Интуиция (джен)

— Как охота за головами? — спросила я Гейба.

Мы сидели за столиком на улице у кафе в самом центре территории Империи. Единственное хорошее в этом — белых они обычно оставляли в покое. Поэтому можно было относительно безопасно куда-нибудь выйти и чем-нибудь заняться, если только АПП снова не решат внезапно напасть. Когда-то мама с папой приводили меня сюда, и еда была отличная.

Вообще столики на улице я не слишком любила. Почему кому-то кажется романтичным или приятным сидеть в холоде или на жаре и дышать выхлопными газами, мне никогда не понять. Может, где-нибудь с идеальной погодой и захватывающим видом — но мы в Броктон-Бей. Здесь вид обычно либо унылый, либо постапокалиптический. Впрочем, это место было не так уж плохо: улица пешеходная, а магазины снаружи выглядели вполне уютно. Стоит ли говорить, район был дорогой.

Для моей семьи поесть здесь было особым удовольствием, но Гейб, похоже, не задумывался ни о каких тратах. Он, казалось, всегда расплачивался наличными, доставая их из разных карманов пиджака. Не боялся, что ограбят?

На нём были хороший повседневный пиджак, джинсы и чёрная рубашка с парой расстёгнутых пуговиц.

Я знала, что он хорош собой, ещё с тех пор, как он нашёл нас после маминых похорон. Его страшно расстроило, что так и не удалось с ней познакомиться. Его отец был ужасным человеком и бросил его, а судя по тому, что я слышала о приёмной матери, детство было нелёгким. Ему всегда так отчаянно, до боли хотелось семейной близости, а теперь я осталась его последней кровной роднёй. Разумеется, если его отец не оставил по всей стране других побочных детей.

— Охота за головами, — повторил он, глядя куда-то вдаль. — Нормально. На поиски подходящих кандидатов тратишь больше времени, чем на попытки их заполучить. Если заранее всё выяснил, подступиться на самом деле довольно легко. Вот когда идёшь вслепую, становится сложнее.

Логично.

Чем больше у меня сведений, тем легче манипулировать человеком. Сила помогала делать выводы, но не была волшебством. Поэтому я в том числе занималась сбором информации. Стражам были доступны сведения, которых нет у широкой публики. Я искала всё, что известно или предполагается о каждом кейпе в Заливе, а заодно и в Бостоне. Если придётся столкнуться с Кайзером, мне хотелось иметь в арсенале всё, что поможет ему не насадить меня на вертел.

— Я бы спросила, нравится ли тебе в Заливе, но у нас ведь не особенно есть на что смотреть, — сказала я. — Войны банд, больница после того, как тебя подстрелят, и «Медхолл», который эту больницу снабжает. Будь я сторонницей теорий заговора, решила бы, что «Медхолл» владеет больницами и финансирует банды, чтобы увеличить прибыль.

Он задумался.

— Я вообще не очень понимаю их бизнес-модель. На какие-либо исследования у них денег нет, поэтому в основном они лицензируют чужие патенты по завышенной цене. Лекарства производят, но особой популярностью их продукция не пользуется. По большей части препараты из серии «и мы тоже».

— «И мы тоже»?

— Препараты, по сути, такие же, как старые и дешёвые, только с небольшим отличием, которое позволяет брать в десять раз больше за тот же эффект. Скажем, дозировка пять миллиграммов у лекарства, которое обычно выпускают только в легко делящихся таблетках по десять миллиграммов. Большинство пациентов предпочтёт заплатить двадцать долларов вместо двухсот, несмотря на небольшое неудобство.

— Звучит... сомнительно, — сказала я. — Не лучше ли попытаться сделать что-нибудь новое и более эффективное, чтобы на какое-то время стать монополистом на рынке?

Официантка вышла с нашей едой и поставила перед каждым его блюдо. Долила напитки, широко улыбнулась Гейбу и подмигнула. Он ей нравился, хотя был старше неё как минимум лет на десять. К тому же у неё был парень.

Он не обратил на неё внимания.

— Такие исследования стоят денег, — сказал он. — Примерно по той же причине фильмов про зомби миллион, а хороших фильмов про оборотней почти нет.

Я немного подумала.

— Потому что зомби дёшевы?

