грохотом возникла заставка канала. Джонни крутанулся так, словно Рэмбо понадобилось срочно убить холодильник. Ствол остановился напротив экрана и сразу опустился.

— Картина ясна, Джонни, — объявил Чувак. — Ко мне в дом проникли неизвестные доброумышленники. Поставили телевизор, столик и купили пиццу, чтобы я отпраздновал очередное освобождение из психушки.

Джонни обошёл коробку от телевизора и заглянул на кухню. Вернулся, нашёл пульт под бумажной салфеткой. Чувак снял пальто, промахнулся мимо крючка, поймал его здоровой рукой и со второй попытки повесил. Когда телевизор выключили, в комнате стало слышно сопение. Потом кто-то основательно всхрапнул.

— История становится интереснее. Доброумышленники остались выспаться. Может, это Санта?

— Не думаю, босс. Рановато ещё.

— Рождественский кролик?

Джонни смотрел на диван. Из-под одного пледа торчала нога в полосатом носке. Второй плед шевелился в такт храпу. Вокруг стояли бутылки из-под слабого пива.

— Если только крольчихи.

Он убрал пистолет и присел. Сдвинул край пледа с лица ближайшей гостьи, посмотрел, затем осторожно тронул её за плечо. Чувак подошёл поближе. Мэнди открыла один глаз. Из второго пледа высунулась чёрная макушка, следом — нос. Бекки попыталась отвернуться и ткнулась лбом в подлокотник.

— А, — протянул Чувак, словно это всё объясняло. — Эти.

* * *

Я проснулась оттого, что Мэнди тянула из-под меня свою руку. В виски ударило. Я решила помочь, приподнялась и увидела Чувака. Он стоял над нами в мятой рубашке и смотрел на бутылки. На щеке у него была ссадина, на шее — след от пластыря. Я немедленно легла обратно.

— Уже поздно прятаться. Мы вас видим.

Мэнди села. В волосах у неё застрял кусочек пенопласта. Вчера такой причёски не было, я бы запомнила. Я попыталась вытащить пенопласт, она отмахнулась, потом сама нашла его и положила на колено. Мы обе посмотрели на столик.

— Доброе утро, — попробовала завести куртуазную беседу Мэнди.

Чувак подумал. По лицу было видно, что он проверяет оба слова.

— Допустим.

Умывались по очереди. Я нашла полотенце, вторую туфлю Мэнди и свой телефон под диваном. На экране было шесть пропущенных от мамы и сообщение: «Позвони немедленно». Последний вызов — две минуты назад. Я набрала, ещё не успев вытереть лицо.

— Где ты? — спросила мама вместо приветствия.

Я назвала адрес. Мэнди у двери ванной перестала тереть волосы.

— У него дома?

— Да. Мы обе здесь. Всё нормально.

— Бекки, я только что разговаривала с Клэр. Ты мне написала, что ночуешь у Мэнди. А Мэнди своей маме — что у тебя. Вы нас за кого держите?

Я села на закрытую крышку унитаза. Приходилось признать: когда обе мамы знают друг друга, у этой схемы есть недостатки. Неделю назад я сама объясняла их Мэнди. Вчера вспомнить помешало очень хорошее настроение.

— Мы заснули. Я не собиралась…

— Кто там ещё?

— Чувак. И Джонни. Они только пришли.

Мама попросила позвать Джонни. Я отдала телефон и отошла к раковине. Он отвечал коротко, назвал время, потом сказал, что сам довезёт. Мне вернул уже закончив разговор.

— Через двадцать минут надо выйти.

Мэнди говорила со своими в коридоре. Голос у неё был очень вежливый. Когда она вернулась, оказалось, что её домой тоже повезёт Джонни, а родители будут ждать у двери. Я представила Клэр и Питера у двери и порадовалась, что у меня мама одна.

На кухне Чувак нашёл старую упаковку таблеток от головной боли, выдавил нам по одной и поставил воду. Свой подписанный пакет сунул на верхнюю полку. Потом объяснил, что с утра надо есть и не делать резких движений. Во время объяснения уронил ложку, посмотрел на неё и решил обойтись без неё.

— Вы сами-то спали? — спросила я.

— На природе. Очень полезно. Мэнди, ты кружку-то возьми обеими руками.

Мы вернулись в комнату. Чувак сел на край дивана, придерживая плечо. Из-под рукава виднелся бинт. В прошлый раз Джонни почти внёс его сюда, а я держала дверь и старалась не смотреть на оружие. Теперь оружия не было. На полу стояла коробка с жирным отпечатком моей ладони, и смотреть на неё тоже почему-то не хотелось.

— Рассказывайте, — потребовал Чувак.

— Вообще-то мы собирались на концерт, — начала я.

— Он и был, — уточнила Мэнди.

