Запятнанная совесть (гет)

Двадцать шестого декабря утреннее построение кандидатов отличалось от привычного. Отряд собрали не только ради привычной переклички и озвучивания планов на день: ему объявили о небольших зимних каникулах, которые продлятся неделю. Кандидаты, разойдясь на разминку, выглядели одновременно взбодренными и расслабленными, словно сбросили тяжелый груз с плеч. Инструкторы по физической подготовке, наблюдавшие за этим оживлением и тихой радостью со стороны, переглянулись.

— Зря это все. Впереди их ждут тренировки и экзамены, а они уже раскисают, — недовольно буркнул Казбек Небалуев, провожая тяжелым взглядом бегущих.

— Окстись, Небалуев. Они и так интенсивно работали все эти месяцы. Каждому человеку положен отдых, — мягко, но твердо парировала Зоя Владленовна. — Не забывай, что у них уже прошел первый экзамен по аэродинамике и сдали они его довольно успешно.

— Теория — это еще не космос, Зоя, — Там, наверху, каникул не бывает. Я боюсь, что за неделю безделья они растеряют всю хватку.

* * *

После утренних занятий у кандидатов было свободное время. Общежитие наполнилось голосами. Ира, распахнув шкаф, достала свою фирменную кружку с трещинкой, чтобы сделать чаю.

— Белка, скоро Новый год! Я так рада!

— Почему? — спокойно спросила Манежная.

— Потому что я точно проведу его с самыми близкими мне людьми. Если нас отпустят в Москву, то будет вдвойне лучше! Ну, когда я училась в училище, у нас так было!..

Последние годы Стрелкина отмечала Новый год в только кругу коллег-сослуживцев. После потери отца и исчезновения Вениамина на Амуре (он писал об этом месте в самых первых письмах в 1956-1957 году), этот праздник потерял для неё былую значимость и магию.

— Это будет мой первый Новый год без праздничного репертуара, без цирка, без моих прошлых друзей…

Белла не могла себе признаться, что иногда скучала по тому прошлому, которое тогда, в настоящем, приносило ей чувство спокойствия и распланированного на годы будущего. Теперь Манежная была здесь: в закрытом военном городке, в тренировочном комбинезоне, с мозолями на руках не от трапеции, а от турника. Она была не эквилибристкой, а кандидатом в космонавты.

В дверь постучали. Стрелкина, оторвавшись от случайного прихорашивания у зеркала, открыла: молодой наблюдающий в форме передал конверт.

— Письмо Белле Манежной.

Бывшая циркачка, размышлявшая о прошлом, встрепенулась и повернулась в сторону. Дверь захлопнулась. Ира с хитрым прищуром протянула конверт подруге.

— Права открывать не имею, держи.

Взяв письмо, Манежная пробежалась по нему глазами: марка «почта СССР», рисунок белых цветов, размашистый, но аккуратный почерк на строчках с адресом и именем, который она почти забыла за долгое время.

Как оно сюда дошло? Индекс не совпадал с «Зелёным городком». Адрес был указан старый: Москва, общежитие у станции метро «Динамо», где она жила, учась в цирковом училище и работая на Цветном бульваре. Кто-то из администрации ЦПК, видимо, перенаправил его сюда..

Белла не хотела больше думать. Она вскрыла конверт и развернула письмо. Ира, решившая не стоять над душой, пошла наливать себе чай.

«Белла, моя дорогая!» — Манежная начала читать глазами… — «спешу тебе сообщить, что я буду в Москве… Твой папа, Раймонд.»

— Папа… Папа? Папа! — вскрикнула Белла. — Нет-нет-нет!

Бумага упала с рук. Ира, оторвавшись от чая, подхватила письмо, быстро пробежала глазами.

— Ох, Белка… — в её голосе не было ни шутки, ни иронии, только тихая тревога. — Накаркала ты.

