Сказание о Неоскверненном (гет)

«Свет, исходивший от Древ, был священным и обладал великой силой; и если что-то было добрым, прекрасным или ценным, то в этом свете его красота и ценность раскрывались сполна; и все, кто ходил в этом свете, радовались сердцем».

Глава 1: «О начале дней», Сильмариллион

Пять веков спустя. 789 год Эпохи Древ.

Где-то в Южном Хараде.

Следующие несколько веков жизнь текла своим чередом. Охота, кузня, стройка, постоянные разговоры, игры и тренировки с женой и дочерьми… Уже сами по себе они отнимали немало времени, ибо даже со всеми моими достижениями, улучшениями и возросшим мастерством всё, начиная от выточки вилок и ложек, заканчивая созданием сложных механизмов, делалось моими собственными руками. Стачивался камень, ковалась руда, обжигалась глина, обрабатывались шкуры и дерево…

Честно? Мне очень хотелось придумать что-нибудь прорывное. Способное облегчить работу и вывести на новый уровень все наши достижения. Например, создать водяную мельницу со встроенным механическим молотом, что избавится от необходимости самому раздувать мехи или махать кувалдой. Или собрать для Анариэль полноценную валяльню, дабы она не тратила столько времени на уплотнение сукна.

Вот только всё это требовало гораздо больше людей, места и, самое главное, условий. Пока Мелькор и его твари властвовали над Средиземьем, а мы были заперты в долине, все мои идеи, способные вывести ремесла на новый уровень, приходилось воплощать лишь в маленьком, ручном, размере, смотреть, как они работают, а затем откладывать в стол, до лучших времен, которые неизвестно еще когда наступят.

Поэтому оставалось лишь работать с тем, на что хватало сил и навыков.

— Держи, держи, держи… Хорошо, — сказал я, когда очередная деревянная балка заняла свое место под потолком будущего крытого сада, возводимого нами на южной оконечности долины. — Ты молодец, дочь.

— Фух… Да чего же она такая тяжелая? — спросила Глориэль, с хрустом разогнув спину. — В ней же всего двадцать шагов.

— Потому что мореная. И ты немного ошиблась, дочь. Восемнадцать, а не двадцать, — поправил ее я, давно перестав морщиться от непривычных мне мер длины. Ведь еще давно, когда была только изобретена бумага, я пытался перенести их, наравне с цифрами, однако столкнулся с одной проблемой.

Понимаешь, Белетэль, в моем прошлом мире все длины, веса и объемы были не только взаимосвязаны между собой, но и отличались строгим десятичным соответствием. То есть в одной средней мере было десять малых мер, в большой — десять средних и так далее, а в условном… зараза… не знаю, как сказать, чтобы не пускаться в долгие, никому не нужные размышления…

В общем — прошу тебя принять на веру, что система, которую я изначально хотел привнести, была хорошо продуманным инструментом, созданным величайшими умами моего прошлого мира. В будущем она должна была избавить наш народ от путаницы и хаоса, который неизбежно бы возник, начни каждый измерять все собственными ступнями и локтями.

Однако была одна проблема — я понятия не имел, откуда те ученые мужи взяли главную единицу измерения. Поэтому, недолго думая, мной было принято решение взять за основу то, что всегда со мной — простой, походный шаг, как раз равнявшийся половине моего роста.

Так и родилась наша Lesta Telcontar, или если переводить на всеобщий — Мера Широкого Шага.

Эталоном, как я уже говорил, был один широкий шаг, который я совершал без отрыва от земли.

Разделив его ровно на десять частей, мы получили расстояние, примерно равное моей ладони или длани без большого пальца. Так эту величину и назвали.

Более мелкие меры было решено обозвать когтями (примерная ширина эльфийского ногтя) и прядями, каждая из которых была в десять раз меньше и часто применялась в своем деле. Например, Ниэнтинда мерила длину своих растений именно в когтях, а Глориэль, нанося гравировку, всегда брала ровно одну прядь.