— Я до этого ещё не дошла.

Джонни перевернул единственный свободный стул, проверил, не прилипло ли что-нибудь к сиденью, и сел верхом, положив руки на спинку. Чувак подобрал с пола пенопласт, повертел и спросил, давно ли на концертах раздают утеплитель.

* * *

В воскресенье Мэнди поговорила с родителями. Они обещали и поговорили. Посидели после обеда, убрали оставшийся со дня рождения торт, обсудили, когда смогут приехать к нам все вместе. Питер даже предложил два вечера на выбор. Мэнди выслушала, потом спросила, когда сможет приехать одна. Тут выяснилось, что эту часть разговора пока надо отложить.

— Они же обещали обсудить, — пожаловалась она мне по телефону.

— Обсудили.

— Бекки.

— Я не за них. Прости. Они хоть сказали, сколько ещё ждать?

— Нет. Мама говорит, что переживает, а папа — что я на них давлю. Я просто спросила, когда можно будет к тебе одной. Теперь и спрашивать нельзя?

— Может, моя мама с твоей поговорит?

— И они опять договорятся, кто меня привезёт и кто заберёт. Я сама хочу приехать. Как ты ко мне. Посидеть у тебя, а потом домой. Почему из этого надо делать целое событие?

Я чуть не напомнила, почему её родители боятся нашего района. Вовремя сообразила, что она всё это уже слышала, причём сегодня.

— Ладно, не буду маму просить.

— Я не на тебя злюсь.

— Знаю. Мне тоже обидно.

Она помолчала. Я слышала, как открывается ящик, как она его закрывает и снова открывает. На день рождения ей разрешили позвать кого хотела, самой приготовить еду и прогнать взрослых из комнаты. Праздник закончился, и теперь снова нельзя было съездить ко мне без сопровождающего.

— А на концерт сегодня тебя отпускают? — спросила я. — Билеты-то уже взяли.

— Туда можно. Мы заранее договорились. Только после сразу домой.

— Тогда я сейчас со своей поговорю. Напишу тебе, во сколько встречаемся.

Закончив звонок, я пошла к маме договариваться о вечере. Она спросила, во сколько закончится концерт. Я сказала, что написано в билете. Она спросила, сколько времени заложено на дорогу. Я сказала, что это не железнодорожная компания. На этом приятная часть разговора закончилась. Мама всё равно отпустила меня, но велела быть дома к десяти. Я хлопнула дверью, хотя могла просто закрыть. В прихожей звякнуло стекло. Я постояла снаружи, прислушалась и пошла вниз.

Концерт начинался рано. У входа долго проверяли билеты, в зале было душно, но, когда заиграли, всё это быстро забылось. Мэнди поначалу стояла с таким лицом, будто родители запретили ей ещё и музыку, а к третьей песне уже тянула меня за рукав и подпевала во весь голос. Слова мы обе знали через строчку и то и дело поглядывали друг на друга в надежде на подсказку. Обычно выяснялось, что подсказать некому, и мы просто смеялись и ждали припева.

После концерта мы зашли в бар по соседству. Сели в дальнем углу, заказали картошку и пиво. Документы у нас не спросили. По-моему, здесь налили бы и собаке, если бы у неё нашлось чем заплатить. Мэнди всё ещё не хотела ехать домой. Я собиралась доказать, что тоже могу не хотеть. Получалось убедительно.

Она достала телефон и снова включила пятничное видео. Чувака выводили из больницы. Рядом шла та журналистка, которая рассказывала о происшествии на стройке. Микрофон она почти всё время держала перед человеком в костюме. Внизу бежали слова про новые обстоятельства и адвокатскую контору Вэйна. Я помнила, как раньше там писали «разыскивается».

— А я говорила, что он Супер, — напомнила Мэнди.

— Кто тебе это сказал?

— Да все говорят. Ты одна споришь.

Она подвинула телефон ко мне, будто в ролике это как раз и объясняли. Я наклонилась ближе и убрала волосы за ухо.

— Он тут выглядит хуже, чем в жизни.

— Он после больницы, Бекки.

— Я думала, после больницы должно быть лучше.

— Его вообще-то ранили. Посмотри, какой он бледный.

— Да вижу я. Дай-ка ещё раз.

Мы посмотрели ещё раз. На этот раз я заметила, как он бережёт руку, когда надевает пальто. Мэнди сказала, что надо бы его проведать. Я ответила, что его вроде опять повезли лечиться. Она нашла под роликом комментарий, что ненадолго. Это был человек с картинкой бутерброда вместо лица. Сомневаться в его осведомлённости нам не пришло в голову.

— Вы столько для нас сделали, — выпалила Мэнди уже в комнате, глядя на Чувака.

— Сколько?

Она сбилась. Я хотела помочь, но он перевёл взгляд на меня, и выяснилось, что точного ответа у меня тоже нет.