— Он не знает, что я здесь, — Манежная медленно подняла на подругу широко открытые, испуганные глаза. — Он точно думает, я всё ещё в цирке!

— То есть он понятия не имеет, что ты…

— Что я кандидат в космонавты! — Белла заломила руки за голову и стала ходить быстрыми шагами по комнате. — Я же не могла написать! — ее голос срывался на последних словах, — Сначала сама не верила, что пройду отбор, что это шутка! Потом… побоялась! В его памяти я — артистка! А я… — она махнула рукой в сторону формы, висящей на стуле. — Вот кто я!

Манежная, судорожно выдохнув, замолчала и плюхнулась на свою койку. В голове гудело.

— Надо что-то делать. Я же не останусь тут! Это глупо!

— Конечно не останешься! Может, надо к Павлу? Успокоишься и поговоришь с ним. Он, вроде как, добрый…

— Не добрый, а понимающий, — поправила Манежная, приподняв уголки губ.

Вскоре, как-то успокоившись, Белла добежала до административного корпуса, не чувствуя ног. А если он не согласится? А если кто-то проговорится? Вдруг папа догадается? Девушка влетела в знакомый коридор и постучала в дверь без таблички.

— Войдите.

Павел сидел за столом, разбирая какие-то бумаги. Он поднял взгляд и, увидев бледное лицо Беллы, мгновенно отложил ручку.

— Манежная? Что случилось?

— Павел Валентинович, — слова вырывались сбивчиво, путаясь. — мне пришло письмо от папы! Но он… Он не знает… В общем…

— Успокойся, Белла. Сядь, — его голос был спокойным, — Воды надо?

Бывшая циркачка послушно опустилась на стул, не в силах совладать с дрожью в коленях и отрицательно помотала головой. Белла протянула куратору смятое письмо: Павел молча снял очки и внимательно прочёл. Успокоившись, Манежная рассказала ему о всей ситуации, на удивление, не пряча глаза в пол.

— Вы придумали вернуться в цирк. Сыграть для отца спектакль.

— Да! Я понимаю, что это глупо, безумно и… Это обман!

— Но обман ради сохранения легенды и надежд, Белла. Увы, иногда людям приходится врать во благо. Например, это часть моей профессии.

Павел медленно покачал головой.

— Когда я вербовал тебя, — продолжил Павел, — я говорил не только с тобой, но и с Карлом Ивановичем: спрашивал о твоем характере, о воле... Кстати, он не считает, что ты предала цирк. Ты просто перешла на более высокую ступень. Там, — он кивнул в сторону окна, за которым расстилалось небо, — самый главный манеж.

Белла не могла вымолвить ни слова. Павел посмотрел на кандидатку. В этот момент он был не майором КГБ, а скорее старшим братом или дядей, который берёт на себя все неприятные хлопоты.

— Я помогу тебе, — Павел Валентинович позволил себе лёгкую усмешку. — Без ведома товарища Небалуева, разумеется.

Слёзы, которых Белла так стыдилась, навернулись на глаза.

— Спасибо, — прошептала она.

Павел снова надел очки, возвращаясь к образу строгого майора.

— Сделай хороший номер для отца. А потом, когда будет нужно, ты решишь сама, рассказывать ему правду или нет. Помни, Манежная: какой бы путь ты ни выбрала, Раймонд твой отец и он любит тебя не за профессию, а просто потому что ты его дочь.

Стоя в дверях, Белла обернулась, смотря на куратора.

— А вы… вы будете на празднике? В цирке?

— Если служба позволит, Белла. Тут я не волен.

Манежная вышла из кабинета с облегчением на душе. Паника притупилась, уступив хрупкому, но желанному чувству надежды.

* * *

Двадцать восьмого числа, ближе к часу дня, Белла вместе с друзьями вернулась в Москву. Квартира Вениамина, искусно заставленная разными вещами, встретила запахом пыли и забытой свободы. Крысин положил сумки у порога. Впервые за несколько месяцев, друзья могли дышать полной грудью, не вспоминая об обязанностях и строгих правилах.

