Нереальная реальность (джен)

Огни Порт-Ройала гасли в туманной ночи. Я наблюдала с кормы, порой позволяя себе недоумённые усмешки. Так, выходит, всё же Судьба вмешалась? Или это была случайность? Или и то и другое, сдобренное моим истинным желанием — не уходить? Мне было всё равно. Радость, что я всё ещё осталась частью «Чёрной Жемчужины», не вскружила голову, а ободрила и придала смелости: мне следовало поговорить с Джеком как можно скорее. Я просидела в кубрике несколько раундов игры во что-то похожее на шашки, дожидаясь, пока корабль наконец затихнет и можно будет начать разговор без свидетелей и любителей объявиться в самый неподходящий момент.

Погасли огни, затихли последние беседы, звякнул колокол, обозначая полувахту, и я выбралась на квартердек. В окошках капитанской каюты мерцал щедрый свет, в щель приоткрытой двери падала тонкая рыжеватая полоска. Привлекать внимание вахтенных не хотелось, я неуклюжей кошкой подкралась ближе и сделала глубокий вдох. За мутным стеклом почудилось движение. Я уже занесла руку, чтобы постучать, как услышала из-за двери голоса, и, прислушавшись, опознала в одном из них Джошами Гиббса. Подслушивать нехорошо — я знала это и задержалась только затем, чтобы проверить, вдруг их разговор вот-вот закончится.

— …мне-то что с того? Ну а как же мисс Диана?

Разочарованный выдох задержался на губах, я прилипла к краю проёма.

— А что с ней? — переспросил голос Джека Воробья с искренним непониманием. На несколько секунд воцарилась тишина. — А, Гиббс, иди к морскому дьяволу со своими намёками, — сдался наконец капитан, очевидно, излишне красноречивому взгляду старшего помощника.

Звякнула кружка о край бутылки.

— Значит, ты себе не изменяешь, да? — поинтересовался Джошами. — Запудрил бедняжке мозги, чтобы использовать в своих целях?

Послышалась то ли безрадостная усмешка, то ли сухой кашель.

— Я бы и рад, да, боюсь, не выйдет. — Я беззвучно чертыхнулась: эта ироничная честность Джека Воробья вечно всех ставила в тупик, а в таком разговоре мне и без того хватало неясностей. Голос кэпа, хмельной, но при этом твёрдый зазвучал с напором, намешанным из возмущения и будто бы одобрения: — Я — грязный безалаберный пират, и она это прекрасно знает, но… У неё ветер в голове гуляет, она наивна, хоть безумство явно у неё в крови…

— Как и у тебя, Джек, — вставил Гиббс.

— Ну да… Хотя даже я не вижу в себе то, что, кажется, видит она. Она мне доверяет, Гиббс, искренне, вот просто так, представляешь? — Я будто воочию увидела его округлившиеся глаза и вскинутые в истинном недоумении брови. Джек добавил на тон ниже: — И я не знаю, что с этим делать.

Мистер Гиббс позволил себе беззлобный смех.

— Да любит она тебя, дурёха.

— Любит? Нет-нет, — отмахнулся Воробей, — мне такое часто говорят — иногда и не поймёшь, правда ли. — И он добавил с неподдельной уверенностью эксперта: — Я бы заметил.

— А ей и говорить не надо. Или ты думаешь, что она рвалась спасать тебя потому, что ты такой хороший капитан?

Мои щёки краснели с каждым словом. Похоже, очевидное было очевидным для всех, кроме того единственного, кто, как я думала, читал меня как раскрытую книгу.

— Знаешь, что она сказала? Что хотела спасти меня, чтобы… спасти меня. Понимаешь? — с чувством спросил Джек и, судя по скрежету стекла по дереву, даже подался вперёд в порыве недоумения, но не выпустил из руки бутылку. — Я понятия не имею, что у неё на уме. Она иногда так смотрит… И нет, старина, это не те чувства, о которых ты говоришь. Это не может быть любовь, поверь мне. Это… — он призадумался, — благодарность, немного восхищения, ну, на крайний случай, привязанность — обычное дело, что поделать, я весьма очарователен…

Я закатила глаза, но улыбку удержать не смогла.

— Ты потому не дал ей уйти сегодня? Не хватает тех, кто тобою бы восхищался?

— С каких пор ты стал таким язвительным, Гиббс? — фыркнул Воробей.

— Нечасто выпадает шанс сказать тебе, что ты — болван, Джек, — охотно пояснил старпом. Я даже невольно кивнула. — Знаешь, если она осталась, чтобы всё-таки тебя пристрелить, я буду на её стороне.

— Пристрелить? — возмутился кэп. — Это ещё почему?

Джошами тяжело вздохнул, но отвечать не торопился, наверное, пил ром и нарочно тянул время, любуясь полнейшим замешательством Воробья.

— Потому, — наконец заговорил Гиббс, — что она видела ваш с Элизабет поцелуй, чего бы ты этим ни добивался.

— Ты это на дне кружки узнал? — тут же парировал Джек с ехидным смешком. Воцарилось молчание, за время которого я успела пожалеть и о подслушивании, и о том, что не решилась подглядывать. — Чтоб тебя, Гиббс! — я шарахнулась в сторону от громкого восклицания. — Как это? Как это видела? Почему не сказала мне? — Кэп обрушился на Джошами с таким усердием, будто речь шла об оснастке корабля, за которую Гиббс нёс прямую ответственность.

То ли ром, то ли сама ситуация сделали старшего помощника не только острым на язык, но и достаточно смелым, чтобы продолжить изводить, казалось, совершенно запутавшегося капитана Воробья.

— Сходи спроси, — отозвался Гиббс, — только прежде запасись каким-нибудь советом, как вернуться с того света, а то, сдаётся мне, это чудо, что вы с Элизабет живы и даже невредимы.

— Так, значит, она поэтому…

Гиббс рассмеялся и, наверное, покачал головой.

— М-да, Джек, — протянул он с явной улыбкой, — ты свинья.

Я едва успела поймать громкий смешок на краешке губ.

— Я в курсе, — мрачно бросил кэп. Явственно увиделся его обиженный и вместе с тем негодующий взгляд из-под сведённых бровей. — Но этот поцелуй — учти! — ничего он не значил. — Следующая реплика прозвучала совершенно неразборчиво.

— Я не стану передавать ей твои слова, выкручивайся сам. — Последовало громкое возмущённое фырканье, стукнула кружка. — По мне, — продолжил Джошами Гиббс, — она и правда тебе верит, даже слишком. Вон и сегодня весь день места себе не находила, тебя дожидалась. — «Никого я не дожидалась!» — вспыхнула я, правда, про себя. Джек молчал: то ли прятался за кружкой рома, то ли задумчиво почёсывал бровь, решая, в какое русло уводить разговор и стоит ли доверять наблюдательности старпома. — Ну так, а с тобой что? Неужто чувства? — удивился Гиббс. — Как к Анжелике? — И тут же заметил: — Помнится, с ней ты тоже дальше собственного носа не видел.