— Наляпал на лицо овсянки — и готово, зомби. А вот хороший оборотень — произведение искусства, и стоит настоящих денег. Если такие деньги у тебя есть, можно позволить себе и настоящего сценариста, и более-менее приличных актёров. Хороший фильм про зомби может получиться лишь один из сотни, зато сотни у них есть. Время от времени кому-нибудь везёт. Но оборотни... Попробуй сделать задёшево — будет выглядеть глупо.

— Я видела «Вой 7», — сухо сказала я.

Худшего фильма я в жизни не видела: сорок минут набранные в маленьком городке люди монотонно рассказывают плохие шутки и танцуют линейные танцы. Между этим — отрывки из старых, более удачных частей «Воя» и несколько минут с человеком в хэллоуинской маске оборотня за десять долларов.

Он усмехнулся.

— Даже те, кто действительно пытался снять кино, не могли справиться с такой задачей на грошовом бюджете.

В общем, плохо сделанного зомби при хорошем сюжете ещё можно принять. А вот халтурный оборотень сразу выбивает из фильма.

— Значит, с лекарствами то же самое? — спросила я. — Приличное сделать слишком дорого, поэтому делают дрянь?

— А «Медхолл» — совсем мелкая рыбёшка. Я просмотрел всю общедоступную информацию, и, по ней, они вообще не должны получать прибыль. Тем не менее каждый год её показывают.

Что он хотел сказать?

Понадобилось немного времени, чтобы сообразить.

— Говоришь, через них отмывают деньги?

— У них много сотрудников, — сказал он. — Посмотри, сколько людей числится в штате, и сравни с размерами здания «Медхолла». Места недостаточно, а других зданий, кроме заводов, за ними не записано. Административных работников у них как минимум на пятьдесят процентов больше, чем обычно в компании такого размера, а тех, кто действительно что-то производит, меньше.

— Фиктивные должности для бандитов? — через секунду спросила я. — Разве это никак нельзя проверить?

— Обычно государство полагается на аудиторские проверки и осведомителей, — сказал он. — Если позаботиться, чтобы все, кто способен сложить картину целиком, были твоими людьми и знали, что ты сделаешь с ними и их семьями за предательство, остаётся только следить, чтобы бумаги сходились. Это ведь не автомойка, которая заявляет о миллионе долларов дохода, а воды и моющих средств тратит столько же, сколько мойка с доходом в десять тысяч. За таким следят.

— Ты в этом разбирался, — сказала я.

Он пожал плечами.

— Нужно готовиться, — сказал он. — Допустим, я хочу заполучить сотрудника «Медхолла». Важно знать, рядовой ли это работник, которому ничего не известно, или кто-то значимый. Заставить человека, который, по сути, принадлежит банде, оказаться там, где тебе нужно, гораздо сложнее, чем человека без связей.

— Человека без семьи, друзей и настоящей преданности компании легко переманить, — сказала я. — Но ты похож на того, кто любит сложные задачи.

Он на миг застыл, затем чуть склонил голову.

— Проницательно, — сказал он. — До моего положения без риска не добраться.

Ну да.

Насколько я понимала, компаниям не нравится, когда другие компании уводят у них работников, особенно если те знают ценные корпоративные секреты. Гейб говорил, что занимается корпоративным подбором кадров, но я уже какое-то время подозревала промышленный шпионаж. Уверена, за это платят больше, чем за охоту за головами, а заодно это объясняло, почему о работе он всегда говорит так туманно и уклончиво.

— За ними должна стоять Империя, — сказала я. — Сотрудники там белые, как собрание Ку-клукс-клана на заводе отбеливателя «Клорокс».

Во многих местах в Заливе не нанимали азиатов: считалось, что любой такой сотрудник может оказаться подсадным от АПП. Дискриминация, но большинство мелких предприятий, которые так поступали, были слишком малы, чтобы стоило судиться. Даже Протекторат обычно переводил сотрудников-азиатов в Бостон после короткого испытательного срока, выдавая щедрую премию на переезд — достаточную, чтобы перевезти семьи, если те не владели малым бизнесом.

Угрозы семьям могли получать любые сотрудники СКП, но в некоторых азиатских культурах семья особенно важна. Лично я считала это расизмом, однако оправдание они как-то находили. Скорее всего, большинство соискателей-азиатов просто радовалось возможности вытащить себя и семьи из Броктон-Бей, и никто не хотел раскачивать лодку.

