Бог тумана (гет)

Ронан

Серый «Форд» мягко замер у бордюра в тихом каменном тупике под холмом Шэндон. Я выключил фары еще до поворота во двор, чтобы не полосовать светом по окнам первого этажа, и заглушил двигатель. В салон почти сразу же набилась сырая ночная тишина, нарушаемая только тихим потрескиванием остывающего радиатора и далеким перезвоном колоколов собора.

Мэй шевельнулась на соседнем сиденье.

Мою куртку она так и не сняла — так и сидела, спрятав озябшие ладони в тяжелые рукава и уткнувшись подбородком в жесткий воротник. Она посмотрела на ключ в замке зажигания, а потом перевела на меня тревожный, виноватый взгляд:

— Ронан... а машина? Ты же брал её в прокате на вечер. Тебе разве не нужно возвращать её на северный выезд? Ты из-за меня не опоздаешь?

Я невольно покачал головой, и губы сами дрогнули в слабой, успокаивающей усмешке:

— Не переживай, Мэй. Я как чувствовал — оформил аренду сразу на полные сутки. Так что она спокойно постоит здесь до завтрашнего вечера, никому не помешает. И мне спокойнее: если что-то понадобится, колеса под рукой. Выдыхай.

Она с заметным облегчением опустила плечи: — Спасибо.

— Пошли, — я первым толкнул тугую дверцу и шагнул на мокрую брусчатку.

В нос ударил промозглый речной сквозняк, пахнущий прелыми листьями и мокрым гранитом. Я машинально окинул взглядом улицу: фонарь над аркой, кованую ограду, аккуратные клены у дома. Ни теней, ни подозрительных машин с включенными габаритами. Чисто.

Дом у Мэй был добротный, ухоженный — основательное трехэтажное здание георгианской постройки из темного плотного кирпича, с крепкими каменными плитами крыльца и электронным замком на массивной дубовой парадной двери.

Мы поднялись по широкой деревянной лестнице на второй этаж. Ступени под моими ботинками едва слышно поскрипывали.

Мэй достала связку ключей. Руки у нее все еще заметно дрожали, латунный язычок не сразу попал в паз, но замок повернулся сухо и надежно — два привычных щелчка. Она распахнула створку, шагнула внутрь и щелкнула настенным выключателем.

Прихожую залил мягкий, рассеянный свет теплой лампы. В квартире стояла особенная, удивительно уютная и глубокая тишина, какой никогда не бывало в моей холодной мансарде под продуваемой крышей. Пахло сухим полированным деревом, свежестью, сушеной лавандой и тем самым едва уловимым тонким цветочным ароматом, который всегда оставался в воздухе опенспейса, когда Мэй проходила мимо моего стола.

Я замер на пороге, чувствуя, как нелепо и тяжело заколотилось сердце где-то у горла.

Странно поворачивается жизнь...

Еще совсем недавно я боялся лишний раз поднять глаза на неё, когда видел в офисе. Язык отнимался от одного её «привет». Мэй казалась мне совершенно недосягаемой — как легкий солнечный ветер, который невозможно поймать в руки. А теперь я стою в ее прихожей, смотрю на ее вязаный шарф на крючке и смешные тапочки у обувной полки.

Я тут же мысленно одернул себя, жестко приказав замолчать: "Так, осади назад, Маклафлин. Это ничего не значит. Она напугана, ей страшно".

Но внутри все равно разливалось тихое тепло. Я был просто бесконечно, отчаянно рад тому, что сейчас нахожусь здесь.

Мэй замерла посреди прихожей, растерянно моргая от яркого света, и всё так же сжимая пальцами лацканы моей куртки.

​— Давай помогу, — негромко сказал я, шагнув ближе.

​Я аккуратно забрал из её занемевших пальцев ремешок сумочки и повесил на кованый крючок у двери. Затем мягко коснулся ладонями ткани своей куртки у нее на плечах, помогая стянуть ее вниз.

​Мэй словно очнулась от оцепенения. Она вскинула глаза, щеки её на миг залил слабый, виноватый румянец:

— Ой... прости, Ронан. Я совсем... я даже не заметила, что до сих пор в ней стою. Забыла отдать тебе в машине.

​— Перестань, — я сдержанно улыбнулся, вешая свою куртку на соседний крючок.

— Ничего страшного. Главное, что хоть немного согрелась на набережной.

Мэй расстегнула молнию на собственной куртке, стянула ее и повесила рядом, оставшись в мягком домашнем свитере.

— Мэй, — позвал я, когда она сняла пальто и повесила сумку. — Хочешь, я пройду по квартире? Проверю окна, балкон, шпингалеты? Чтобы ты была спокойна.

Она подняла на меня глаза — в них мелькнула чистая, усталая благодарность: — Да... если можно. Пожалуйста.

Я разулся у порога, оставив массивные ботинки на коврике, и прошел в комнаты. Первым делом шагнул в гостиную, проверил рамы — плотно подогнаны, латунные задвижки закрыты. Выглянул через стекло: под карнизом тянулся кованый декоративный поясок, а чуть левее рос старый клен.

