Мира и Матвей (гет)

О переезде Мира больше не заговаривала. Все мысли о будущем она задвинула подальше, запретив себе к ним возвращаться. Картинки их жизни в Европе больше не вспыхивали перед глазами, так и оставшись зыбкой, туманной дымкой. Может быть, когда-нибудь… Матвей попросил дать ему время, но не сказал, сколько его потребуется. Вряд ли он сам мог знать ответ на этот вопрос. Конечно же, он мечтал найти чудодейственный способ, с помощью которого смог бы решить их проблему, никого при этом не ранив. Вот только существовал ли он на самом деле?

Что же, если она не может повлиять на будущее, тогда остаётся сосредоточиться на настоящем, на том, что есть у неё в руках прямо сейчас. А было у неё немало, много больше того, чего она когда-либо могла себе вообразить. У неё был он и была возможность любить его так, как она в этом нуждалась. Не слишком ли нагло требовать у жизни всего и сразу? Наверное, ей стоит поумерить аппетиты и быть благодарной уже за то, что имеет.

И всё же как бы Мира ни уговаривала себя быть скромнее в запросах и просто радоваться насущному, обманываться долго не получалось: её некогда любимый Харьков всё больше превращался в удушливую клетку. Только в их квартире они с Матвеем чувствовали себя свободно, за её же порогом начинался другой враждебный мир, в котором следовало оставаться начеку. И хотя риск нарваться на знакомых в городе-миллионнике был ничтожно мал, всё-таки цена ошибки была слишком велика, чтобы позволить себе беспечность.

Перевести дух и справиться с напряжением помогали регулярные поездки. Раз или два в месяц они выбирались куда-то на выходные, успев объехать не только их область, но и соседние. В очередном городе они заселялись в гостиницу и большую часть времени проводили в прогулках, наконец позволяя себе быть теми, кто они есть. Какая ирония, что именно в глазах незнакомцев они выглядели самой обычной парой, не вызывающей ни вопросов, ни нареканий. Такая свобода пьянила. Если бы только так можно было всегда… Здесь Мира привычно себя обрывала: никаких бесплотных «если». Так только сложнее.

В феврале Матвей взял себе машину — недорогую и практичную. Большую часть стоимости он оплатил со своих отложенных средств, остаток же покрыли родители, категорически отвергнув идею взять кредит. («Ещё чего — переплачивать им проценты», — возмутился папа).

С машиной ездить по городам оказалось легче. Мира любила поездную романтику, но удобнее было не зависеть от общественного транспорта. В их вылазках Матвей нуждался не меньше неё самой: он ждал и всегда с удовольствием планировал очередную поездку. Выбор города превращался в игру, правила которой постоянно менялись. Эти короткие путешествия позволяли выдохнуть и перезагрузиться, они не решали их глубинной проблемы, но действовали как неплохое обезболивающее, на котором, казалось, протянуть ещё можно долго. А там, быть может, они и найдут решение.

С приходом весны стало труднее выкраивать время на отдых за пределами Харькова. Март пролетел в угаре преддипломной практики, которую проходить отправили в школу. Худший вариант из всех возможных. За несколько недель Мира успела убедиться, что преподавание точно не её стезя. За ужином она в красках расписывала, как под её началом проходят уроки, и они с Матвеем смеялись и шутили. Это компенсировало потраченные нервы.

У Матвея тоже прибавилось работы — он всё чаще задерживался и реже брал выходные. Говорил, что это временно, потому что с открытием третьей пекарни возникли загвоздки. Мира не вникала в подробности: у неё самой на носу висела дипломная работа, за которую давно пора было всерьёз взяться. Вечера она проводила за компьютером, обложившись словарями и переводами.

В один из таких апрельских вечеров, когда стрелки часов уже давно перевалили за одиннадцать, Матвей вошёл к ней в комнату.

— Мира, скажи, пожалуйста, когда у тебя должны были начаться месячные? — спросил он странно напряжённым голосом.

Мира не сразу поняла суть вопроса: голова всё ещё была занята отчётом по практике, который следовало сдать уже завтра.

Она повернулась к нему:

— Что?

Матвей повторил. Только сейчас она заметила, что он сжимает в руке её нераспечатанную пачку прокладок.

— Зачем тебе это?

— Мира, просто ответь.