— Ах, мой уголок. Девочки, добро пожаловать в мое логово на небольшие заслуженные каникулы! — выпалил парень.

Манежная, держа сумку в руках, оглядела порог квартиры Вениамина: в груди что-то ёкнуло. Она снова была здесь. Место, где она впервые увидела Крысина и Стрелкину.

— Так, Белка, после того, как разложим вещи, предлагаю заняться чем-нибудь отвлеченным, — сказала лётчица, пройдя в зал.

— Согласен, а то наша Беллочка чуть второй раз не поседела! — в шутливой манере протянул Вениамин, взяв Манежную за плечи. — Хотя, по тебе, не сильно видно! — добавил парень.

Бывшая циркачка, не придумав ответа, закатила глаза и прошла вслед за Ирой. Они разобрали вещи, разложив их на более-менее свободные полки шкафа в гостиной. Вениамин, отлучившийся на время, чтобы купить что-нибудь съестного, вернулся через полтора часа с авоськой и с вытянутой коробкой, зажатой под мышкой.

— Какой магазин ты ограбил по пути, крысеныш? — спросила Ира, окинув друга изучающим взглядом.

— Я? — Крысин поставил коробку на пол. — Всего-лишь купил ёлку. Искусственную, правда, но зачем нам живая на такой короткий срок?

— Ладно, ты молодец, — пробубнила Ира и, потрепав Крысина по голове, забрала авоську с продуктами.

Крысин, получивший похвалу от подруги, замер, как растроганный мальчишка. Он стоял так около минуты, глупо и широко улыбаясь.

— Крысин, тебя к порогу приклеило что-ли? — крикнула Ира с кухни. — Мы тут с Беллой думаем чай делать, ужин, а ты, крысиный король, владения сторожишь!

— Иду, Ириш, — выдохнул Вениамин и, сняв теплую одежду, прошел на кухню.

Кухня в квартире Вениамина покрылась еле ощутимым слоем пыли на полках и на полу. Ира, достав чашки, чихнула и, оглядев взглядом гарнитур, полезла за тряпками для уборки. Белла, чистившая картошку для жарки, опешила резкой смене курса действий.

— Что мне в итоге делать? — спросила циркачка, держа в одной руке нож, а в другой не дочищенный клубень.

— Продолжай готовить, Веня тебе поможет, — бойко ответила Стрелкина, протирая полки. — Так, Веня?

— Да, моя ненаглядная, — не думая ответил Крысин.

— Не называй меня так при Белке! — беззлобно рявкнула лётчица.

Вениамин и Белла переглянулись.

— Ты хоть готовить умеешь? — спросил милиционер-наблюдающий.

— Конечно. Как я, по-твоему еще выживала в общежитии? А ты?

— Бесспорно. Чего я только не пробовал — мне даже бамбук однажды приходилось жрать, чтоб с голоду не умереть.

«Ира не услышала. Это хорошо.»

— Бамбук? Ты в зоопарке работал?

— Почти, — Крысин, осознав, что сказал лишнего, перевел все в шутливый тон. Шипение зажжённой плиты заглушило его слова. — В джунглях. А вообще это сельдерей был, забыл!

Манежная, решив не задавать больше вопросов, продолжила чистить картошку. Вениамин стал нарезать морковь, делая максимально отрешенный вид. После ужина купленную ёлку собрали и поставили на небольшой стол в гостиной.

— Ёлка есть, а украшать чем будем? — спросила Ира.

— Не прибедняй меня, Иришка!

Вениамин подошёл к одному из многочисленных ящиков комода, покопался в нём и вытащил аккуратную картонную коробку с ободранной наклейкой. Внутри, переложенные ватой, лежали ёлочные игрушки: несколько шаров синего и красного цвета, серебряные шишки и сосульки. Самой неожиданной оказалась фигурка космонавта. В комнате наступила тишина: Ира и Белла, не ожидав увидеть такую коллекцию, смотрели то на игрушки, то на Крысина.