— Нет! — тут же выпалил кэп. У меня в боку кольнуло. — Нет… Не как к Анжелике. Что-то… другое. К Анжелике… Да, у меня были к ней чувства, но — были. Она коварная фурия, и это уже не отношения, когда только и гадаешь, в какой момент она тебя пристрелит. А Диана… она другая, в ней есть что-то… Да, я порой не знаю, что у неё на уме, но мне её не надо опасаться, следить за каждым шагом и ждать… чего-то непредсказуемого, вроде тех… — Его слова прервал долгий глоток. — Поэтому с ней… свободно. И весьма спокойно, но не так, когда хочется вздёрнуться от тоски. Порой она творит забавные вещи, но во всём всегда столько задора и искренности. Я такого прежде не встречал, наверное, потому что она… — повисла недолгая пауза, — другая.

Гиббс протянул что-то невнятное и уточнил:

— Другая?

— Это сложно объяснить.

— А по мне, всё ясно, как море в штиль, — заявил старпом. — А ты никак не признаёшься, потому что это оно и есть, то самое.

— Нет, — отрезал Воробей.

Джошами недоверчиво усмехнулся.

— Да ну?

— Я сказал — нет, а, не отстанешь, отправлю созерцать небо, — раздражённо протараторил Джек на одном дыхании.

— Давай лучше поспорим, — предложил старпом секунд через десять, — на пятьсот шиллингов.

— Не стану я ставить такие деньги!

— Потому что я прав и придётся платить, а? — протянул Гиббс с хитрой улыбкой.

И оба умолкли, заставляя меня нервно кусать губы. Ноги и без того держали меня не больно твёрдо, а теперь от волнения и напряжения я уже пару раз чуть не потеряла равновесие и не ввалилась в каюту.

— Иди к чёрту, Гиббс! — я подпрыгнула от неожиданности. — Да! — прозвучало, как выстрел. А затем гораздо тише и неуклюже, как на иностранном языке: — Любовь… — Чиркнула бутылка по столу, повисла тишина, затем гулко стукнуло. — Чтоб тебя, — обречённо выдохнул Джекки, — даже ром не помогает…

— Так мы успели поспорить? — решил не упускать своё Гиббс. И я бы многое отдала, лишь бы увидеть то, что видел он, ибо довольно быстро сжалился: — Ладно, Джек, я не стану требовать выигрыш, ты прям как-то помрачнел.

— Есть ещё кое-что, — не сразу заговорил кэп серьёзным тоном. — Я узнал на Тортуге…

Я запоздало встрепенулась, услышав близкие шаги, и в последний момент успела одноногим прыжком юркнуть под лестницу от вахтенного с фонарём, но неуклюжая трость предательски грохнула о переборку. Вахтенный меня не заметил: спустился на квартердек, прошёлся туда-сюда меж бортов и вразвалочку направился к носу корабля. А вот в каюте всё затихло, и через несколько секунд в приоткрытую дверь высунулась слегка растрёпанная голова старпома. Я вжалась в переборку и затаила дыхание. Гиббс нетвёрдым взглядом прошёлся по освещённому участку палубы, икнул и вернулся, закрывая дверь.

Сердце колотилось так громко и энергично, что его стук легко бы уловило постороннее ухо; колени подрагивали, но я всё ещё держалась на ногах. Или уже всё-таки на крыльях?.. Следовало дать дёру, пока никто не застал за попыткой шпионажа, но я никак не могла отлипнуть от переборки, при этом хотелось носиться по палубе с дикими криками восторженного счастья. Когда вахтенный, закончив обход, лениво вернулся на полуют, я всё-таки выползла из-под лестницы. И застряла в растерянности посреди квартердека. В мыслях гудел вихрь радостных междометий, так что я не сразу сообразила, что ноги принесли меня на полубак. Бриз ободряюще подтолкнул в бок. С губ слетел весёлый смешок. Я уселась у фок-мачты прямо на палубу и запрокинула голову. Внутри всё дрожало, сердце трепетало, и дыхание никак не хотело успокаиваться. Я прижала руки к груди, зажмурилась изо всех сил и прикусила кончик языка. Через пару секунд приоткрылся один глаз, затем другой. Я неуклюже выглянула из-за мачты, взгляд ткнулся в дверь капитанской каюты, и я тут же обернулась обратно с весёлым и немного нервным смехом — кажется, всё-таки не сон. От улыбки сводило щёки, да и физиономия, наверное, светилась ярче маяка, но в ночи смущаться было некого, разве что порой лукаво подмигивающих звёзд.

И как после такого можно было сомневаться в Судьбе? В том, что подобно тому, как ночь разбрасывает по небу огни, так и она рассыпает на пути то, что должно привести тебя туда, где тебе в конечном итоге самое место. Значимые мелочи, обманчивые истины, множество намёков — и чтобы увидеть во всём этом смысл, нужно лишь упорство, внимательность и вера в себя. Одного взгляда в ночное небо недостаточно, чтобы по звёздным ориентирам пройти долгий путь, но это не значит, что, едва всё укрывает облаками, стоит отказываться от всего и сходить с дороги, даже если чувствуешь, что почти пришёл к цели. А я ведь свернула, отступила от желания быть с Джеком рядом из-за внезапного тумана, который мог бы прояснить луч солнца — прямой разговор. Но я предпочла свернуть, чем приложить усилия и, потеряв один ориентир, разглядеть за ним другой. Потому теперь, блуждая взглядом по звёздам, могла лишь благодарить Судьбу за то, что она не отказалась от своей не очень-то прилежной ученицы, благодарила за обретённое счастье — изматывающее, вымученное, оттого хрупкое и куда более ценное, чем всё, что я могла в тот момент вообразить. И уже не хотелось раздумывать над тем, как всё могло бы кончиться, удайся мой побег в Порт-Ройале. Прошлое стоит оставлять в прошлом, не то можно проворонить настоящее.