Было что-то такое в сдержанности его тона и той предельной сосредоточенности, с которой он смотрел на неё, что голова у Миры вмиг опустела. Там, где должен был лежать простой ответ, она натыкалась на глухую стену белого шума.

— Я… подожди… — Она зажмурилась, массируя пальцами виски. Господи, ну почему так сложно?

Так, таблетки… Перед внутренним взором мелькнул серебристый блистер. Новые противозачаточные, которые выписал ей врач, она бросила пить в конце февраля. Из-за них у неё начались сильные головные боли, которые плохо снимались обезболивающими. Это очень мешало учёбе, и она решила не ждать двух-трёх месяцев, пока побочный эффект сойдёт на нет. Если вообще сойдёт. После отмены через пару дней была кровь, а дальше… В марте — ничего. Сейчас апрель.

Мира неподвижно сидела на стуле и одновременно ощущала, будто пол под ногами вращается, стены вращаются, и она сама медленно падает в затягивающую её чёрную воронку.

Наконец она разлепила губы, заставив себя ответить:

— Дней десять назад.

Матвей сдавленно выдохнул, а Мира вскочила на ноги. От резкого движения кресло откатилось назад.

— Ты что, думаешь… Да ты с ума сошёл! Это невозможно, мы же пользуемся… Это… это скорее всего из-за того, что я перестала пить таблетки. Цикл сбился, а не…

Матвей отвёл взгляд. Повисло молчание. Через мучительно долгую паузу он спросил всё тем же пугающе ровным голосом:

— Ты ходила к врачу за новыми?

— Не успела, — выдавила из себя Мира.

Теперь она избегала смотреть ему в глаза, словно провинившийся ребёнок, ожидающий наказания от родителя за серьёзный проступок.

— Так, ладно, — услышала она, как сквозь вату. — Я скоро.

Он вышел из комнаты. С сжавшимся от тревоги сердцем Мира поспешила за ним в прихожую.

— Ты куда?

Его ответ прозвучал словно из параллельной реальности:

— Пойду в аптеку за тестом.

— Поздно уже, — выдохнула Мира. — Аптеки закрыты.

— Поеду в круглосуточную.

Она могла только в растерянности наблюдать за его действиями, не до конца осознавая их смысл: как он обувается, накидывает куртку и, захватив ключи от машины, выходит, хлопнув дверью. Оставляя её одну.

Мира прислонилась к стене, ощутив дурноту и внезапную слабость в ногах. Да нет, это какой-то бред, сюр, дурацкий сон. С ней такого точно не могло произойти.

А может быть, только с ней и могло? Все ужасные вещи случаются именно тогда, когда их не ждёшь.

О, ей ведь просто не понравились побочки и вместо того, чтобы пойти к врачу, она самовольно бросила пить таблетки. Можно ведь временно положиться на презервативы. А что, все полагаются, очень надёжный способ. Кроме тех редких случаев, когда кто-то всё-таки умудряется залететь. Но ведь это другие, они просто делают всё неправильно. У неё же всё под контролем, тем более что вот-вот собиралась сходить за новым рецептом, времени просто не удавалось выкроить…

Дура! Дура! Дура!!!

Как можно быть такой непроходимой идиоткой?! Как можно допустить хоть малейшую беспечность в таком вопросе? Она будто не знает, что стоит на кону!

Что если она уже…

Желудок сжался, а к горлу подкатила реальная, отнюдь не метафорическая, тошнота. Мира едва успела добежать до ванной и упасть на колени перед унитазом, как её тут же вывернуло наизнанку. Когда спазмы прекратились, дрожащей рукой она нажала на смыв и опустилась на крышку унитаза. Пальцы зарылись в волосы.

Нет, это точно какой-то кошмар, от которого она должна вот-вот проснуться… Или нет?

Её бил сильный озноб, в животе что-то дёргало, а горло саднило. Во рту стоял горький привкус, но на то, чтобы встать и почистить зубы не хватало сил. Мира не доверяла своим ногам — что те, удержат её, и своим рукам — что будут её слушаться. Вся она, казалось, больше не принадлежит себе, будто была заперта в этом ненавистном теле, которое вздумало её предать.

Мысли разбредались, рассыпались, растекались — ни одной не поймать. Рассудок её грозился разлететься на части, и Мира с трудом удерживала его от распада, концентрируясь на предметах в её поле зрения: корзине для белья, махровом полотенце, душевой кабинке. Она знает эту обстановку. Она в безопасности.