— Откуда? — Стрелкина удивленно приподняла тёмные брови.

Вениамин пожал плечами, избегая прямого взгляда.

— Да так, копились. Видел что-нибудь симпатичное — брал. Думал… — парень запнулся. — Думал, может, когда-нибудь пригодятся. Первые, шарики, я купил в 1956, когда только мне эту квартиру выделили. Остальное в этом году только взял. Долго откладывал.

Ира, не отрывая взгляда от Вениамина, приложила руку к груди. Она видела в глазах Крысина тихую тоску. Девушка подошла к другу и приобняла его за плечи.

— И теперь они дождались своего часа, крысеныш.

Операция затянулась практически на полчаса: Белла давала советы, в каком порядке лучше вешать игрушки, Ира протестовала, предлагая свой вариант, а Вениамин, наблюдавшей за несерьезной ссорой, делал в итоге по-своему, предварительно перемешав в голове решения и Стрелкиной, и Манежной. Когда этап перешел к мишуре и серебряному дождику, Крысин, смиловавшись, отвлек девушек от их важных дискуссий, протянув ёлочные украшения.

— Ну что, девочки? Займетесь делом?

Ира и Белла, поняв, что пропустили самую интересную часть, замерли. Белла театрально хмыкнула, а Ира сложила руки у груди.

— Почему ты не сказал раньше? — Ира приподняла бровь.

— Вы так увлеченно перебрасывались аргументами, что не хотелось мешать, — ненавязчиво улыбнулся Крысин, оголив золотой зуб, на что получил убийственный взгляд Стрелкиной. — Я просто следовал вашим резким инструкциям и советам.

После того, как ёлка была наряжена, друзья перешли к долгим разговорам обо всем под ненавязчивое мерцание гирлянд и дождика. Вскоре пришло время неизбежного вопроса: кто где будет располагаться. Три человека, три спальных места: неновый, но широкий диван, узкая односпальная кровать в другой комнате и нетронутая до этого момента раскладушка-койка, которую Вениамин извлёк из недр шкафа.

— Логично, — сказал Вениамин, потирая изредка побаливавшую ногу. — Ира спит на койке. Она поновее, лучше дивана. Белла как гостья, будет на кровати. Я, ясен-красен, на диване. Всем свои апартаменты.

Крысин, Стрелкина и Манежная переглянулись. В сказанном плане чувствовалась какая-то нелепая формальность, будто они были не друзьями, а случайными соседями по купе, которым придется ехать вместе на поезде «Москва-Владивосток» практически неделю.

— Ты на диване? — Ира уставилась на друга. — Так тебе лучше на раскладушке!

— Возражения не принимаются.

— И почему же? — цокнула лётчица.

— Я же мужчина, — шутливо протянул Крысин.

Друзья разбрелись по своим углам. Белла устроилась на довольно удобной кровати в спальне Крысина. Девушка, не погруженная в сон, глядела в потолок, держа одеяло в руках. В голове крутились разные мысли: долгожданный небольшой отдых, внезапный приезд отца и завтрашний визит в цирк.

«Поймет ли Карл Иванович? Будет ли рад? Будет, Белла, хватит себя накручивать!» — говорила Манежная самой себе, смотря то в окно, то на шкаф с очередными «трофеями» Крысина за стеклом.

За стеной послышался шорох. Циркачка отбросила свои переживания, вслушиваясь: Ира ворочалась, ища удобную позу, а Вениамин, лежавший на диване, почти посапывал. Тишина была не спокойной, а оживленной еле слышимыми звуками и некоторой недосказанностью.

— Веня, ты спишь? — прошептала Стрелкина.