— Чернокожих они нанимают, — сказал он. — Но все работают на заводах, как можно дальше от административного здания. Квоты на меньшинства в администрации закрывают латиноамериканцами... как можно более светлокожими и ведущими себя как белые. Наверное, любят представлять, что те итальянцы, или из Средиземноморья, или что-нибудь такое.

— У тебя есть доказательства?

— Только предположения, — ответил он. — Для меня это не так важно. В конце концов, когда я закончу, мои клиенты там уже работать не будут.

— Разве тебе не хочется знать, что твой клиент — убеждённый расист? — спросила я. — Уверена, некоторым работодателям такое не понравится.

— Ты бы удивилась, насколько немногих это волнует, если человек справляется с работой. Большинство расистов умеет скрывать свои взгляды, по крайней мере большую часть времени. Они проявляются то тут, то там в мелочах, и коллеги, уверен, это замечают. Но ничего настолько явного, чтобы идти в отдел кадров.

У тех, кто активно работает на Империю, с этим, наверное, труднее. В конце концов, некоторые носят свои свастики с гордостью.

— Как идёт... учёба? — спросил он.

— Лучше, чем в Уинслоу, — сказала я. — Люди вроде бы не обращают на меня внимания. Кроме тех случаев, когда обращают.

— И тебя это устраивает? — спросил он, приподняв бровь. — Тебе никогда не хотелось почувствовать себя особенной?

— Ну, какая маленькая девочка не мечтает стать Александрией?

Я посмотрела на свою тарелку, потом на его. Он и правда выбрал блюдо получше, но я старалась следить за весом и при этом сохранять мышечную массу. Мне дали рекомендации, однако после целой жизни на бургерах, мясных полуфабрикатах, пицце и макаронах нужно было привыкнуть. Питалась я как ребёнок.

Уже сам совет избегать продуктов промышленной переработки, особенно пончиков, газировки, чипсов и сосисок, меня расстроил. Не стоило удивляться, что питание станет частью боевой подготовки. В конце концов, чтобы защищать себя, мне понадобятся мышцы. Недавние события показали, что опасность грозит не только в костюме, а гигантские скорпионы и люди-акулы вряд ли станут слушать, как я отговариваю их от убийства.

И правда нужно заложить шкаф кирпичом. Хватит ли шлакоблоков? Разберусь. Может, купить платяной шкаф взамен потерянного места. Тогда буду в безопасности — если только в нём не окажется истончения, ведущего в заснеженный мир с фавном и говорящим львом. Вообще-то это звучало почти приятно.

Но, откусив лосося с гриля, я удивилась, насколько он вкусный.

— На диете? — спросил он. — Кажется, за всё время нашего знакомства я ни разу не видел, чтобы ты ела что-нибудь полезное.

— Ну, в такое место не приходят за бургером, — сказала я. — И я пытаюсь привести себя в форму... теперь, когда это важно.

Официантка подошла долить нам воды. За весь обед она ни разу не посмотрела на меня, зато не сводила глаз с Гейба. Он красивый, но не НАСТОЛЬКО, по крайней мере на мой взгляд. Может, я чего-то не замечаю? В нём и правда была какая-то странная харизма.

— Жаль, что ты не рассказала мне о проблемах в той школе, — сказал он, наклоняясь вперёд. — Я бы помог.

— Ты ничего не смог бы сделать, — отмахнулась я. — Школе было плевать, что со мной происходит. Почти уверена, те девчонки могли убить меня посреди коридора, и, если бы школа могла всё скрыть, так бы и сделала.

Он помрачнел.

— Но теперь всё лучше, — сказала я.

— Ты так и не рассказала, как это получилось, — сказал он. — Прежде всё звучало довольно безнадёжно.

Он немного подался вперёд, и мне вдруг стало не по себе. Он родственник, но ему совершенно незачем знать, что я теперь Страж. Это только подвергнет всех нас опасности. И всё же врать ему не хотелось.

— Всё изменилось. — Я поспешно отправила в рот кусочек лосося. — И я наконец нашла выход.

— Рад, что ты смогла его увидеть, — сказал он, немного расслабившись. — У некоторых развивается выученная беспомощность, и они не видят выхода, даже когда он прямо перед носом.

— Выученная беспомощность?