«Второй этаж... — подумал я про себя, нахмурившись. — Она вовсе не зря боится. Для человека с хорошей физухой и маниакальной упертостью добраться по водостоку и ковке до этого балкона — дело пары минут. Если этот ублюдок реально следил за ее домом, осторожность лишней не будет».

Я дернул балконную защелку — металл сидел намертво, никаких следов взлома или свежих царапин на рамах не было.

— Окна заперты, на балконе все держит надежно, — я вернулся к Мэй в прихожую

Она так и стояла у стены, растерянно глядя на меня, и от этой ее хрупкости, от того, как беспомощно опустились ее плечи, меня снова резануло изнутри острой, почти физической жалостью. Она мне так нравилась... Настолько глубоко, искренне и щемяще, что я, кажется, готов был вовсе не спать ни этой ночью, ни следующей, сидеть на коврике под дверью с монтировкой в руках — лишь бы она перестала бояться.

— Пойдем на кухню, — с трудом выговорила она. — Я... чай поставлю.

На кухне Мэй потянулась к стеклянному чайнику, но пальцы не удержали ручку, и донышко со звонким, опасным стуком ударилось о столешницу. Она замерла, до боли закусив нижнюю губу, пряча лицо.

Я подошел в два шага, мягко накрыл ее ладонь и осторожно забрал чайник: — Давай я. Где травы?

Она показала на жестяную банку с сушеной мятой и ромашкой на полке, подошла к столу и бессильно опустилась на стул, спрятав руки в длинные рукава свитера.

Вода зашумела, наполняя тихую кухню ровным гулом. Усталость накатывала тяжелой свинцовой волной: бессонные часы в автобусе из Слайго, импровизированная засада в доках... Но спать сейчас не хотелось совершенно.

Я заварил чай, налил в две керамические кружки и поставил одну перед ней.

Мэй подняла взгляд — измученный, темный, полный какого-то отчаянного стыда: — Ронан... Я понимаю, как это всё выглядит со стороны. Ты не спал всю ночь, трясся в этом чертовом экспрессе. Тебе нужно домой, нормально лечь и выспаться. А я...

Она запнулась, судорожно сглотнув: — Ты не мог бы не уходить? Хотя бы пару часов... или пока не рассветет? Завтра воскресенье. Я постелю на диване в гостиной, я не побеспокою тебя ни звуком. Мне просто... мне до ужаса страшно оставаться одной. Мне кажется, стоит тебе уйти...— она не договорила, но ей и не нужно было заканчивать эту фразу. Я и без слов видел, что стояло за этой недосказанностью: пустая прихожая, липкая темнота за окнами и тот самый ужас, который накроет её, если она останется одна.

Я смотрел на нее — напуганную, доверчивую — и внутри все переворачивалось. Да я бы и под дулом пистолета сейчас отсюда не ушел. Оставить ее одну в таком состоянии? После того, что мы видели у моста? Никогда в жизни.

Я вытащил из кармана тяжелую связку ключей от машины и съемной квартиры и глухо положил на стол прямо перед ней: — Перестань извиняться, Мэй. Я никуда не уйду. Я все равно не сомкнул бы глаз у себя на холме, зная, что ты сидишь тут и вздрагиваешь от каждого шороха. А диван твой, надеюсь, подлиннее, чем сиденье «Форда»?

Она моргнула, и на ее лице наконец пробилась слабая, живая улыбка: — Длиннее. Точно длиннее.

— Вот и закрыли тему, — я оперся ладонями о край стола. — А теперь еда. Когда ты ела в последний раз? Утром со мной в кофейне?

— Кажется, да...

— Я закажу горячую лапшу с Вашингтон-стрит, они пакуют в термобоксы, довезут минут за двадцать. С курицей и овощами пойдет?

— Очень пойдет, — выдохнула она, обнимая горячую кружку ладонями.

Пока ехал заказ, я сходил в прихожую за своим рюкзаком, достал ноутбук и вернулся на кухню. Эмоции отступили на второй план, уступая место инженерной логике. Надо было разложить эту задачу на составляющие и найти уязвимый узел.

Мэй

Лапшу привезли горячей, в плотных круглых боксах. Запах жареного кунжута, соуса и свежего чая быстро заполнил кухню, окончательно вытесняя липкий холод засады. Еда помогла прийти в себя. Силы понемногу возвращались, голова прояснилась.

— Ронан, — я отложила вилку, глядя на темный экран его ноутбука. — По поводу того человека на мосту.

Он оторвался от своей порции, внимательно посмотрев на меня: — Что думаешь?

— Мне кажется, это он, — сказала я тихо, но твердо. — Я видела его раньше Это не смутное ощущение, нет. Я точно знаю: несколько лет назад, во время учебы в Дублине, я с ним пересекалась. Я передавала ему какие-то вещи. Чертежи, документы или образцы для кафедры.