Реальность обрела контуры, когда в мешанине беспорядочных мыслей забрезжил выход. Даже если это произошло, это не конец, ведь есть же способ всё исправить.

Внутри всё сразу же сжалось. Как это происходит? Это больно?..

Среди её подруг не было тех, кто когда-либо делал аборт, либо же с ней просто никто не делился этой информацией. Как узнать: каково это? Тут, как сквозь дымку, пробилось смутное воспоминание. Вписка. Всё начиналось с алкогольной игры в «Я никогда не…», а после они с какой-то малознакомой девчонкой курят на холодном балконе, и та со слезами на глазах рассказывает ей об аборте, который пришлось сделать в семнадцать. О том, что это худшее воспоминание в её жизни, и что забыть она не может даже не боль, а то, как к ней отнеслись. С каким презрением без капли сочувствия на неё смотрела врач, как выговаривала что-то медсестра. Тогда в Мире плескалось уже немало дешевого виски с колой, и она, чуть не плача, утешала ту девушку, при этом ни на миг не допуская, что с ней самой может произойти подобное.

Всплыло другое, ещё более давнее воспоминание. Мама. Мама делала аборт.

Мире было десять или одиннадцать, когда она случайно подслушала её разговор на кухне с подругой. Запомнила только, что тот аборт мама делала уже после их рождения, в девяностых. «Ну а как было по-другому, Вер? Мы бы с голоду ноги протянули, если б я оставила». Об абортах Мира на тот момент уже имела смутное представление, знала, что это что-то, что убирает беременность, и новость эту восприняла, как должное, глубоко не задумавшись. Рассказывала ли она Матвею?..

Стоп! Хватит!

Мира больно потянула себя за волосы, усилием воли обрывая этот мысленный ряд. Ничего ещё не известно. Зачем она заранее предполагает худшее? Скорее всего с ней всё в порядке.

Мозг не подчинялся, подбрасывая всё более страшные картинки. Вспомни уроки биологии в школе: как формируется зародыш? Что если у неё внутри прямо сейчас бесконтрольно делятся чужеродные клетки, формируется новая жизнь? Жизнь, которая сломает её собственную.

Подоспевшая на помощь вспышка злости придала необходимый импульс. Мира вскочила и умылась несколько раз ледяной водой. Затем почистила зубы, избегая смотреть на своё отражение в зеркале. Движения её были резкими и яростными, словно она готовилась к битве, но зато снова удалось ощутить себя хозяйкой собственного тела. Осталось только дождаться Матвея.

Чёрт, да где его так долго носит?!

У Миры не было часов под рукой, чтобы сверить время его отсутствия, но по всему казалось, что нет Матвея уже вечность. Что он себе думает? Почему не торопится? Неужели не понимает, каково ей сейчас? Нужно было ехать с ним, чтобы не сходить с ума одной в квартире.

Когда в прихожей раздался шум, Мира вздрогнула всем телом. В груди похолодело: уже?

На слабых ногах она вышла: Матвей как раз скидывал с ног ботинки и снимал куртку.

— Чего так долго?

— Двадцать минут прошло, — отчего-то виноватым тоном отозвался он. — Я купил всё, что нужно.

Ничего не ответив, Мира забрала пакет и скрылась с ним в ванной.

Когда через четверть часа она вышла, Матвей ждал её у двери с выражением то ли решимости, то ли смирения на бледном лице.

— Всё нормально. — Мира ткнула ему в грудь рукой с зажатой полоской теста, который он едва успел перехватить. — Я же говорила, что это просто цикл сбился! А ты тут, блядь, целую панику устроил.

Размашистым шагом она пронеслась мимо него в кухню. Там налила себе воды и сделала несколько жадных глотков. Зубы стучали о стеклянные стенки стакана. Её саму всё ещё била остаточная дрожь. Что с ней? Сейчас бы испытать огромное облегчение… А ведь она испытала! В те первые минуты, когда увидела проступившую на тесте одинокую розовую полоску, а потом её почему-то захлестнула новая порция злости. Да за эти полчаса у неё мысленно рухнула жизнь, и всё из-за дурацкой пачки, которую он заметил, и его вопроса! Как теперь успокоиться и прийти в себя после такого?

Мира услышала, как он вошёл на кухню, но не стала оборачиваться. Вместо этого налила ещё воды, хотя жажды больше не испытывала. Больше всего в этот момент хотелось швырнуть стакан об пол, чтобы с громким звоном он разлетелся на мелкие осколки. Может, хоть это утихомирит бушующий в груди шторм?