И хотя эйфория внезапного счастья пьянила не слабее рома, пусть и не обещая при этом похмелье, всё же постепенно рассудок прояснился — как раз когда я поднялась размять затёкшую ногу, а из каюты на корме на нетвёрдых ногах выбрался Джошами Гиббс. Старпом весело махнул морякам на полуюте и, покачиваясь, направился в кубрик. Дверь каюты оставалась заманчиво приоткрытой. Но всё же я решила, что глубокая ночь и крепкий ром не лучшие условия для серьёзных разговоров, а заодно поддалась сердцу, что зашлось от волнения. Я совершенно не собиралась испоганить всё собственным занудством, но от того, чтобы сломя голову не броситься к сбитому с толку Джеку Воробью и разделить на двоих обрушившийся на меня вихрь эмоций, останавливало резонное обстоятельство: как-то не увязывалось — капитан Джек Воробей и… любовь. Пусть даже он и сам в этом признался. Пусть даже и не мне. Но всё-таки — признался. Хотя, конечно, это вовсе не значило, что сам он от этого в восторге. Пиратский «дон Жуан», что способен украсть сердце любой женщины и тут же исчезнуть, оставив после себя лишь воспоминания, от которых бросает в жар. Свободолюбивый капитан, постоянство которого, как и у моря, кажется, только в одном — в его непредсказуемости. Для него столь сильное чувство как любовь могло быть не крыльями, как у меня, а настоящим якорем, от которого не так уж легко избавиться. Как бы там ни было, наставление судьбы я приняла с благодарностью — слишком много проблем в человеческих жизнях только из-за того, что кто-то молчит, а кто-то слышит в этом молчании совсем не то, что могло бы быть сказано. Я решила не придумывать, не отвечать за Джека, а дождаться, когда он ответит сам. Так было справедливо. Просто ещё какое-то время мне предстояло прожить в волнующей неизвестности.

Ночь выдалась ожидаемо бесконечной: обычное дело, когда ждёшь чего-то с нетерпением и в то же время хочешь отсрочить момент, потому что боишься, что он окажется не таким, как хотелось бы. За многие недели в море я разучилась спать допоздна или нежиться по утрам в постели под серенаду зевоты, ведь день для моряка начинался весьма рано, а значит, рано начинался и для остальных обитателей корабля, даже для тех, кто не обзавёлся и статусом пороховой обезьяны. Сделав почётный разминочный круг по верхней палубе с пожеланиями искреннего доброго утра всем встречным, я разжилась бумагой и кусочками угля и уселась на трапе полубака — это было лучшее место, чтобы краем глаза с праздным интересом поглядывать на корму. «Чёрная Жемчужина» летела над спокойными волнами, накинув узду на крепкий бейдевинд. Вахта сменилась, особого присмотра корабль не требовал, и необременённые заботами моряки разошлись кто куда: мастерить, рыбачить, стирать, чистить оружие или играть в тени парусов в подобие домино, а из-за запрета на денежные игры ставить на кон обязательные, но нелюбимые дела. Откуда-то с кормы доносились трели ирландской флейты. Всё, что окружало меня этим утром, и было тем самым умиротворением, которое обычно подразумевают, говоря: «Я дома» — что-то простое, безыскусное, по-своему странное для «чужаков», но ценное для «своих». Поэтому при взгляде на белый лист даже не возникло сомнений, а рука смело положила первый штрих. Даже слишком смело для человека, который карандаш последний раз держал когда-то в средней школе. На следующие пару часов, закусив губу и сосредоточенно пыхтя, я с головой ушла в попытку изобразить ту единственную, кому сердце капитана Воробья принадлежало наверняка. И нарисованная «Чёрная Жемчужина» получилась достойной своего образа, пусть и не с первой попытки.

За шумным завтраком в кубрике такелажная команда соревновалась с пушкарями: кто и с чем быстрее управится — матросы с парусами или матросы с орудиями, а господин старпом в ответ пророчил скорую охоту, ведь пиратский фрегат вышел на торговые пути. Ещё на Тортуге «Жемчужину» подлатали и пополнили припасы, от живых кур до дымовых гранат, что пришлось весьма кстати в сражении с «Преданным». Несмотря на царившую тогда суету, капитан Воробей вовремя опомнился, и пираты успели вернуть примерно треть захваченного с «Королевской лани» золота. Осталось дело за малым — отыскать добычу.

К счастью, на раненую ногу уже можно было худо-бедно опираться, так что я с наслаждением хромала по палубам, не выпуская трость-прибойник, хотя по трапам всё ещё карабкалась чуть ли не на четвереньках. Главное — можно было не задерживаться в тесной каюте или в каком-нибудь отсеке на пару с мучительными воспоминаниями о пребывании на борту «Преданного».

Я выбралась из кубрика на шканцы и, отойдя от трапа на пару ярдов, столкнулась нос к носу с капитаном. Одного беглого взгляда в глаза хватило, чтобы вспыхнули кончики ушей. Губы дёрнулись, настойчиво просилась безумная улыбка, так что пришлось кусать губу изнутри. Джекки, помятый спросонья, наморщил нос и неприязненно сощурился: то ли мои светящиеся глаза, то ли яркое утреннее солнце немилосердно напомнили кэпу, очевидно, о паре-тройке опустошённых ночью бутылок. Затянувшееся молчание начало становиться странным и неловким; к щекам подбиралась краска смущения.

— Д-д-дивное… — голос мелко задрожал, прозвучал, как звон хрустального бокала, — утро, — наконец выдохнула я. Улыбку всё-таки не удержала.

Кэп удивлённо изогнул бровь; сонный взгляд проплыл от одного борта к другому и вернулся ко мне.

— Как скажешь, цыпа, — чуть хриплым голосом отозвался Воробей.

Меня будто током прошибло. Джек, почёсывая макушку, начал присматриваться ко мне, и тогда я сообразила, что бессовестно таращусь на него широко распахнутыми глазами. Взгляд тут же нырнул вниз, я кусанула губу и снова искоса глянула на кэпа.

— Самое то для пиратского рейда? — хохотнула я. — Поскорее бы уже парус появился!

Воробей кивнул, и его слегка качнуло вперёд под тяжестью головы:

— Да, но лучше попозже. — Вид у него был неважный, я едва не предложила чашечку эспрессо, но пришлось с сожалением вздохнуть. Кэп зажмурился и почти вслепую отправился куда-то на нижние палубы. А я не стала корить себя за нерешительность: момент был явно неблагоприятный.

Через пару часов Джек Воробей выглядел как огурчик. Как огурчик с бутылкой рома. И даже стал к штурвалу. Я в тот момент училась вязать змеиный узел неподалёку от грот-мачты под присмотром нового боцмана мистера О’Райли, но пока преуспевала больше в том, как вплести в этот узел собственные пальцы. От очередной попытки меня отвлекло ощущение чьего-то взгляда. Я бегло огляделась, но на палубе не было никого — никого, кто мог бы так смотреть. И тогда взгляд взобрался по трапу на полуют и тут же наткнулся на статную фигуру капитана. Правую руку с бутылкой он уложил на штурвал, левой придерживал его за рычаг. Рубашка слепила под ярким солнцем, но я готова была поклясться, что пиратские глаза сверкали и того ярче, даже скрытые в тенях треуголки. А кроме того, по Джеку так и нельзя было понять, на что именно обращён этот сверкающий взгляд.