Ронан слушал сосредоточенно, не перебивая.

— Давай проверим самое простое, чтобы сразу отсечь очевидное, — он придвинул к себе ноутбук и открыл браузер. — Сайт твоего дублинского колледжа. Раздел факультета дизайна и прикладных технологий.

Его пальцы быстро застучали по клавишам, открывая светлую страницу университетского портала. На экране выстроились ровные ряды цветных фотографий: преподавательский состав, профессора, кураторы теоретических курсов.

Ронан не спеша крутил колесико мыши. Лица сменяли друг друга: благообразные пожилые мужчины в твидовых пиджаках, женщины с аккуратными стрижками, молодые аспиранты.

Я наклонилась ближе к экрану, вглядываясь в каждую карточку, но внутри стояла абсолютная, глухая пустота. Никакого отклика. Ни малейшего узнавания.

— Нет, — я покачала головой, отводя глаза от монитора. — Точно нет, Ронан. Никого похожего. Профессора у нас были совсем другие — в основном кабинетные ученые. Половина из них на лекции ходила с потертыми портфелями и вечно путала расписание аудиторий. У того человека совершенно другая посадка плеч.

— Логично, — Ронан без колебаний нажал крестик на вкладке. — Преподавателей вычеркиваем. Значит, круг сужается: технический персонал. Инженеры цехов, техники лазерного раскроя, наладчики оборудования, начальники складов точной механики. Те, кто вел учет материальной базы и с кем студенты сталкивались на практике.

Он задумчиво посмотрел на пустой рабочий стол: — В открытых списках на сайте их не публикуют, это внутренняя структура лабораторий. Но они могли подписывать акты приема-передачи, фигурировали в грантовых отчетах и ведомостях университетских полигонов.

Тут нужно время. Не час и не два. Я завтра напишу парсер, подниму архивы тех лет и сопоставлю фамилии с профессиональными реестрами. Найду зацепку — покажу тебе. А сейчас мы здесь больше ничего не выжмем.

Он решительно захлопнул крышку ноутбука. Синий отсвет экрана погас, оставив нас в теплом полумраке кухни.

— Время час ночи, — Ронан поднялся, чуть поведя затекшими плечами. — Иди спать, Мэй. Голова должна отдохнуть, иначе память окончательно заблокируется от перегруза.

В гостиной я расстелила ему диван — широкий, мягкий, достала из бельевого комода тяжелое шерстяное одеяло и чистую подушку. Ронан неловко поблагодарил, положил телефон с охранным скриптом на край журнального столика экраном вверх и пожелал мне спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Ронан.

— Спокойной ночи, Мэй.

Я ушла к себе в спальню, прикрыла массивную дверь и щелкнула выключателем. Комната погрузилась в темноту. Впервые за много недель я не стала оставлять включенным ночник у кровати и свет в прихожей. В квартире было тихо.

Останься я сейчас одна — страх просто раздавил бы меня. Я чувствовала к Ронану такую острую благодарность. Одно его живое присутствие в квартире было лучшей защитой от этого кошмара.

​

Я разделась, скользнула под прохладное одеяло и уставилась в темный потолок. За окном сонно, монотонно шуршал коркский дождь, стекая по карнизу к реке Ли. В комнату сквозь приоткрытую створку тянуло влажным ночным воздухом.

Я закрыла глаза, чувствуя, как тело наливается свинцовой усталостью, и мысленно, сквозь наплывающую дремоту, позвала туда, к невидимой речной глади:

«Эйрвин... Ты сказал, что узел завязался примерно пять лет назад. Дай мне знак. Помоги увидеть сквозь этот морок, кто взял ту вещь из моих рук...»

Где-то далеко в ночи едва слышно шевельнулась занавеска, и в воздухе на миг отчетливо пахнуло горьким можжевельником и остывшей речной тишиной.

А затем пришел сон: я видела густой, белесый туман — мягкий, пахнущий свежей водой и озоном. Он не пугал, а словно бережно расступался передо мной, смывая серую дымку забытья. И сквозь эту редеющую пелену медленно проступили очертания полуподвальной университетской мастерской в Дублине.

Запах машинной эмульсии, оргстекла и пыли. Высокая деревянная стойка выдачи, заваленная журналами.

Я увидела свои собственные руки — сжимающие край плотной картонной папки со студенческими чертежами.

Напротив, за стойкой, стоял мужчина. Он не был тенью без лица. Из туманного марева сна вдруг с пугающей четкостью проступили детали: темная спецовка с закатанными рукавами, тяжелые запястья, пальцы, уверенно перехватившие край моей папки.

А затем он поднял голову.

Коротко стриженые темные волосы, глубоко посаженные холодные глаза, резкая линия челюсти. Он смотрел прямо на меня — долго, не мигая, словно оценивал вещь, за которую только что расписался.

Сердце во сне глухо толкнулось.

Образ дрогнул, пошел рябью и растворился в серой утренней дымке, но лицо — четкое, жесткое, реальное — осталось в памяти.