Если же говорить о больших величинах, то сто шагов было решено обозвать копьем — ведь это была самая далекая дистанция, на которую я мог бросить это оружие, а одну тысячу — стрелой или одной милей, чье единственное название я решил взять из прошлой жизни.

— Мореное? — переспросила Глориэль, ловко спрыгивая с балки вниз и оказываясь прямо передо мной. — Значит, у Ниэ всё же получилось? И сколько же это заняло времени?

— Сорок лет, — ответил я, кивнув немного в сторону, где лежали еще двадцать таких же балок дымчато-серого цвета, чьи волокна тускло переливались на свету.

— Фью… — аж присвистнула старшая, сильно впечатлившись цифрами, равнявшимися четырем солнечным векам. — Долго. Легче было бы металлом покрыть. Я как раз почти закончила делать тот сплав, не боящийся воды и времени.

— Нет, — сразу отказал я, устало вздохнув. — Я уже говорил тебе: обшивка дерева сталью утяжелит конструкцию. Придется делать новые расчеты и всё перестраивать. К тому же, откуда ты возьмешь столько железа? Оно и так у нас сейчас на вес золота.

На это Глориэль было нечего возразить, ведь сказанное было правдой.

Запертые в долине, вынужденные лишь изредка выбираться наружу, дабы не привлечь внимания балрогов, которых в этих землях в последнее время стало больше, мы были сильно стеснены в средствах.

Руда, глина, мясо, шкуры, редкие плоды и минералы.

Всё это можно было добыть только снаружи, а единственной, кто мог спокойно покидать долину, была…

— О чем говорите? — послышался из-за спины спокойный, тихий голос, заставивший Глориэль сильно вздрогнуть, а меня в очередной раз устало вздохнуть, подумав:

«Вспомнишь лучик, вот и солнышко».

— Морилиндэ, — сказал я, развернувшись и встретившись глазами с младшей дочерью. — Сколько раз я тебя просил, не делай так. Мне не хочется, чтобы твои сестры поседели раньше времени.

— Как скажете, отец, — произнесла в ответ эта хитрюга, всё так же сохраняя спокойное, равнодушное выражение лица. Это вкупе с её темными, обсидиановыми глазами, черными волосами и бледной, даже на фоне остальных сестер, кожей придавало ей такую ауру, словно она была настоящей Майа из свиты Намо.

Вот только…

— Хватит веселиться, — сказал я, ухватив её за щеку и несильно потрепав, краем глаза заметив, как Глориэль быстро скрылась внутри грота, прихватив с собой сумку, принесенную сестрой. — Я же всё по твоим хитрющим глазам вижу.

…я слишком хорошо её знал, дабы попадаться на такие уловки.

До сих пор помню те времена, когда Морилиндэ только росла и искала свой собственный путь, заставляя меня по-настоящему переживать и волноваться из-за её особенности. Особенности, которая другими могла восприниматься как проклятие или отпечаток скверны, но для нас, запертых в беспросветной тьме, она стала настоящим благословением. Ведь стоило моей третьей дочери получить достаточно знаний и навыков, дабы безопасно покидать долину, как её талант раскрылся в полной мере.

Что за талант? Всё просто — она не оставляла никакого следа на изнанке Арды.

Тут нужно напомнить, что fëa нашей маленькой семьи и тогда, и сейчас было настоящим пожаром, видимым за многие мили вокруг. Из-за этого каждый раз, стоило кому-нибудь из нас покинуть пределы родной горы, чьи толстые скалы могли скрыть даже сияние источника, приходилось прибегать к Ункалимэ — единственной технике, скрывающей наш внутренний огонь.

Да, она не была настолько глубокой и тяжелой, как во времена наших с Анариэль пряток от Ильмарэ, однако это всё равно сильно выматывало и отвлекало. Из-за этого на той же охоте на приспешников Врага я мог использовать только треть своей истинной силы, а каждый короткий выход наружу сопровождался несколькими неделями продолжительного отдыха, дабы дать fëa и hröa прийти в себя.