— Вы помогли Бекки. И вообще. За людей вступаетесь. За тех, кто сам не может.

— За обездоленных, — добавила я. Вчера слово произносилось легче.

— И угнетённых, — подхватила Мэнди.

— И слабоумных, — тихо добавил Чувак, закрывая глаза.

Мы немного помолчали. Джонни посмотрел в сторону кухни. Я не была уверена, что ему там что-то понадобилось, но рот он прикрыл рукой.

В баре всё звучало значительно лучше. Получалось, что мы приедем, скажем спасибо, извинимся, если потревожили, и оставим что-нибудь вкусное. Я даже написала Чуваку. Он не ответил. Вместо того чтобы остановиться на этом, мы решили, что звонок в дверь он услышит лучше.

Такси довезло нас быстро. По дороге Мэнди отправила домой сообщение, что ночует у меня. Я прочитала его через её плечо, шепнула: «Ты чего?» — и замерла, глядя на собственный экран. Потом написала маме, что останусь у Мэнди.

Можно было бы исправить ситуацию сразу. Потом — у подъезда. Потом стало поздно — мама ответила: «Хорошо, но об этом надо договариваться заранее». После этого я убрала телефон. Рассказывать эту часть вслух оказалось особенно противно. Чувак слушал с закрытыми глазами. Джонни больше не смотрел на кухню.

— А в квартиру вы как попали? — спросил он.

— Соседка ключ дала, — ответила Мэнди.

Чувак издал короткий звук, который мог означать всё что угодно, кроме одобрения. Я посмотрела в потолок и продолжила. Сначала мы несколько раз нажали на кнопку звонка, но за дверью не раздалось ни звука.

— Сломан! — уверенно объявила Мэнди, слегка покачиваясь.

Тогда мы забарабанили в дверь кулаками и, возможно, ногой, чтобы уж точно разбудить всех, кто был внутри. Но проснулась только соседка: приоткрыла дверь и недовольно спросила, к кому мы. Мэнди объяснила, что пришли встретить Чувака после больницы. Я стояла рядом с пакетом, в котором лежала только моя кофта. Соседка покосилась на него и, кажется, решила, что мы с угощением. Уточнять мы не стали.

— Она попросила потом ключ занести, — добавила Мэнди и вытащила его из кармана.

Джонни забрал ключ. Чувак открыл один глаз, проследил, куда тот его положил, и снова закрыл.

В квартире сразу стало ясно, что вкусное придётся заказывать. В холодильнике нашлось что-то, на что я на всякий случай не дышала, чтобы не отравиться или случайно не ускорить эволюцию. Мэнди позвонила таксисту: он ещё не успел уехать далеко. Минут через двадцать у нас появились пиво и телефон магазина, где можно было купить телевизор с витрины и сразу забрать.

— Погоди, — остановил меня Чувак. — Тут вы меня потеряли.

— У вас скучно, — объяснила Мэнди.

Чувак посмотрел на неё внимательнее. Она покраснела и поспешно добавила:

— В смысле ждать. Пока вас нет.

Телевизор был небольшой. В магазине до закрытия оставалось достаточно времени, чтобы продавец обрадовался заказу, продал ещё и удлинитель, и антенный кабель, а потом долго объяснял по телефону, куда этот шнур вставлять. Таксист привёз коробку. Мы распаковали её посреди комнаты. Из коробки вылезло гораздо больше пенопласта, чем могло туда поместиться. Мэнди села на пол и засмеялась. Я попыталась собрать всё в пакет и тоже села.

Потом заказали пиццу. Потом вспомнили, что Чувак может прийти с Джонни, и заказали ещё. В одном заказе оказался бесплатный второй круг при покупке большой пиццы, в другом — скидка от суммы. Мы несколько раз пересчитали и получили восемь коробок. Очень выгодно.

— А стол? — спросил Джонни.

Мэнди перестала вертеть кружку. Я посмотрела на новый столик и вспомнила старый. Сейчас он не казался таким уж плохим.

— Нам не понравился, — призналась я.

— Этот?

— Который был.

— И где он?

Я почесала шею. Мэнди осторожно поставила кружку на пол.

— Мы его в окно выкинули.

Чувак открыл глаза. Повернулся к Джонни. Тот кивнул. Они молча переглянулись, а мы с Мэнди притихли, глядя на них.

— То есть добро вы мне уже причинили, — произнёс Чувак. — Справедливость тоже наносили?

Я не стала уточнять, что он имеет в виду. У меня было ощущение, что положение может ещё ухудшиться, если я примусь выяснять подробности.

— Он качался, — оправдалась Мэнди.

— Теперь перестал, — ответил Джонни.