Матвей так и остался стоять в паре метров, видимо, не осмелившись подойти ближе.

— Мира, а что бы мы делали, если бы… — его голос прервался, но договаривать не было нужды.

Мира круто развернулась к нему:

— Что значит «что»? Пошла бы на аборт.

Матвей вздрогнул, а по его лицу судорогой прокатилось чувство, которое она не сумела распознать. Ясно только, что оно было сильным, и, кажется, сделало ему больно.

Её ноги точно примёрзли к полу, и вся она замерла в ожидании его ответа, но Матвей только опустил взгляд, а через пару секунд и вовсе вышел из кухни.

Он не вернулся ни через минуту, ни через пять, а потом из прихожей донёсся стук закрывшейся двери. Вышел пройтись?

Силы стремительно утекали. Мира доплелась до кухонного стола и рухнула на стул, уставившись в одну точку. Оцепенение не отпускало. Что значила его реакция? Почему ничего не сказал? Её как молотом ударило: она даже не знает его отношение к абортам. Повода не было это обсудить! Что если он их осуждает? Но это же бред! Не думает же он, что она готова принять на себя роль матери-одиночки с ребёнком неизвестно от кого?! Не говоря уже о том, что он может не родиться здоровым. Её передёрнуло.

А что если он осознал, на что она может быть способна? Не она, точнее, а её организм — без её ведома запустить программу уничтожения их обоих, стоит им допустить малейшую ошибку. Сможет ли Матвей смотреть на неё, как раньше?

В голову ударила запоздалая мысль о том, что всё время с момента его злополучного вопроса она думала исключительно о себе, будто это только её беда и её проблема, которую ей и решать. Почему-то она совсем исключила его из уравнения, но ведь он был! И всё это время тоже… думал о чём-то. А она даже не потрудилась узнать, что происходит в его голове. Почему он ушёл?

Нет, боже, надо прекратить, иначе она так свихнётся. Взгляд упал на тыльную сторону левой ладони, которую рассекали красные полосы от ногтей. Они пекли и саднили, хотя до этого момента она ничего не чувствовала. Когда она успела расцарапать кожу?

Вынудив себя начать хоть какое-то движение, Мира поднялась и вернулась в комнату. Компьютер она нашла включённым, таким же, как и оставила его, на столе разложены учебники и конспекты. Точно, она готовила отчёт. Казалось, она занималась этим в какой-то другой жизни. И что теперь: садиться заканчивать или попросить куратора об отсрочке? Вряд ли у неё сейчас выйдет вытянуть что-то связное из своей головы.

Мира всё-таки уселась за стол и кое-как завершила задание. Плевать на оценку, ей так и так его засчитают. Выключив компьютер, она глянула на часы: семнадцать минут первого. Вот, значит, как.

Ей нужно уснуть, чтобы этот проклятый день наконец закончился. Как же хочется отключить все мысли и провалиться в Ничто, только бы перестать перемалывать в голове одно и то же. Он ушёл, потому что не хочет её видеть сейчас? Тогда и она не станет его дожидаться.

Мира забрала из спальни свою подушку и постелила себе на диване в другой комнате. Переоделась в пижаму. Выключила свет. Легла.

Не сработало.

Матвей вернулся незадолго после. Ручаться в том, сколько прошло времени, она не могла, но это случилось ещё в период, когда она надеялась, что сможет уснуть. Слух уловил движение ключа в замке, затем — звуки шагов по квартире. Он остановился у её двери, и на миг сердце ёкнуло: зайдёт?

Она готовилась уже услышать поворот ручки и скрип, как шаги стали удаляться. Не решился. Не захотел.

С того момента время и бессонница превратились в её личных истязателей. Мира ворочалась с боку на бок на узком диване, взбивала подушку, точно та была её личной боксёрской грушей, считала до ста — ничего не помогало. Мысли сбивались в липкую, клееобразную массу — одна к другой, одна к другой. Мира уже не отдавала отчёта ни им, ни себе. Спит ли? Бодрствует ли? Всё перемешалось.

Отвыкла уже засыпать не в его объятиях.

