Четыре болта (джен)

Лестница уходила вниз.

Бетонные ступени, стёртые посередине — тысячи ног, десятилетия назад. Перила, труба, холодная даже через перчатку. Лещ шёл первым, фонарь в левой руке, луч по стенам. Нунан за ним. Тарас замыкающим, спиной вперёд, автомат к плечу.

С каждым пролётом тише. Наверху ещё хруст хвои, щелчки детектора, ветер в мёртвых стволах. Здесь только капанье. Ровное, мерное, откуда-то из глубины. И тишина между каплями, плотная, подвальная, с привкусом сырости на языке.

Детектор замолчал на третьем пролёте. Не сбоил, не щёлкал реже, замолчал, будто кто-то повернул тумблер. Лещ остановился. Посмотрел на экран. Посветил фонарём: зелёный индикатор горел.

— Глубоко, — сказал Лещ.

Пошёл дальше.

На площадке между пролётами сырость, бетонная пыль и что-то химическое, не хлор, тоньше. Лабораторное. Застарелое, въевшееся в стены за десятилетия. Пахло так, как пахнут места, которые закрыли и забыли.

Дверь. Металлическая, тяжёлая, приоткрытая на ладонь. На ржавой табличке «Объект №», дальше ничего. Краска отслоилась, цифры стёрлись. Может, три. Может, семь. Может — не имело значения.

Лещ толкнул дверь плечом. Петли скрипнули — протяжно, на одной ноте, как будто здание вздохнуло.

* * *

Лаборатория.

Длинный коридор, двери по обеим сторонам: одни закрыты, другие сняты с петель. Стены выкрашены в зелёное, больничное. Плакат у входа: «Соблюдай технику безопасности!» Восклицательный знак пожелтел, но держался. Рядом схема эвакуации, стекло треснуло наискось.

Лещ прошёл по коридору до конца. Заглянул в каждую дверь — быстро, фонарь вперёд, секунда. Вернулся.

— Чисто. Четыре комнаты. Последняя — без окон.

Стеллажи вдоль стен, пустые, металлические, с остатками бирок на полках. Стол в углу, деревянный, тяжёлый, с круглыми пятнами от стаканов. Два стула. На полу обрывки проводов, битое стекло, что-то похожее на высохшую изоленту.

Нунан поставил рюкзак у стены. Сел на пол, прислонился к бетону. Холодный. Колено хрустнуло при сгибании, глухо. Упёрся рукой в бедро, устроился.

Тарас положил оба рюкзака у двери, свой и пустой, с перешитыми лямками. Прислонил автомат к стене. Сел на корточки, осмотрел комнату медленно, по кругу. Встал. Вышел в коридор, прошёл до лестницы. Вернулся.

— Тихо, — сказал Тарас.

Лещ расстегнул рюкзак. Достал горелку, котелок, флягу. Движения точные, ни одного лишнего. Поставил горелку на стол, щёлкнул, синий огонёк осветил стены, тени дёрнулись и замерли.

Вода из фляги в котелок. Крупа из мешочка, отмеренная ладонью. Потянуло горячим, пресным. Лещ готовил молча. Руки работали сами.

Нунан смотрел на огонёк горелки. Голубой, маленький. Тени на стенах длинные, неподвижные. Плакат в коридоре был не виден отсюда, но надпись на стене комнаты виднелась. Карандашом, мелко, по-русски: «Петров + Зайцева = ?» Кто-то когда-то скучал на работе.

Каша была готова через двадцать минут. Три порции. Лещ разложил по мискам, одинаково, тем же жестом, что и сотню раз до этого. Ложки из боковых карманов рюкзаков. Нунан взял свою миску. Горячая. Пальцы покалывало, тупо, фоном. Тепло от миски не помогало, но и не мешало.

Ели молча. Усталость. Рыжий лес забрал больше, чем ноги и болты.

Тарас ел медленно, без выражения. Фляга у бедра, крышка откручена.

Лещ доел первым. Протёр миску хлебом, чёрствым.

— Вахта по три часа, — сказал Лещ. — Я первый.

Нунан кивнул. Тарас тоже.

* * *

Вахта Леща прошла в тишине. Нунан лежал на спальнике, лицом к потолку, и слушал. Шаги редкие, мерные. Лещ ходил от двери до конца коридора и обратно. Двенадцать шагов туда, двенадцать обратно. Считал, привычка, от которой не отвязался.

Капанье воды откуда-то слева, за стеной. Ритм не менялся. Капля, пауза, капля. Как метроном, заведённый давно.

Тарас дышал тихо. Спал или нет, не понять. Лежал на боку, к стене, рюкзак под головой, тот, с перешитыми лямками. Автомат рядом, в вытянутой руке. Пальцы на цевье даже во сне.

Нунан закрыл глаза. Не уснул. Тело гудело ровно, фоном. Колено. Пальцы. Спина. Зубы, глухой зуд в задних, который не проходил, а стал частью фона, как капанье воды за стеной.

Шаги стихли. Нунан открыл глаза. Лещ стоял в дверном проёме. Силуэт тёмный, неподвижный. Смотрел в комнату. На Тараса. На Нунана. На рюкзаки у стены, на горелку на столе, на пустые миски. Секунда. Две.