— М? Я? Нет, конечно же, — сонно пробубнил Крысин, подняв голову с подушки.

— Как у тебя нога-то?

— Не болит, но старые раны иногда дают о себе знать. Старею, милая, увы.

— Еще раз назовешь себя стариком, я тебе все твои седые пряди на голове лично повырываю! — прошипела лётчица.

— Угрожаешь? — в голосе Вениамина появилась улыбка.

— Нет, просто предупреждаю.

Послышался шорох одеяла, тихий вздох. Пауза затянулась. Манежная, случайно подслушивавшая разговор друзей, затаила дыхание.

— Да ладно тебе, и… Спасибо, Ир, — вдруг тихо, совсем без шуток, сказал Вениамин. — За лето. За всё. Я так рад, что мы встретились…

— Дурак, — также тихо ответила Ира, стоя рядом с диваном.

Девушка наклонилась к Крысину ближе. Послышался едва уловимый звук: быстрый, лёгкий поцелуй. Вероятно, в щёку или в висок.

— Спи, крысеныш.

Белла, не ожидавшая такого, почувствовала, как щёки залила краска. Простая нежность между её друзьями была такой очевидной и естественной, что собственное напряжение, давившее на голову, резко ушло на второй план. Манежная помотала головой, пытаясь убрать глупую улыбку и выпалила случайно громче нужного:

— Да ложитесь уже спать вместе! Думаете, что я ничего не вижу? — её голос был похож на писк.

В квартире повисла гробовая тишина. Было слышно, как за окном капал с крыши таявший снег. Затем раздался сдавленный смешок Вениамина, который перешёл в откровенный, искрений хохот.

— Иришка, вот мы и попались!

Стрелкина, замершая, словно попавшаяся на шалости кошка, сжала губы, раскрасневшись.

— Белла! — голос Иры прозвучал фальшиво-строго. — Что за разговоры! Мы же… мы просто…

— Знаю! Просто друзья, — протянула Манежная, подтрунивая, показывая в темноте язык. — Я не слепая и не глухая!

Вениамин, приподнявшись на локте, посмотрел на Иру в темноте. Ночной свет чуть освещал ее силуэт и рыжие волосы, рассыпавшиеся на плечах. Крысин, невольно залюбовавшись, резко прокашлялся.

— Иди ко мне, — пробубнила лётчица.

В её голосе слышалось смущение, нежность и та самая решимость, от которой у Крысина приятно ёкало сердце. Парень перестал смеяться и кивнул.

— Ну, раз уж приказ от юного дарования…

— Заткнись, — проворчала Ира, но в её шёпоте теперь звучала теплая легкость.

Вениамин замер на краю раскладушки, чувствуя себя неуклюжим в этом тесном пространстве. Пружины жалобно скрипнули под его весом.

— Ты еще бы до утра из себя жертву строил с этими распределениями, — прошептала Ира, но её рука в темноте нашла его и потянула к себе.

Они легли нос к носу, дыхание смешивалось в узкой щели между подушками.

— А Манежная купидон, получается, — Крысин подмигнул подруге.

— Выдумщица она. Представляю ее довольное лицо утром.

— Тогда предлагаю проснуться раньше неё, если тебя это так смущает.

Ира хлопнула Вениамина по плечу. Крысин хмыкнул, взял ладонь летчицы, сжав в своей.

— Спи давай уже, — пробубнила Стрелкина.

— Слушаюсь и повинуюсь, милая.