Морилиндэ же этого недостатка была лишена, ибо в мире духов ее существо выглядело как едва заметная темная дымка, которая почти не выделялась на фоне темноты, властвовавшей над Ардой. Это позволило ей не только неограниченно долго путешествовать за пределами долины, но и использовать всю дарованную ей от рождения силу, уступавшую лишь мне и Глориэль. За прошедшие пятьсот лет она уничтожила не только несколько тысяч самых опасных и злобных тварей Мелькора, но и смогла выследить и убить впавшего в спячку раненого балрога.

Да-да, вы не ослышались: на руках этой изящной и прекрасной девы, стоявшей передо мной в своем любимом костюме следопыта, была кровь целого младшего бога. Чего-то подобного за всю известную историю Средиземья смогли добиться лишь несколько особо выдающихся эльфов.

«Конечно, следует помнить, что враг и так находился на последнем издыхании, будучи раненным собственными собратьями», — подумал я, вспоминая собственный шок и трепет, когда узрел произошедшее благодаря осанвэ. — «Но незаметно собрать достаточно силы и нанести добивающий удар тоже многого стоило».

Но вернемся к достижениям Морилиндэ.

Благодаря ее способностям у нас получилось не только добыть и принести обратно достаточно руд, плодов и дичи, но и узнать о землях, куда я и остальные дочери никак не могли дойти, постоянно поддерживая Ункалимэ.

Так на картах, нарисованных ею, появились очертания внутреннего моря Хелкар и Великого залива, на противоположной стороне которого она смогла увидеть его.

Белерианд.

Или, как я называл его лично — Земли Первой войны.

— Ум-м-м-м… — протянула тем временем Морилиндэ, "вырвавшись" из моей хватки и по-детски надув покрасневшие щеки. — Вот как всегда. Ты им подарки, карты, хорошие новости, а они тебя…

— О Эру великий… — простонал я, сделав шаг вперед и крепко обняв эту хитрую прохвостку, на лице которой сразу заиграла довольная улыбка. — Тебе же уже не сто лет. Может, хватит каждый раз устраивать такие представления?

Что тоже было правдой. Поняв и осознав, какой дар ей подарили Свирель и Свитка, Морилиндэ сразу избавилась от любых намеков на хандру или волнения. Вместо этого она расцвела как очень теплая, веселая и любящая пошутить девушка, обожающая объятия и долгие душевные разговоры. Что неудивительно, ибо ее вылазки а темные земли могли длиться неделями, если не месяцами.

— Не хочу, — так и сейчас она продолжала прижиматься ко мне, наслаждаясь отцовским теплом. — Зачем отказывать себе в удовольствии?

— Тоже правда, — кивнул я, не став отрицать очевидное. — Только место и время правильно выбирай. Ты же не хочешь, как в прошлый раз, получить кубком в лоб от Глориэль или бегать от веника злой Ниэнтинды?

Да, то было то еще зрелище. Первое произошло, когда старшая по моей просьбе отливала сосуд, должный стать нашим эталоном объема. Один кубок, вмещавший в себя столько же воды, сколько ящик длиной, шириной и высотой в одну ладонь. И уже на основе него должны были быть созданы другие меры: капля (одна тысячная кубка), глоток (одна сотая кубка), чаша (одна десятая кубка), амфора (десять кубков) и один чан (одна тысяча кубков).

Это была очень ответственная и филигранная работа, одна ошибка в которой могла привести к ряду не самых приятных последствий, поэтому от Глориэль требовались поистине ювелирная точность и эльфийское терпение. Однако насколько бы сосредоточена она ни была, но вопрос "Что ты делаешь, сестренка?", заданный прямо под руку, способен напугать и её, перечеркнув половину уже сделанной работы. Младшенькая еще легко отделалась, просто получив по лбу, но вот с Ниэнтиндой… Да… Тогда я по-настоящему боялся, что на моих глазах свершится смертоубийство, но обошлось.