Пошёл дальше.

* * *

— Дик.

Нунан открыл глаза. Лещ стоял рядом, присел на корточки, рука на плече.

— Твоя, — сказал Лещ. Тихо, чтобы не разбудить Тараса.

Нунан сел. Потёр лицо ладонями, щетина пятидневная, жёсткая. Колено щёлкнуло при подъёме.

Лещ лёг на спальник. На бок, к стене. Рюкзак под голову. Куртка расстёгнута, верхние две пуговицы. Правая рука вдоль тела. Блокнот в нагрудном кармане, край обложки торчал из-под клапана. Мягкая, захватанная, с загнутыми углами.

Нунан смотрел на блокнот. Вдохнул. Отвернулся.

Встал. Вышел в коридор.

Темнота. Фонарь не включал, глаза привыкли. Силуэты дверей по обеим сторонам, зеленоватые стены в свете, который шёл непонятно откуда. Намёк на свет. Люминесценция старой краски или что-то в бетоне. Зона.

Прошёл до лестницы. Постоял. Наверху темнота, и в темноте звуки: потрескивание, тихий гул, далёкий скрежет. Рыжий лес жил своей ночью. Здесь, внизу, только капанье воды.

Рука в подсумок. Пальцы скользнули по болтам, стёртым, гладким, знакомым. Не считая. Ощупывая край мешочка. Ткань обмякла. Легче, чем вчера утром. Заметно.

Вернулся в комнату. Сел у двери, привалившись к косяку, ноги вытянуты. Холодный бетон через куртку.

Лещ дышал глубоко. Спал настоящим сном, как тогда, в руинах после Складов. Тело отпустило. Лицо в полутьме спокойное. Складка на лбу разгладилась.

Блокнот торчал из кармана. Знакомый блокнот. Пять лет рядом, каждый день, в каждой ходке. Координаты. Маршруты. Пометки мелким почерком. И столбик цифр другого формата: четыре цифры, точка, две. Заглавные буквы без точек. Чужая частота. Нунан видел. Один раз, ночью, на четвёртые сутки после Складов.

Мог спросить тогда. Не спросил. Мог открыть блокнот сейчас, пока Лещ спит. Не открыл.

Кашлянул коротко, сухо. Ноябрьский. Сглотнул, привкус металла и бетонной пыли.

Тарас повернулся во сне. Пальцы на цевье не разжались.

* * *

Стул скрипнул.

Нунан замер. Стул стоял у стола, деревянный, тяжёлый, на металлических ножках. Никто его не трогал. Но ножки проехали по бетону — сантиметр, два — с тихим скрежетом, от которого свело зубы.

Тишина.

Нунан смотрел на стул. Стул стоял. Неподвижный, обычный, с облупившейся спинкой.

Фонарь на столе дёрнулся. Качнулся, как от толчка. Покатился к краю медленно, по прямой. Упал. Стукнул о бетон негромко, глухо. Покатился к стене и замер.

Нунан не двигался. Сидел у косяка, руки на коленях. Дыхание ровное, медленное. Контролируемое.

Из коридора звук. Тихий, металлический. Что-то покатилось по полу. Лениво, как мяч, который толкнули пальцем и забыли. Стеклянная банка, литровая, пустая, с ржавой крышкой, вкатилась в дверной проём и остановилась у ноги Нунана.

Стекло холодное. Банка целая. Этикетка сгнила, бурые ошмётки вокруг горлышка. Откуда-то из коридора. С одного из пустых стеллажей в соседней комнате.

Нунан поставил банку рядом с собой. Аккуратно, без звука.

Тарас сидел. Автомат в руках, глаза открыты. Проснулся, или не спал. Смотрел на банку. На стул. На фонарь у стены.

Посмотрел на Нунана. Нунан посмотрел на Тараса.

Тишина.

Что-то в стенах, в бетоне, в проводке, которую отрезали тридцать лет назад, — что-то шевелилось. Остаточное. Любопытное. Или ничего. Объяснение было, наверное. Где-то.

Прекратилось. Стул стоял. Фонарь лежал у стены. Банка у ноги. Бетон под спиной вибрировал мелко, на грани ощущения, как будто где-то далеко внизу работал механизм, который давно не существовал. Через минуту прошло.

Тарас опустил автомат. Не убрал — опустил. Лёг обратно. На бок, к стене. Глаза закрыл не сразу.

Лещ не проснулся. Или проснулся и не подал виду. Дыхание ровное, глубокое. Рука вдоль тела. Блокнот в кармане, клапан застёгнут.

Капанье воды за стеной. Ритм не изменился. Капля. Пауза. Капля.

* * *

— Дик, — сказал Тарас. Тихо.

Нунан поднял голову. Задремал, сам не заметил когда. Спина затекла, шея деревянная. Тарас стоял у двери, автомат на плече.

— Давай, — сказал Нунан.

Пересели. Нунан к стене, на спальник. Тарас в коридор, к лестнице.