Раннее утро. Комната была погружена в предрассветный полумрак. Манежная проснулась раньше всех: привычка, появившаяся из-за ранних цирковых репетиций и укрепившаяся подготовкой в закрытом центре. Девушка лежала, слушая тишину, накрывшую квартиру. Слишком спокойно. Любопытство, ударившее циркачке в голову, пересилило сонливость: Белла, как мышка, выскользнула из-под одеяла и босиком подкралась к дверному проему. Диван в гостиной был пуст, одеяло сброшено на пол. Шажок. Лицо Беллы расплылось в дурацкой широкой улыбке: Вениамин и Ира спали в обнимку. Стрелкина свернулась калачиком, прижавшись щекой к плечу Крысина, её рыжие волосы рассыпались по его груди и подушке. Дыхание у обоих было ровным, глубоким. Они выглядели так умиротворенно, что Белла, наблюдая со стороны, не выдержала и захихикала от умиления, закрыв лицо руками. Ира, проснувшись от писка, приоткрыла глаза и точным ударом бросила подушку прямо в лицо подруги.

— Манежная… — прошипела Стрелкина хриплым от сна голосом. — Еще один такой перфоманс и я тебя на вечер запру в ванной…

Вениамин заворчал и притянул Иру ближе, даже не просыпаясь. Девушка фыркнула, но не сопротивлялась.

— Ладно, ладно, не злись, — засмеялась Белла, отступая. — Будет чай! Но потом я в цирк! — она бросила подушку обратно подруге.

Через час, закутавшись в теплые вещи, Белла выскользнула на холодную московскую улицу. Путь до Цветного бульвара состоял из поездки метро и небольшой пешей прогулки по заснеженным тротуарам. Запах внутри метрополитена вернул Беллу в лето, когда ее каждый день состоял из похожих, прижившихся путей. Толпа, занятая своими делами, не бросала на циркачку вопросительных или осуждающих взглядов, позволив слиться с общей картиной. Каждая минута в пути казалась вечностью, каждый свист колес о рельсы будоражил в груди Беллы мысль о чем-то потерянном. Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть из грудной клетки. Через полчаса Белла стояла перед знакомыми тяжёлыми дверями служебного входа Цирка на Цветном бульваре. Девушка, успокаивая себя, вдохнула холодный воздух и толкнула дверь, впуская себя в забытый прошлый дом.

Запах внутри здания ударил в нос, мгновенно вернув Манежную на годы назад: древесная стружка, грим, пыль и сладковатый аромат сахарной ваты.

Беллу заметили не сразу. Одна из гимнасток, пронося мимо реквизит, резко остановилась, увидев знакомый силуэт и белые локоны, которые так сильно выделяли Манежную среди остальной труппы.

— Белла? Это ты?

Девушку окружили бывшие коллеги. Со всех сторон посыпались вопросы, удивлённые взгляды, шутливые тычки:

— Куда пропала? — спросил один из клоунов, с которым Манежная однажды поделилась гримом.

— Говорили, в спецшколу уехала, по спортивной линии! — выпалила одна из новеньких эквилибристок. — А Вы здесь! Так мечтала Вас увидеть!

Сестры Кох, Марта и Клара, подошли к Манежной. На их лицах горели приветливые улыбки. Девушки недавно вернулись с гастролей.

— Неужели цирковая династия Манежных в строю? — спросила старшая, Марта, с надеждой в голосе.

Белла, чувствуя, как под этим добрым напором трещит хрупкая легенда, только кивала, отшучивалась и улыбалась до боли в щеках: они не знают, верят в легенду. Наконец, вырвавшись, Белла пришла к знакомой двери с табличкой «Директор. Хартманн К.И.» Она постучала в дверь. Директор цирка поднял взгляд от бумаг и несколько секунд молча смотрел на бывшую артистку цирка.

— Манежная, — произнёс мужчина, будто ожидал ее увидеть. — Проходи, закрой дверь.

— Здравствуйте, Карл Иванович. Простите, что так неожиданно, просто —

— Я всё понимаю. Павел Валентинович передал, что ты теперь в особом отборе. На спортивной стезе. Сложно?

— Очень, — ответила Белла.

— И тебе хочется обратно? На день?

— Не совсем обратно, Карл Иванович. Мой папа, Раймонд, приезжает на днях в Москву и я хочу сделать ему подарок.