И дальше всё пошло по канонам романтических комедий, да так, что просился смех и желание поиронизировать об этом с кем-нибудь на пару. Куда бы я ни пошла — натыкалась на Воробья, и ни одна встреча не обходилась без лишних прикосновений. Или не лишних… Мы встречались взглядами, обменивались вежливыми улыбками и тут же расходились. Но так тянуло обернуться, коснуться руки или плеча чуть дольше, чем на мгновение, заговорить — и не о парусах, ветре или чьей-то переданной просьбе. В очередной раз, покончив с помощью коку, я взбиралась по трапу в районе шканцев и на ступеньках встретилась с кэпом. От неожиданности я шарахнулась назад, раненая нога, хлестнув болью в качестве напоминания, держать меня отказалась, и я успела понять, что вот-вот повторю знаменитый полёт кубарем с тем самым: «Эй, рыбья харя! Не твоё, каракатица?..». Джек поймал меня за запястье правой рукой под звонкий треск стекла и вернул в устойчивое положение. Мы одновременно опустили взгляды к разлетевшейся вдребезги бутылке рома и синхронно вздохнули, а, подняв головы, дружно хохотнули. И разошлись.

День раскалился достаточно, отыскать место в тени на открытой палубе было нелегко, и я сползла на орудийный дек. Забытого в кубрике рисунка «Жемчужины» там не оказалось, но разочарование вкололо новую дозу вдохновения. Я устроилась возле ближайшей к корме пушки, которую пираты почему-то любя называли «Сюрприз». Из открытого орудийного порта приятно тянуло свежим бризом. Я разложила бумагу на ящике, завернула рукава и помедлила, перекатывая в пальцах кусок угля. Взгляд прошёлся по листу и зацепился за пиратское клеймо. То, что задумывалось как знак порицания, не просто стало неотъемлемой, важной частью меня, но и напоминанием: в этом мире человеческая жизнь сродни тончайшему хрусталю — что разбивается от случайного неверного прикосновения, но его осколки войдут глубоко и ещё долго будут терзать, заставляя вновь и вновь переживать потерю, пока боль не станет привычной настолько, чтобы сказать, что она прошла.

На лист ложились завершающие штрихи. Тело затекло в неудобной позе, в шее возмущённо похрустывали суставы, мозоль на пальце пекло, но на губах сверкала поистине гордая улыбка: в «реальном» мире мои рисунки легко было принять за каракули пятилетки, а здесь — на сыроватой бумаге и обломком угля из печи на камбузе — портрет вышел столь удачным, что я сама себе поразилась. Возможно, всё дело было в том, кого именно рисовать… и с какими мыслями.

— Забавно, мисси, — я подпрыгнула от неожиданности, выпавший уголёк поскакал по палубе, — так вот каким ты меня видишь?

Джек Воробей возвышался надо мной с видом благодушного капитана. Любопытный взгляд внимательно изучал рисунок, пальцы правой руки легко перебирали по широкому ремню, а лицо подсвечивала незаметная улыбка.

— Не нравится? — смущённо выдавила я.

Кэп задумчиво хмыкнул, а затем прищурился.

— Портрет достойный, но… непривычный. — Я опустила смятённый взгляд и пригляделась к треуголке. Джек меж тем пояснил: — Видишь ли, куда чаще меня изображают в масштабе поменьше, со злобным оскалом, саблей наголо и где-то, — он очертил пальцем область над листом в районе лба, — здесь делают надпись «Награда 100 фунтов живым или мёртвым».

— Если пожелаешь, могу добавить, — усмехнулась я. — Но на правах художника ответственно заявляю, что вижу тебя именно таким.

Джекки кивнул с показным великодушием, будто разрешил мне видеть его таким, как мне хочется. Бросив взгляд через плечо, он чуть подался вперёд и вполголоса проговорил:

— Советую не раскрывать свой талант перед командой, не то всё вырученное с новой добычи пойдёт на покупку бумаги. — Я недоверчиво изогнула бровь. Кэп взмахнул рукой, мол, дело твоё, и послал в назидание: — Хотя бы не соглашайся бесплатно.

— Тогда с тебя три шиллинга, — тут же отозвалась я с невинным видом.

В тёмных пиратских глазах сверкнул лукавый огонёк.

— Я подумаю. — Я повела глазами, кэп направился прочь, затем круто обернулся. — А, да, — спохватился он, — я ведь намеревался сообщить тебе кое-что…

И тут же повисла интригующая тишина. Воробей будто и не думал продолжать, так что я заинтересованно вскинула брови и протянула:

— И что же?

— Могу сказать. — Джек провёл двумя пальцами по подбородку и послал мне бессовестно-коварный взгляд: — За три шиллинга.

Я усмехнулась, недоумённо покачивая головой.

— Без уловок никуда, да, капитан Воробей? — Его вид нисколько не утратил невозмутимости, лицо освещала лёгкая улыбка с заметным самодовольством. В этом был очаровательный триумф. Я метнула в него пламенный взгляд и всплеснула руками, признавая поражение, и, свернув рисунок в свиток, покорно вручила капитану.

Воробей одобрительно хмыкнул.

— На закате идём в абордаж.

— Что? — выпалила я. Взгляд заметался, спотыкаясь обо всё подряд, ибо я увлеклась настолько, что забыла, где нахожусь. — Как? Закат? Уже вечер?! А где? Где корабль?

Капитан наблюдал за мной с весёлым безобидным смехом, заставляя сердце трепетать от мелькающих, как выхваченные из костра искры, дьявольских огоньков в глазах.

В пяти-шести милях впереди и чуть в стороне к горизонту шёл двухмачтовый торговец под французским флагом. «Чёрная Жемчужина» умело держала дистанцию в разукрашенных золотом водах, терпеливо дожидалась, когда округу укроют густые сумерки, чтобы не спугнуть добычу раньше времени. Несмотря на охвативший корабль кураж, пираты действовали без суеты: абордажная команда обвешивалась всевозможным оружием, звенело точило, заостряя клинки, матросы разносили ядра и порох по расчётам, но порты никто не торопился открывать. Я кое-как вскарабкалась на планшир и вцепилась в грота-ванты нетвёрдыми руками. По морю шло лёгкое волнение, вечерний бриз дразнился, то обгоняя, то хлопая парусом, то игриво бросая в лицо мелкие капли. Сердце затрепетало, тело покрылось мурашками. Я жадно вдохнула свежий морской воздух, задержала дыхание, прикрывая глаза на несколько секунд, и резко выдохнула, прогоняя все опасения. В каждом движении пиратов, в каждом приказе их капитана, в каждом манёвре их корабля чувствовалась пронзительная уверенность, по которой и можно было понять, что, пусть они и звались джентльменами удачи, их занятие не было ни рыбалкой, ни охотой, а ремеслом — суровым, тяжёлым, ломающим слабаков, как тростинки, закаляющим дух кровью врагов и друзей. И успех в этом ремесле определялся не случаем, а отточенными навыками, благодаря которым разношёрстная компания людей под свист боцманской дудки мигом превращалась в единый механизм.