— Проводили эксперименты, — сказал он. — Ставили две клетки с дверцей между ними. Подай ток в одну — крыса перебежит в другую. Пока есть выход, который она способна распознать, она продолжает бороться. Но закрой дверцу и продолжай бить током — в конце концов она просто ляжет и позволит себя бить. После этого, даже если дверцу открыть, уже и не попытается сбежать.

Со мной было так же?

Меня раз за разом загоняли так, что я разуверилась в администрации и вообще в людях, наделённых властью: усвоила, что просьбы о помощи не только никогда не сработают, но порой те, к кому обращаешься, накажут ещё сильнее. Даже сейчас я не особенно верила, что Протекторат заботится о моих интересах. Они только и делали, что помогали, но глубоко внутри жило чувство: как только я стану менее полезной, они меня подставят.

— Со слонами то же самое. Сначала, пока слон маленький, на ногу надевают большую цепь, а потом её можно делать всё тоньше и тоньше, и убегать он не попытается, — сказал Гейб. — Люди не слишком отличаются.

Даже Рут... Она мне очень нравилась, но часть меня ждала, когда выяснится, что Эмма уговорила её притвориться моей подругой, лишь бы потом выбить почву из-под ног, едва я наконец начну доверять.

Неужели я обречена никогда ни с кем не дружить по-настоящему, потому что слишком боюсь боли?

Кажется, Гейб что-то прочёл по моему лицу.

— Ты уже сделала первый шаг, и жизнь стала лучше, — сказал он. — Продолжай рисковать, и рано или поздно увидишь результат.

— А если мне будет больно?

— Когда ломаешь кость и она срастается, то становится крепче, чем была до перелома.

Он отпил из стакана.

— Мы учимся на боли. Пока не даём ей управлять нами, она помогает расти. Как думаешь, человек, который никогда не грустил, может быть по-настоящему счастлив?

— Да?

— А откуда он узнает, что счастлив, если ничего другого не испытывал? Если нет темноты, нет оттенков серого, остаётся лишь белый лист бумаги. Печаль делает счастливые мгновения слаще, потому что ты по-настоящему умеешь их ценить.

— Значит, зло в мире нам необходимо.

Он посмотрел на меня и усмехнулся.

— Ну, нужно же, чтобы всяким правильным святошам было над кем чувствовать превосходство, — сказал он. — Иначе смотрели бы свысока на всех нас остальных.

В этом проблема Славы?

Жизнь преподнесла ей всё на блюдечке, и поэтому трудно сочувствовать тем, чья жизнь не так безоблачна? Я знала, что это неправда. Даже у богатых и красивых есть проблемы — они просто следят, чтобы остальные их не видели. У Славы был триггер. Пусть она и второе поколение, это значит, что жизнь у неё была далеко не идеальной.

— Ты, похоже, хорошо во всём этом разбираешься, — сказала я.

— Ну, такое обычно передаётся в семье, — ответил он. — Время от времени пропускает поколение, но ты и сама, похоже, очень сообразительная девочка.

Я покраснела.

Мои силы — не то, чем стоит гордиться. Я ведь ничего не сделала, чтобы их заслужить. Насколько могла судить, у меня даже не было триггерного события, как у всех остальных паралюдей, хотя у Умников с навыковыми способностями триггеры обычно возникали из-за длительного насилия. Но не было мгновения, когда разум вдруг затопило информацией. Я просто увидела лазерный пистолет — и поняла.

— Если ещё что-нибудь случится, приходи ко мне, и я разберусь, — сказал он, снова подаваясь вперёд и беря меня за руку. Всё его тело излучало искренность. — Я серьёзно.

— Впервые за долгое время у меня хорошая жизнь, — сказала я. — И впервые с теми мелкими проблемами, что остались, я действительно могу справиться сама. Может, так я учусь не быть беспомощной.

Он выглядел почти разочарованным.

А что он вообще собирался делать? Пойти и перебить всех моих врагов? Он специалист по корпоративному подбору кадров, а не какой-нибудь обученный убийца. Мужчинам просто нравится выглядеть крутыми рядом с беспомощными женщинами.

Ну что ж, я постараюсь сделать всё, чтобы перестать быть беспомощной.

Я откусила лосося и постаралась не жалеть, что не взяла к нему картошку фри. В Британии ведь едят рыбу с картошкой, правда?