Подарок — звучало громко, торжественно, но Белла решила добровольно создать легенду для сохранения тайны и чувства счастья. Карл Иванович должен был ей помочь.— Раймонд… Да, помню твоего отца. Хороший человек, молчаливый очень. Не местный, но наш. Для культуры многое делает — директор кивнул. — 31-е… У нас вечернее представление. Места, конечно, все расписаны. — Хартманн посмотрел на Беллу, и в его глазах вспыхнула азартная искорка. — Конферансье у нас приболел. Заменить некем. Не хочешь попробовать?

— Конферансье? Я? Карл Иванович, я же эквилибристка!

— Ты — Манежная! Справишься! У тебя это в крови. Текст и шутки уже готовые, главное — взаимодействие! Раймонд из любого угла увидит и поймёт, что его дочь — звезда. Репетиции, конечно, будут.

Хартманн глянул на Манежную, постукивая пальцем по столу, ожидая ответ. В глазах Беллы была видна сердечная благодарность.

— Карл Иванович, я не знаю, как вас отблагодарить.

— Не надо, — директор отмахнулся, — Мы тут все — одна семья. Иди пройдись, подыши воздухом. Только к трем часам будь в цирке: познакомлю с режиссером.

— Договорились! Огромное Вам спасибо, Карл Иванович!

Белла, послушав совета директора, решила скоротать время в парковой зоне у цирка. Морозный воздух щипал щёки, но Манежная наслаждалась каждой свободной минутой, пытаясь унять дрожь в руках после разговора.

Конферансье. Мысль казалась нелепой, пугающей, но также безумно захватывающей.

«Если я на центрифуге кружилась и терпела выходки инструктора, то выступить точно смогу!»В маленьком скверике под заснеженными тополями стояла пара скамеек. Девушка уже хотела присесть, но её планы мигом прервались.

— Белла?!

Громкий и искренне изумленный голос прозвучал позади. Манежная вздрогнула и обернулась: перед ней стоял молодой человек в огромном пальто, из-под которого виднелись яркие полосатые штаны. Его лицо было круглым, румяным от мороза, с весёлыми карими глазами и вздёрнутым носом, натянуто напоминавшим пятачок.

— Вова? — единственное, что смогла сказать Манежная с широкой улыбкой на лице.

Вальдемар! Боже, он будто из прошлой жизни!

— Он самый! — артист расплылся в широкой, искренней улыбке и, подбежав, схватил Беллу за плечи, будто проверяя, померещилось ли ему. — Глазам не верю! Что ты тут делаешь? На Цветном? Тебя же… Братик мой сказал, что ты куда-то исчезла. Сначала думали, к матери уехала. Потом пронеслись слухи, что тебя «пригласили» куда-то, на какое-то особое распределение. А ты… жива!

Когда-то, в прошлой жизни, они жили в одном общежитии на «Динамо», вместе сдавали экзамены в цирковом училище и делились провизией. Вальдемар всегда был душой компании. После выпуска он ушёл работать в тот же цирк, что и Белла, но в другое отделение.

Вальдемар, не сдержав эмоций, раскинул руки и заключил Манежную в крепкие дружеские объятия.

— Раздавишь меня-я! — со смехом протянула девушка, обняв в ответ.

— Так где ты пропадала, Беллочка?

— Я… меня перевели, Вов. На особую спортивную программу, — смущённо ответила девушка.

— Ну конечно! А то я заметил! Ты не обижайся, Бел, но ты как будто… повзрослела на лет пять точно.

— Мы не виделись с лета, много чего случилось. Но сейчас мне нужно снова стать циркачкой! На один день, для папы.

Она вкратце объяснила ситуацию с отцом и Карлом Ивановичем. Вальдемар слушал, кивая.

— Ну надо же! — циркач одобрительно присвистнул. — Значит, будешь конферансье в цирке? Тебе, кстати, подходит! Ты всегда умела слово вставить, даже когда молчала. Помню взгляды преподавателей в училище!