Ночью мы считали, что отлично справились. Столик был лёгкий, окно большое. Я выглянула вниз, увидела пустое место у стены. Когда он упал, мы обе пригнулись, словно боялись, что кто-то немедленно бросит его обратно. Подождали. Потом подождали ещё немного. Никто ничего не бросил. Это укрепило нас в правильности решения.

— Пиццу стало некуда ставить, — объяснила я. — Поэтому заказали новый.

Чувак медленно провёл ладонью по лицу. До больной щеки дошёл и остановился. Мэнди рассказала, что столик привезли готовый, из соседнего с телевизорами отдела. Таксист к тому времени уже отвечал ей по имени. Он же внёс последнюю коробку, потому что у меня руки были заняты пиццей. Дверь осталась незахлопнутой. Мы собирались уходить через несколько минут.

Потом поставили телевизор на старый комод, настроили звук, открыли одну коробку с пиццей и решили остальные оставить хозяину. Телефон я положила рядом. Он соскользнул между подушкой и подлокотником. Мэнди нашла пледы. Мы решили подождать ещё чуть-чуть, и никто никуда не собирался ложиться. Просто ноги устали.

— Кто храпел? — спросил Чувак.

— Я не храплю, — хором заявили мы.

Он кивнул, как будто именно это и хотел выяснить, и протянул руку к ближайшей коробке.

— Мы не за этим ехали, — не выдержала я.

Чувак остановился. Мэнди смотрела на меня, и я поняла, что она ждёт продолжения. Вчера продолжений у нас хватало. Теперь слова приходилось искать по одному.

— Не мебель вам менять. Хотели нормально прийти. Поздравить, что выпустили. А получилось…

Я оглядела комнату. Чувак тоже обвёл взглядом разгром, только медленнее.

— Масштабно.

— Простите. За столик и вообще. Мы должны были дождаться ответа.

Мэнди кивнула. В руках у неё снова оказался чек. Она расправила его на колене и тут же сложила пополам.

— Когда Бекки пропала, я не знала, кому звонить. Я вам от отчаяния позвонила, а вы пошли. Я это и хотела сказать. Даже если бы про вас ничего хорошего не показали.

Он смотрел на неё. Потом опустил глаза на чек, который она продолжала складывать. Получался очень маленький и толстый прямоугольник. Цифры всё время оказывались снаружи.

— Сколько стоит?

Мэнди назвала сумму. Я услышала её во второй раз, и второй раз она мне понравилась ещё меньше. Джонни протянул руку за чеком. Мэнди не отдавала.

— Это я сама купила. Мне только надо будет объяснить папе.

— Джонни, отдай девчонкам деньги. Телек мне нравится. Пицца тоже.

— Вы её ещё не ели, — поддела я.

Он открыл коробку, оторвал кусок и откусил. Пожевал, глядя на меня. Сыр тянулся плохо, зато уверенно держал всю начинку в своих прохладных объятиях.

— Нравится. Верни с моих, — велел он Джонни.

Мэнди попробовала возразить ещё раз, но Джонни уже достал телефон и попросил показать сумму. Она перестала складывать чек. Я знала, что от разговора с Питером это её не спасёт. От разговора с моей мамой вообще ничто на свете не спасало. Зато телевизор теперь не придётся везти обратно на том же такси.

Джонни закончил, собрал упаковку у прохода и отодвинул к стене. Мэнди уставилась в уведомление на экране, затем убрала телефон. Чувак держал перед ней открытую коробку. Она взяла кусок, заметила оливку и сняла её на салфетку.

— Самый дорогой сорт выбрала? — спросил он.

— Эта была большая и по акции!

— А. Тогда понятно.

Джонни включил телевизор. На экране двое мужчин стояли посреди пустой дороги и пели в один микрофон. Чувак попросил сделать тише. Джонни убавил, послушал и сделал потише ещё раз; Чувак кивнул. Я поджала ноги и устроилась возле Мэнди. Она развернула общий плед, накрыла себе колени, а мне достался угол.

Входную дверь отсюда было видно. Джонни проверил замок и вернулся с кухни с салфетками. Положил их на новый столик. Тот чуть качнулся на неровном полу. Мы с Мэнди одновременно посмотрели на него.

Чувак откусил ещё пиццы.

— Этот оставьте.

Мэнди зажала рот ладонью. Я забрала у неё салфетку с оливкой, пока она не уронила её мне на джинсы, и положила в пустую коробку. На экране один певец отнял микрофон у другого. Тот продолжал петь без него. Джонни стоял сбоку и ел, держа кусок над коробкой.

— Ты чего торчишь? — спросил Чувак. — Садись.

Джонни сел на самый край возле Чувака. Меня прижало к Мэнди. Я стала спускать ноги, но Чувак придержал коробку, которую я едва не смахнула коленом.

— Сиди. Подвинемся.

Мы подвинулись.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