Капитан Джек Воробей стал к штурвалу и, оглянувшись на него через плечо, я уже не смогла отвести глаз и закусила губу под торжественную дробь сердца. Статная фигура, собранная, но не напряжённая, сосредоточенный взгляд, устремлённый к добыче, но подмечающий любые мелочи на палубе, — он будто готовился не к захвату судна, а к очередному раунду в увлекательной игре. Приказы звучали громко и чётко, и от этого голоса мне отчаянно хотелось броситься их исполнять, даже если я всё ещё не имела понятия, что значит едва ли не половина из них. В тот момент Джек был истинным воплощением свободы, пиратской свободы, что даже со всеми условностями корабельной жизни оставалась живительным глотком, испробовав её однажды — потом хотелось лишь больше. «Корабль — это не только киль, палуба, паруса, хоть без них никуда». Корабль — это ещё и люди, благодаря которым понимаешь, что для этого корабля никогда не появится горизонтов.

Приближались сумерки. «Чёрная Жемчужина» зажгла огни, на всякий случай давая людям с торговца себя рассмотреть: даже самый зоркий глаз не распознал бы на палубе готовящихся к нападению пиратов. Французы, как сообщил дозорный из вороньего гнезда, бегло глянули на корабль за кормой и расслабились, полагая, что до него расстояние достаточное, чтобы успеть что-то предпринять в случае недобрых намерений. А едва над морем сгустился полумрак, «Чёрная Жемчужина» исчезла: в фонари поставили глухие стёкла, и тут же прибавили парусов. Фрегат с задором лёг на борт и устремился над волнами к покачивающимся огонькам.

— Поднять флаг.

Я завертела головой, отчаянно щурясь. Хлопнула расправленная ткань. В косом отсвете фонаря с орудийной палубы мелькнул череп с подвеской, перекрестие костей и кончики расправленных крыльев алой птицы. И через минуту тонко загудел фал на грот-брам-стеньге, ветер подхватил полотно, помогая Весёлому Роджеру подняться к клотику. Я невольно ухватилась за эфес сабли, хотя путь в абордаж мне точно был заказан. Торговая шхуна оказалась уже так близко, что утлегарь «Жемчужины» вот-вот мог нависнуть над её низким гакабортом.

— Огни! — скомандовал Джек Воробей.

И мигом вспыхнули фонари. На несколько секунд воцарилась звенящая тишина, а затем шхуна взорвалась запоздалыми криками. «Чёрная Жемчужина» подошла с левого борта и снисходительно толкнула торговца в бок, отчего я едва не нырнула вниз головой с фальшборта, а после торопливо сползла обратно на палубу. Не успели крики французов и испуганная суета достичь апогея, как шхуну накрыло лавиной абордажа. Все, кто был на верхней палубе, разбегались, как муравьи в потревоженном муравейнике, сталкивались, сбивали друг друга с ног. С полуюта и квартердека на рядовых моряков кричали что-то яростное, по всему, капитан и кто-то из старшего состава, даже повыхватывали оружие, но быстро отступили, оказавшись в кольце пиратских сабель. Откуда-то с нижней палубы вырвались четверо встрёпанных солдат со штыками наголо, на шхуне меж тем оказалось уже порядка двух дюжин пиратов. Пехотинцы растерянно переглянулись, ткнулись взглядами в поднимающийся смольный борт и, искоса глянув на своего капитана, сложили оружие. Вряд ли можно было подобрать более красочную иллюстрацию «благоприятного момента».

Капитан Джек лихо спрыгнул на квартердек шхуны. Мистер Гиббс, довольно ухмыльнувшись, опёрся на фальшборт у трапа и предпочёл наблюдать с высоты борта «Жемчужины» — и не только за передачей корабля, но, наверняка, и за моими попытками перебраться на торговое судно и не свернуть при этом шею. К счастью, на помощь пришли мой старый знакомый Рэд и излишне довольный кок мистер Фишер, но я всё же прихватила с собой трость-прибойник, решив, что она прибавит образу пиратской грозности. Обведя палубу шхуны взглядом знатока, Джек Воробей хозяйской походкой направился в капитанскую каюту, а я уселась на трапе полуюта.

Тринадцать моряков и четверых солдат оттеснили на бак, а капитану с боцманом позволили наблюдать со шканцев. Французский капитан, осознав, с какой лёгкостью взяли его судно с забитым трюмом, едва не расплакался, во всяком случае, вид у него был крайне жалкий, а выпученные глаза нездорово блестели. Боцман же, напротив, держался лучше других, провожал освобождавших трюмы пиратов презрительным взглядом и порой злобно кривил губы. И, пока остальной экипаж молился, чтобы разбойники сохранили милосердный настрой, боцман — очевидно, моряк военной закалки, — не стеснялся в проклятьях. Правда, их всё равно никто не понимал.

Джек Воробей вернулся из каюты со скучающим видом, туго набитым кошелём и судовым журналом подмышкой.

— Трусливый вор!

Французский капитан испуганно сжался. Кэп остановился, поднимая недоумевающий взгляд, и не сразу нашёл боцмана у грот-мачты. Тот оттолкнул матроса, шагнул навстречу Воробью и, выдав торопливую тираду на французском, завершил её презрительным плевком рядом с сапогами Джека.

— Приятель, я не понял ни слова, — качнул головой кэп. Я поднялась и похромала ближе.

Боцман подался вперёд и ядовито выплюнул:

— Грязный предводитель воров! Назовись! Я приду смотреть, когда тебя вздёрнут за твои преступления!

Джекки послал мне красноречивый взгляд и тяжело вздохнул, устало поводя глазами, безмолвно сетуя о том, как же надоели ему подобные заявления. Боцман же воспринял это слишком болезненно и прыгнул на Воробья, вскидывая крепкий кулак. Я тут же выбросила вперёд руку в блоке, повинуясь инстинктам. Правда, вместо сабли в руке оказался прибойник, что угодил наконечником точно в нос запальчивому французу. По палубе прошлось удивлённое: «Воу!». Боцман повалился на доски, хватаясь за окровавленный нос. Капитан «Жемчужины» медленно обернулся ко мне с обжигающим взглядом, под которым я изо всех сил старалась не подать виду, что от удара свело запястье.