Она отбросила одеяло и поднялась. Слегка пошатываясь, словно у неё кружилась голова, вышла в коридор, и, касаясь ладонью стены, добрела до ванной. Резкий свет ударил в глаза, заставляя щуриться. Босыми ступнями Мира прошлёпала по кафелю и остановилась у раковины. Зеркало притягивало как магнитом, и, не желая того, Мира заскользила взглядом по своему отражению, выхватывая лишь его отдельные части: спутавшиеся волосы, искусанная нижняя губа, розовый залом на щеке от подушки, пока наконец не посмотрела себе в глаза. И тут же отвернулась.

А ведь она и пары секунд не продержалась — так её воротит от себя. Может, и он ушёл, потому что ему сложно видеть её теперь?

Набрав в ладони холодной воды, Мира умылась, надеясь хоть так привести себя в чувство, однако это не помогло. Зародившаяся в грудной клетке дрожь усилилась, поднимаясь вверх, к горлу. Задрожали плечи, руки, и Мира едва успела зажать рот, прежде чем с него сорвался первый всхлип. За ним последовали ещё и ещё. Сотрясаясь в беззвучных рыданиях, она медленно осела на пол.

Дверь распахнулась — из коридора потянуло холодом, и следом Мира услышала испуганный голос:

— Мира, что с тобой?!

Не успела она ответить, как тут же оказалась в тёплых руках. Без раздумий она подалась к этому теплу, прячась и зарываясь в него, как в одеяло.

— Что такое? Мир, не пугай меня…

— Я… — она всхлипнула. — Сейчас…

Матвей не торопил, только мягко укачивал и шептал что-то успокаивающее.

Когда она перестала трястись и всхлипы стали всё реже, он повторил попытку:

— Это из-за теста? Скажи мне.

Мира кивнула ему в плечо и почувствовала, как у него вырвался тяжелый вздох.

— Всё хорошо, — сказал он, но прозвучало это отрывисто, без уверенности. — Сейчас всё хорошо, слышишь?

Нет, не могла она всё это так оставить. Даже если он подтвердит её страхи, ей нужно знать.

— Почему ты уходил? — она икнула. — Ты… не хотел меня видеть?

— Что? — Ладони, гладящие её лопатки, на миг застыли. — О чём ты говоришь? Я… мне нужно было пройтись. Я думал, ты не хочешь меня видеть. Ты так злилась на меня.

Она и правда злилась, вот только на кого или что — уже затруднялась ответить.

— Ты посмотрел на меня так… когда я сказала про аборт, — выдавила из себя Мира, уткнувшись ему в футболку. — Почему? Я сказала что-то ужасное?

Обнимающие её крепко руки вдруг опали, точно лишились силы. Согревающее тепло ушло. Матвей сел рядом, согнув колени и спрятав в ладонях лицо.

— Ты разве не понимаешь? — сказал он глухо. — Если мы допустим ошибку, сильнее всего это ударит именно по тебе. Как бы я ни хотел разделить с тобой, облегчить последствия, я не смогу… А виноват в этом буду я.

Эти слова, произнесённые так, словно каждое из них царапало горло и душило, напугали сильнее всего, что случилось за эту ночь. В безотчетном порыве Мира стиснула его запястья и отвела от лица, вынуждая посмотреть на себя.

— Нет, нет, ты ни в чём не будешь виноват. Не вздумай… Ничего ведь не случилось. И не случится. Я пойду к врачу, возьму новый рецепт. Так будет надёжнее. Ты ведь знаешь, как мы осторожны. Ну подумай, какой может быть шанс. По теории вероятности почти ноль…

Она сама до конца не понимала, что срывается с её языка. Важно было только одно — до него достучаться.

Матвей, казалось, не слушал её внимательно. Скользнул взглядом по её голым коленям, стоящим на кафеле, и, вздохнув, мягко, но настойчиво сказал:

— Ты замёрзла. Пойдём в постель.

Он встал на ноги и помог ей подняться. Мира тут же прильнула к нему, не желая разрывать контакт.

У дверей комнаты, в которой она ночевала, Матвей задержался. Испугавшись, что он оставит её здесь, Мира крепче обхватила его руками.

— Не могу заснуть одна.

— Давай заберём твою подушку.

Подушка вернулась на своё законное место, туда же вернулась и Мира. Матвей выключил в спальне свет, обошёл кровать и тоже забрался под одеяло. Он сразу привлёк её к себе, грея её замерзшие ноги своими.

Чувствуя его тепло, слыша его мерное дыхание, Мира сама не заметила, как провалилась в глубокий сон без сновидений.