Хрустальная память (гет)

Интерлюдия 5

Малфой-мэнор. Тот же вечер.

В глубине зимнего сада, под высоким стеклянным куполом, сгущались сумерки. Воздух здесь был очень влажным и неподвижным, пахнущим оранжерейными цветами и затхлой водой. Вот уже месяц, редко кто заглядывал сюда, лишь только покормить обитателей.

Несколько фламинго жались к ажурной кованой решётке просторного вольера. Их оперение выглядело неестественно ярким, ядовито-розовым в полумраке. Птицы нервно переступали с лапы на лапу, взъерошивая перья, как будто бы по их тонким телам проходил невидимый электрический разряд.

Со стороны главного дома, по аллее, вымощенной белым мрамором, медленно ползло нечто. Оно не имело четкой формы — сгусток тьмы, напоминающий пролитые чернила или жидкий дым, стелющийся по земле. Внутри него, подобно недогоревшему углю под слоем пепла, пульсировало тусклое, болезненное зеленчение.

— Фима… что это?.. — хрипло выдавила меньшая птица. Её голос звучал страшно — человеческая речь, искаженная птичьей гортанью.

— Мразь какая-то, — отозвалась другая, покрупнее(старше), с выбитым серым пером на левом крыле. В её тоне сквозила безнадежная, тюремная тоска.

Эти птицы были тайной прихотью Люциуса Малфоя. Эстет и сноб, он не довольствовался банальным зоопарком. Через подставных лиц он скупал «особый товар» — преступниц приговоренных к Поцелую или пожизненному сроку в Азкабане. Полная трансфигурация в изящных птиц казалась ему забавной иронией, своего рода кармическим уроком для них.

Ему нравилось приходить сюда с бокалом вина и вести монопологи перед теми, кто всё понимал, но не мог ни уйти, ни осудить, ни — тем более — донести.

Тёмный сгусток тем временем приблизился к вольеру. Изящные кованые завитки ограды мгновенно подернулись инеем, металл жалобно взвизгнул от резкого перепада температур.

Фламинго зашипели, в панике расправляя крылья. Они бились о невидимый барьер, но чары Хозяина были надежны — красивые игрушки не должны были покидать отведенное им место.

Тёмная масса, игнорируя законы мироздания, медленно просочилась сквозь прутья, словно густой, ядовитый сироп.

— Оно… смотрит… — в ужасе прошептала Фима, пятясь к декоративному пруду, пока её лапы не коснулись холодной воды.

Существо, почуяв живое тепло и, что важнее, магический потенциал, скользнуло к ней. В глубине дымки на миг проступило нечто, напоминающее лицо — вытянутое, змеиное, искажённое бессильной яростью и чудовищным голодом. Оно потеряло тело, потеряло стабильность, и теперь ему нужен был сосуд. Любой. Даже такой унизительный.

Сгусток дрогнул, сжался, как пружина, а затем с тихим, влажным звуком рванулся вперёд — прямо в грудь оцепеневшей птицы.

Розовые перья окрасились черным.