— Эй, мистер. — Шагнув ближе, я опёрлась на прибойник и послала боцману назидательный взгляд: — Не вор и не предводитель воров. Вас захватил всем известный пират капитан Джек Воробей. И тебе лучше запомнить этот день.

Боцман перешёл на проклятья на родном языке. Я вздохнула, оборачиваясь, ускользнула из-под капитанского взгляда с лукавыми огоньками и, наткнувшись на мистера О’Райли, неловко пожала плечами: «Привяжите его, что ли…».

Подсчёт призов решили отложить до восхода солнца. «Чёрная Жемчужина» оставила захваченную шхуну и её перепуганный экипаж на волю ветра и, отойдя на несколько миль, легла в дрейф аккурат под первый удар полуночных склянок. Команда праздновала — улов был с виду небогат, но добыт с такой лёгкостью, что после ряда неудач взбодрил пиратский дух едва ли не сильнее галеона с золотом.

Я отсиживалась на верхней ступени трапа полуюта, устало привалившись к борту и переводя дух от шумного веселья, что только набирало обороты под лихие звуки скрипки и звонкой свирели.

— И как? — Джек Воробей объявился откуда-то со стороны каюты и неуклюже приземлился на лестницу чуть ниже. Початая бутылка аккуратно опустилась на ступеньку. Кэп удобно пристроил локоть и запрокинул голову, озаряясь любопытной улыбкой: — Это ты имела в виду, говоря о настоящей пиратской жизни?

— Ну, я думаю, это лишь начало, — с воодушевлением в голосе протянула я.

— Верно, мисси, — кивнул Воробей, — но на пути пиратского корабля будет много подобной добычи, прежде чем наткнёмся на сокровища. Тебя это устраивает? — спросил он деловым тоном, что никак не вязался с блаженной физиономией.

На шканцах двое танцоров не вписались в пируэт и загрохотали на доски под дружный хохот. Я тоже хохотнула, а кэп и ухом не повёл, только булькнул ром с новым глотком.

— Я солгу, если скажу, что это было неинтересно. — Я шмыгнула носом и чуть тише добавила: — Или что у меня сердце в печёнках не оказывалось в некоторые моменты…

— Так тебе всё же понравилось? — его довольная улыбка засветилась ярче кормовых фонарей.

Я часто закивала.

— Да. — И через секунду спохватилась: — Оу, а о чём именно ты?

— А ты? — тут же вернул Воробей.

У него был чуть смущённый, невинный вид, как у кота, что милой мордахой пытался скрыть своё озорство, а в уголках хмельных, но ярких глаз поблёскивали искры хитрецы. На душе стало так тепло, хоть сердце и билось громче обычного, что я позволила себе полюбоваться пиратом чуть дольше положенного, не вызывающего вопросов времени. Трудно сказать, поверил ли Джекки тщательной задумчивости на моём лице, но всё же терпеливо дождался ответа.

— Что ж, — выдохнула я, кокетливо приподнимая плечи, — учитывая, что это был мой первый настоящий захват корабля в море, я могу лишь выразить своё восхищение тому, кто проделал всё это без крови, одной только силой острого ума. — Я выразительно кивнула, чуть прикрывая глаза в знак уважения и касаясь двумя пальцами невидимой треуголки.

Джек Воробей одобрительно хмыкнул со всей скромностью, на которую была способна его натура, горделиво приподнял подбородок и отсалютовал мне бутылкой рома.

— А я, — заговорил кэп, сделав глоток, — должен отметить твою решимость в тот момент, когда ты огрела того француза… — Я отмахнулась с лёгкой улыбкой; взгляд торопливо перескочил к навершию столбика перил за плечом пирата. Джек пригляделся ко мне с хмельной серьёзностью, ромовый голос аккуратно нарушил секундное молчание: — И мне любопытно почему.

Я крутанула головой, переводя на него ироничный взгляд. Воробей лишь заинтересованно приподнял брови, как самый прилежный слушатель; пальцы ласково погладили бутылку. Я подалась вперёд, поставила локти на колени и опёрла подбородок на руки.

— Мне ответить правду или так, чтоб тебе понравилось? — Наивно распахнутые глаза должны были помочь сделать вид, будто я не распознала истинное коварство его вопроса.

Джекки слегка прищурился.

— А есть разница?

— Как посмотреть… — многозначительно протянула я.

На шкафуте бахнул выстрел, мы оба встрепенулись, вскидывая головы, но так и не успели ничего понять. «У кого там пальцы лишние?» — прогремел грозный голос мистера О’Райли, что относился к новым обязанностям боцмана с искренней серьёзностью. Кэп небрежным движением опрокинул бутылку, сделал пару глотков и обернулся ко мне с наслаждённым выдохом.

Я кивнула в ответ на вопросительно изогнувшуюся бровь пирата — мол, не пытайся уйти от ответа.

— Знаешь, раньше бы я не подумала, что безумство и гениальность могут быть не просто крайностями, но даже чем-то единым, своего рода особой смесью, что может сделать человека поистине уникальным. А теперь убедилась, что это ещё и мощное оружие, особенно в умелых руках. Так что, капитан Воробей, — я расправила плечи и послала ему решительный взгляд, — можете не стараться, теперь я настороже и на ваши уловки не попадусь.

Джекки наморщил нос и возмущённо фыркнул.

— Звучит… неоднозначно. — Он чуть выпятил губу и, сведя брови к переносице, взмахнул кистью руки, на которую опирался. — Сила убеждений обычно зависит от того, что стоит на кону, — весомым тоном заметил кэп.

— Хм, пиратская честь? — предположила я. Воробей неоднозначно хмыкнул. — Всё просто, — повела я плечами и с милой улыбкой принялась загибать пальцы: — Во-первых, мне надоело попадаться. Во-вторых, — то же. В-третьих, — Ах, да! — то же самое. Ну и кроме того, ты надавал мне массу советов, пора бы к ним прислушаться, не считаешь?

Мой самодовольный вид с иронично-победной улыбкой Джека Воробья только позабавил.

— Ах, — с придыханием протянул кэп, — ну да, ты же у нас теперь грозная пиратка, верно?

— Именно, — кивнула я со всей серьёзностью, какую смогла наскрести под его лукавой улыбкой. — И, к слову, образ мой создан не без твоей помощи, — между делом заметила я. Бутылка рома остановилась у самых губ, Джекки недоверчиво дёрнул усом. — Я поразмыслила и поняла, что всё, что ты тогда наговорил Фердинанду, мне нравится. А образу надо соответствовать. Вот, — я покосилась на повязку на ноге, —полагаю, особой походкой я уже овладела, так что… — Я вскинула голову и воткнула в кэпа дерзкий взгляд, на губах сверкнул пиратский оскал. — Не советую вставать у меня на пути, не то…

— Ты огреешь меня прибойником? — мигом закончил Воробей. Невысказанные слова вывалились из моего горла смесью ошарашенного выдоха и хриплого смеха. — Не очень-то по-пиратски, — с видом знатока заметил Джек.