Вдруг он замолчал, вспомнив.

— А сложно там, в твоём… новом месте?

Белла кивнула, не в силах соврать полностью.

— Сложно. Иногда кажется, что я не потяну.

— Глупости, — отрезал Вальдемар. — Ты же на проволоке над манежем ходила без страховки! А тут что? Люди, тренировки — спорт же! Справишься.

— Спасибо, Вова, — хихикнула девушка.

— Да не за что, Белка. Мне на репетицию надо: клоунаду новогоднюю устраивать. А ты… — артист положил свою пухлую руку в варежке ей на плечо. — Сыграй для папы так, чтобы он заплакал от гордости. И ты… Заходи иногда, хоть конферансье, хоть клоуном, хоть просто Белкой. Еще увидимся!

К трем часам дня Белла вернулась в цирк. Карл Иванович провёл её на пустой, освещённый рабочим светом манеж, на барьере которого сидел мужчина средних лет, явно поджидавший артистку. Он был одет с иголочки, будто изначально собирался в театр, но по ошибке пришел в цирк.

— Михаил СамуиловичРеальное имя прототипа героя — Марк Соломонович Местечкин. С 1954 года и на протяжении почти 30 лет он был главным режиссером цирка на Цветном бульваре. Местечкин коренным образом изменил роль ведущего в цирке. До него это был классический, торжественный «шпрехшталмейстер» (инспектор манежа). Местечкин, имевший опыт работы в театре-кабаре «Не рыдай!», привнес на манеж стиль конферанса — более живой, ироничный и разговорный. Он лично готовил ведущих, обучал их мастерству общения с публикой и репризному жанру., — представил его Хартманн. — Наш главный режиссёр-постановщик. Белла Манежная, наша бывшая звезда воздушной гимнастики, ныне —конферансье на вечер 31-го.

Режиссёр медленно повернул голову и бросил оценивающий взгляд. Когда директор удалился, мужчина наконец заговорил:

— Манежная, значит. На проволоке видел, хорошо работали. Слова любите?

— Я больше привыкла показывать, а не рассказывать, — Белла вежливо улыбнулась.

— Вот и будем учиться рассказывать. — Марк Самуилович протянул ей планшет со сценарием. — Читай вслух. Давай, Белла, не стесняйся, я не собака, не укушу.

Девушка прочла первый блок: голос сначала дрожал, срывался. Марк Самуилович сидел, закрыв глаза, будто спал, но на самом деле слушал. Затем, когда циркачка закончила говорить, вмешался:

— Стоп-стоп-стоп! Вы не на траурном митинге, а на празднике! Представьте, Белла, что говорите слова не в пустоту, а человеку, который их очень ждет. Например, мне. Хотя я, может, и не очень добрый, на первый взгляд, но представьте. И улыбнитесь! Зубы покажите, Вы же герой выступления, Манежная! У Вас хорошие зубы!

Манежная опешила от такого сравнения и нахмурилась.

«Я что, лошадь на выставке, чтобы на мои зубы смотреть?»

Она пробовала снова, и снова, и снова: режиссер правил интонации, останавливал на полуслове, показывал, где сделать паузу для смеха зрителей, где лучше подмигнуть, где бросить взгляд на ряды. Страх, щекотавший грудь Манежной, сменился уверенной сосредоточенностью. Это был другой вид работы, непривычный для Беллы, где главным выступала не координация и физические умения, а уверенность и подкованность языка. Через три часа Марк Самуилович смиловался над артисткой.

— На сегодня хватит. Приходи завтра в десять утра.

Уже вечером, идя до станции метро, Белла чувствовала не изнеможение, а странную усталость человека, который открыл для себя что-то новое честным трудом. Губы Манежной сами растянулись в улыбку: она сделала первый шаг в своем ужасном плане.