Звуки разборки. Щелчок: магазин отсоединён. Шорох: тряпка по металлу. Тихий лязг: затворная рама на ладони. Тарас чистил оружие. Методично, в темноте, на ощупь. Руки знали каждую деталь — за шесть лет руки выучили автомат лучше, чем собственное лицо.

Нунан слушал. Знакомый ритм: разборка, протирка, сборка. Масло, металл, щелчок предохранителя. Те же звуки, что на каждом привале, у каждого костра, в каждом укрытии за шесть лет. Ритм, от которого тело расслаблялось.

Медленнее, чем обычно. Тщательно. Каждую деталь — дольше, чем нужно. Затворную раму протирал дважды. Возвратную пружину — трижды, пальцами вдоль витков. Будто делал в последний раз.

Нунан лежал и слушал.

— Тарас, — сказал Нунан. Тихо, в темноту.

Звуки сборки остановились. Пауза.

— М? — из коридора.

Нунан молчал. Секунду, две, три. Хотел что-то сказать — и не нашёл что. Или нашёл, но слова не годились. Или — ничего. Просто хотел услышать голос.

— Ничего, — сказал Нунан.

Пауза. Щелчок: магазин в приёмник. Предохранитель вверх.

— Спи, Дик, — сказал Тарас.

Два слова. Длинная фраза для Грома. Нунан закрыл глаза. Слушал, как Тарас кладёт автомат на колени, металл по ткани, тихо. Как устраивается у стены, шорох куртки по бетону. Как замирает.

Капанье воды за стеной. Дыхание Лёща глубокое, мерное. Дыхание Тараса тише, короче.

Покалывание в пальцах затихало. Отступило к краям, как вода после отлива. Тело отпускало, медленно, нехотя, на минуту, на две. Бетон под спальником был холодный. Куртка тёплая.

Уснул.

* * *

Горелка.

Нунан открыл глаза от звука: щелчок, шипение газа, тихий хлопок пламени. Лещ стоял у стола, лицом к горелке. Котелок на горелке. Рюкзак раскрыт, жестяная банка чая, пакет сахара, три кружки в ряд на столе.

Три кружки. Эмалированные, побитые, со сколами на краях. У каждой свой скол, своя вмятина. Нунан знал их наизусть.

Тарас сидел у стены, ноги вытянуты, автомат на коленях. Не спал, может, не спал всю ночь. Взгляд неподвижный, без выражения. Левая рука на колене, сжата вокруг чего-то мелкого. Значок, красно-чёрный, облупленная эмаль. Убрал в карман.

Лещ разлил чай. Молча. Левой рукой придерживал котелок за край тряпкой, правой наливал. Точно, без капли мимо.

Сахар. Две ложки в крайнюю кружку. Размешал. Поставил перед Нунаном.

Без сахара в среднюю. Поставил рядом с Тарасом.

В свою одну. Размешал.

Помнил. Две ложки Нунану. Без сахара Тарасу. Одну себе. Шесть лет. Не переспрашивал.

Нунан взял кружку. Горячая. Пальцы обожгло, приятно, остро, сквозь покалывание. Обхватил обеими руками. Пар поднимался, тонкий, почти невидимый в полутьме.

Тарас взял свою. Отпил сразу, длинный глоток, не обжигаясь. Горло привыкло. Или не чувствовал.

Пили молча. Чай был крепкий, горький, с привкусом жестяной банки, в которой хранился месяц. Вкус каждого привала, каждого утра за шесть лет.

Лещ сидел на стуле, том самом, который скрипнул ночью. Держал кружку на весу, локти на коленях. Лицо в рассветном полумраке спокойное. Не зонное.

Нунан допил. Положил кружку на стол.

Рука в подсумок. Палец по краю мешочка. Ткань провисла, считать не нужно, пальцы знали.

— Пора, — сказал Лещ. Поставил кружку. Закрутил газ. Собрал кружки, горелку, котелок — в рюкзак. Застегнул одним движением, точным.

Тарас встал тяжело. Подобрал оба рюкзака, свой и тот, с перешитыми лямками. Надел. Автомат в руки.

Нунан встал. Надел рюкзак. Затянул лямки. Кашлянул в кулак.

Лещ уже шёл к двери. Фонарь в руке, луч по коридору. Мимо плаката с восклицательным знаком, мимо схемы эвакуации с треснувшим стеклом, мимо надписи «Петров + Зайцева = ?»

Тарас за ним. Спиной вперёд, взгляд по стенам.

Нунан обернулся в дверях. Комната. Стол. Стул. Банка у стены, стеклянная, с ржавой крышкой.

Пошёл.

Лестница вверх. Ступени стёртые, бетонные. Свет сверху, серый, утренний. Детектор ожил на втором пролёте, щёлкнул, помолчал, щёлкнул ещё раз.

На выходе утро. Рыжий лес стоял неподвижно. Стволы голые, мёртвые. Хвоя-труха на земле, рыжий ковёр, не тронутый ветром. Тишина та же, плотная, тяжёлая. Но другая. Утренняя. Равнодушная.

Лещ шёл впереди. Не оглядываясь. Спина прямая, шаг точный. Знал дорогу.

Нунан достал болт. Бросил. Чисто.

Пошёл.