Я едва удержалась, чтобы не показать ему язык, и вместо этого, отведя взгляд, пробурчала под нос достаточно громко:

— Забавно слышать такое от пирата, что отбивался веслом от команды Дейви Джонса.

— Как много ты выпила? — в беспечном голосе прозвучали нотки искреннего возмущения.

— Ни капли, — отозвалась я, карабкаясь взглядом по грота-вантам.

— О, не хочешь праздновать?

Я склонила голову набок, опуская глаза к Джеку. Он глядел на меня с искренним любопытством, как на невиданное ранее в море явление.

— Хочу сохранить трезвый рассудок.

Кэп многозначительно кивнул.

— И для чего же?

Я неловко передёрнула плечами, поджимая губы. Подходящие и нужные слова даже подобрались к горлу, но под проницательным взглядом капитана я засомневалась, что сейчас ему нужен именно честный ответ. Пальцы перебрали волосы на затылке, скользнули к шее; я сухо усмехнулась и, поднявшись по фальшборту, поковыляла вдоль леера по полуюту. Тут же догнало торжествующее:

— Ага! Сбегаешь от ответа.

— Не-а, — бросила я через плечо, — просто считаю нужным вовремя ретироваться.

Джекки поднялся с удивительной ловкостью для не первой бутылки рома и, попутно сделав глоток, догнал меня с недоумевающим:

— И где ты таких глупостей набралась?

— Действительно, где же… — покачала я головой, пряча улыбку.

Мы остановились у бортового леера позади бизань-мачты. Я перебирала пальцами по тросу, а Воробей опёрся о стойку и слегка постукивал бутылкой по колену. Внизу на палубе затянули душевную морскую песню с задорным припевом: как водится, о манящих горизонтах и желанном возвращении домой. Я искоса бросила на Джека быстрый взгляд. Его поблёскивающие глаза застыли на море за кормой, и, хотя лицо оттеняла задумчивая серьёзность, их подсвечивала невидимая улыбка. Лёгкий бриз забавлялся с длинными прядями, вспушив тонкие волосы и скромно позвякивая подвесками в украшениях. Против того лихого капитана, каким он был на закате, недостижимого в своей удали, теперь он стал удивительно земным и до того настоящим, что у меня опять зашлось сердце. Это был приятный трепет, который снова окрылил и предал нужной смелости.

— Мне… — я несмело глянула на него. — Мне почему-то кажется, что ты спрашиваешь не совсем то, что хотел. — Губы Джека тронула ухмылка. Звонко булькнул ром. — Разговор, конечно, забавный, но… — Взгляд ткнулся в тёмные волны, голос смущённо затих до полушёпота. — Пожалуй, я задам свой вопрос. Кто я для тебя, Джекки?

Кэп от неожиданности едва не выплюнул ром, что только успел глотнуть. Округлив глаза, он зашёлся долгим кашлем, пока я нервно кусала губы. Наконец, прокашлявшись, Воробей бросил на меня горячий взгляд с мягким укором. И это оказался взгляд глаза в глаза — непривычно серьёзный, кажется, для нас обоих: всё же обычно мы играли в гляделки в пылу споров. Джекки, опытный игрок, будто бы смотрел как всегда, мешал иронию с проницательностью, но на глубине чёрной радужки можно было разгадать насторожённость и преждевременное смятение — из-за самого вопроса или всё же честного ответа на него?.. Мои же глаза, наверняка, выдавали меня с потрохами, как бы я ни пыталась сохранить невозмутимость, но мне уже давно следовало смириться, что умелая скрытность — не мой порок. Неровно вдохнув, я заговорила вполголоса — торопливо, сбивчиво; взгляд то тонул в тёмных пиратских глазах, то срывался к украшениям в его волосах, то касался обветренных губ капитана.

— Я… честно говоря, боюсь всё это говорить, потому что буду нести чушь и путаться в словах. И со стороны всё выглядит глупо… Просто я должна, должна сказать всё как есть, потому что я старалась всё держать в себе, но в конечном итоге это превратилось в запоздалые сожаления. И это… неправильно. — Губы дрогнули в беззвучной усмешке. — Не пойми меня превратно, я знаю, как это выглядит для всех… да и для тебя. Домыслы наивной девчонки… Ну и пусть. Мне не впервой глупости творить. И сейчас, когда всё хорошо и я могу говорить по доброй воле, а не потому, что это последний шанс, я должна сказать. Решение будет за тобой, я ничего не потребую, — покачала я головой, — только эту искренность, пожалуй. Я уже наговорила лишнего, но единственное важно среди этого, ответ на тот самый вопрос. — Я подняла взгляд и прямо посмотрела на капитана. — Да, я люблю тебя, Джек.

Стиснутый в пальцах леер несогласно заскрипел. То ли от эмоций, то ли от ветра распахнутые глаза защипало, и свежего свободного воздуха вдруг стало катастрофически мало. Я ожидала чего угодно: ироничной насмешки, снисходительной улыбки, устало сведённых бровей, раздражённого взгляда или, напротив, отведённых глаз, чтобы не обманывать. Чего угодно, ведь весь мир на пару с рассудительным внутренним голосом твердили, что Джек Воробей — уж явно не тот, кому по душе подобные признания, что ему они не мои крылья, а его кандалы. Тем более признания от девицы, единственным достоинством которой, пожалуй, было лишь упрямство, из-за чего за ней по пятам следовали неприятности. Но даже здесь Джек Воробей не изменил своей непредсказуемости. Он выслушал меня, терпеливо и внимательно, с чуткостью, которая даже моё сердце заставила затрепетать от счастья. По-настоящему серьёзные глаза глядели испытующе, будто проверяли твёрдость моих намерений, и вдруг пристальный взгляд потеплел, стал обворожительно мягким. Джекки слегка кивнул и вполголоса ответил:

— Я знаю.

Взгляд задрожал, я часто заморгала, с ресниц сорвались несколько капель. Мне вдруг показалось, что это не я. Не я вот так просто стою перед дорогим капитаном, не я доверяю то, что так упорно пыталась скрыть, не я покорно готова услышать любой, главное — честный ответ. Не та я, которой я была раньше?..

Кэп склонил голову набок и со спокойной улыбкой заметил:

— Ты изменилась…

Меня пробрало мурашками, с губ слетел сдавленный смешок.

— Как и всё в этом мире, — вздохнула я, отворачиваясь к морю. — Вот уж не знаю, гордиться ли этим…

Воробей хмыкнул в раздумьях и пару раз пристукнул пальцем по леерной стойке.

— Полагаю, зависит от обстоятельств. Сейчас ты сожалеешь… — Я возмущённо обернулась. В глазах пирата мелькнула вспышка удивления, брови недоумённо дёрнулись. — Хм, на миг мне показалось, что я угадал твои мысли… — проговорил Джек. В его глазах было задорное удивление, как у человека, который не огорчён ошибочной догадкой потому, что она всё равно на шаг приблизила его к истине.

Я ободряюще улыбнулась.

— Это… скорее смятение. — Кэп чуть вздёрнул подбородок, словно оценивая искренность моих слов, сойдут ли они за достойное оправдание или, может, даже настоящую правду. — Я просто думаю не о том, о чём следует. — Спину вновь сковало холодом от воспоминаний, которые должно было похоронить под лавиной множества иных событий, но подобно монолиту они раз за разом оказывались на поверхности, прорастали через всё хорошее и плохое. Но, несмотря на холодный пот, я ощущала спокойствие и знала, что Джек выслушает, как бы тяжело мне ни давались слова. — Столько всего произошло, но я снова и снова вспоминаю тот день. Когда все сочли тебя мёртвым, даже я, у меня не было сожалений, только желание отомстить. Любой ценой. Непонятно за что… Я твердила себе, что за тебя, но в то же время признавала, что мстить надо за живых, а не за мёртвых, что им уже всё равно. Но ведь у меня тогда больше ничего и не осталось. То есть, потеряв всё, рисковать оказалось проще, чем, когда это всё у меня ещё было… Глупость же! — вспыхнула я, вскидывая голову к ночному небу.

На краю видимого пространства сбоку медленно появилась насторожённая физиономия кэпа с требовательным взглядом.

— Ты правда поверила, что я мёртв?

Я обернулась. Джек так и стоял, сильно отклонившись в сторону и прижигая меня пытливыми искрами в глазах.

— Да, прости, — пролепетала я, собирая брови виноватой дугой.

Воробей выразительно округлил глаза, качнул головой, выровнялся и примирительно взмахнул рукой.

— В желании отомстить нет ничего дурного. — Повисла пауза на время быстрого глотка. — По мне, — продолжил рассуждать Джек, — месть зачастую куда искреннее других чувств. И она вправду бывает сладка… — с довольной улыбкой протянул он.

— Ты потому поцеловал Элизабет? — не удержалась я. Его губы недовольно искривились. — Прости, я не могла не спросить…

— Да, за ней оставался должок, — просто ответил Джекки. Я шумно засопела и тут же смятённо заморгала, когда под пиратскими усами растянулась торжествующая улыбка. — Хм, и правда тот же самый огонь в глазах, — беззлобно ухмыльнулся капитан Воробей. Я парировала красноречивым взглядом из-под бровей. Джек скрестил ноги, поставив одну на носок, и опёрся на стойку, из-за чего его плечо оказалось совсем рядом. Поддаваясь капризу уставшей от раны ноги, я аккуратно привалилась к капитанскому плечу. Он снова ухмыльнулся и, с невозмутимостью разглядывая ночное море, проговорил: — Любопытно, какие мысли терзали тебя в тот момент?

— Я хотела пристрелить её… или тебя… или вас обоих. — Джек напрягся, и я испуганно вскинула на него взгляд. — Всего на мгновение! Я же говорила, здесь я впервые начала чувствовать по-настоящему, и, похоже, иногда даже чересчур по-настоящему. — Ей-богу, спроси он, в своём ли я уме, вопрос бы вышел резонным. Я часто закачала головой, торопливо выдыхая: — Прости, мне правда очень жаль, это было уже слишком…

— Дорогуша, — оборвал Воробей строгим тоном, глаза лихо сверкнули, — ещё раз скажешь прости, и я сброшу тебя за борт.

— Да, изви… — Бутылка с последним глотком рома замерла у самых губ, мне прилетел выразительный взгляд. — Восход скоро, — выдавила я, подметив светлеющий горизонт за бушпритом «Чёрной Жемчужины». Кэп Воробей оглянулся, делая неторопливый глоток. Затем бутылка небрежным броском через плечо отлетела точно в бухту каната. Я проводила её рассеянным взглядом и подняла лихорадочно блестящие глаза на капитана. — Джек, а каким будет твой ответ?

Он обхватил меня за плечи, развернул к себе лицом и несколько секунд смотрел мне будто прямо в душу. Я не решалась даже моргнуть, дыхание замирало с каждым мгновением долгой испытующей тишины. Под его взглядом я будто начинала забывать, кто я, где я и почему вообще так боялась этого разговора, почему сомневалась в этих глазах, ведь в тот момент поняла, что хочу смотреть в эти глаза вечность: теряться, тонуть в них, искать истину и натыкаться на чарующие загадки, на предостерегающие искры и обжигаться их пламенем, как тот самый глупый мотылёк, даже если ожог останется на всю жизнь. И вдруг эти глаза оказались так близко, пальцы прошлись по шее, горячее дыхание скользнуло по щеке. Над горизонтом вспыхнул первый луч нового дня, и я ощутила прикосновение сладких губ с солёным ветром. Сердце замерло с мощным ударом, что был словно разряд, возвращающий к жизни. Может, я и вправду умерла в том далёком «моём» мире, может, умерла в тот день на Исла-де-Лагримас, но в этот момент по-настоящему сознавала, что живу. Ради этого момента, ради осознания, ради прикосновений, ради разделения на двоих чего-то невозможно, чего не должно было быть, мы должны были пережить всё, что казалось несправедливой издёвкой судьбы. Этот нереальный поцелуй обратил в реальность то, что, кажется, мы оба считали невозможным. И на моих губах этот поцелуй остался на всю жизнь.

— Таков мой ответ, — горячим шёпотом выдохнул Джек мне в губы. А затем мягко отстранился. — Он тебя устроит?

Я уткнулась ему в грудь со смелыми искренним объятьями, решив не давать очевидный нам обоим ответ. Моё сердце взволнованно трепетало, а под щекой билось мощное сердце пирата, способного поделиться не только бесценным морем, но и глотком не менее драгоценной жизни.

Кто-то скажет, сказка — для неудачников. Для тех, кто ничего не добившись, спасается в иллюзиях о будущем, сооружает пресловутые замки из облаков и мечтает о том, что заведомо невозможно, лишь бы сбежать от горькой правды. Но разве всё вокруг не было сказкой? Да. Это моя сказка. Мой мир. Мой счастливый плен. Это начинается мой новый день. Это для меня восходит огненное солнце, для меня вспыхивает золотом спокойное море. Это моё небо оберегает нас. И мне легко верить в эту нереальность, потому что она реальнее всего, что я знала прежде. Это мой мир — и я никому его не отдам.