Морилиндэ извинилась, приняла заслуженное наказание в виде пары ударов по пятой точке (не от меня — я своих дочерей никогда даже пальцем не трогал) и полностью переделала испорченную работу, написав трактат о нашей системе мер и весов, выглядевшей примерно так:

Пушинка (одна миллионная фунта) — была чисто воображаемой единицей, ибо тогда мы еще не могли создать настолько точные весы.

Зерно (одна тысячная фунта) — равнялось весу одного семени серебряной пшеницы, нашей главной культуры.

Щепоть (одна десятая фунта) — названная в честь одной из мер на кухне.

Сам эльфийский фунт, взятый как вес одного кубка воды. Ну а дальше уже шли ноши (десять фунтов) и глыба (одна тысяча фунтов), чаще используемые при строительстве и более «крупных» ремеслах.

Работала младшенькая над этим несколько недель, изведя целых четырнадцать свитков и два кубка собственных слез (сразу скажу — крокодильих), и только на пятнадцатый смогла составить грамоту с идеально прописанными значениями и эталонами, смогшими удовлетворить даже нашу привередливую Ниэнтинду.

— Да помню я, помню, — ответила Морилиндэ на мое справедливое замечание. — Они до сих пор мне это припоминают.

— И правильно делают, — сказал я, еще крепче прижав к себе дочь и направившись на кухню, откуда доносились просто потрясающие запахи горячего хлеба, жареной рыбы и кисловатого, с нотками остринки соуса. — Ты же знаешь, дорогая, мы тебя всегда поймем и простим, но нужно и меру знать. Так что продолжай внимательно слушать наставления сестер и пойди-ка со мной в столовую. Чувствуешь? Трапеза как раз готова.

— Чувствую-чувствую, — ответила она, тоже принюхавшись к царящим тут запахам. — Хм… рыба, тушенная в красном соусе… Как ты там его называл, отец? Карри?

— Да, — кивнул я, продолжая шагать вперед по недавно вырезанным ступенькам, изукрашенным тончайшей животной и растительной росписью, отражающей самую прекрасную эпоху в истории Арды, которую нам повезло застать.

«Никогда бы не подумал, что это дело займет столько времени и сил», — подумал я, проводя пальцами по идеально ровным, отшлифованным стенам, тоже украшенным самыми различными узорами.

Пять веков. Пять сотен лет Эпохи Древ. Почти пять солнечных тысячелетий.

За это время в моем родном мире люди прошли путь от примитивных костяных и бронзовых орудий до технологий, мало чем отличающихся от настоящей магии.

Для меня же это время пролетело словно миг.

Казалось, словно еще вчера я сидел неподалеку с кайлом и усердно, по песчинке вытачивал ту статую, ныне ставшую точной копией Анариэль. Такой же высокой, статной, с кажущимися воздушными и невесомыми одеждами и яркими, умными глазами, на которые простой камень обычно был неспособен.

Обычно.

Ибо в каждую ступеньку, в каждый узор, в каждую пядь этой земли было вложено столько трудов и усилий, что я буквально чувствовал — еще немного, и большая часть моей души осталась бы здесь.

Из-за этого мне всегда хотелось идти здесь медленно, неторопливо, любуясь всеми деталями, оставленными мной, Анариэль, Глориэль, Ниэнтиндой и Морилиндэ за прошедшие столетия. Например, каменное панно, вырезанное на потолке пещеры, где был изображен я, пытавшийся забраться на вершину Ормала. Или тонкая вязь рун и цифр айвэтенгвара, опоясывающего весь грот, в которых Глориэль на пару с Ниэнтиндой ради интереса записали несколько своих уникальных техник и заклинаний, дабы подстегнуть интерес наших будущих гостей и потомков. Или крупная, выложенная обсидианом и рубинами статуя балрога, которую высекла лично Морилиндэ, дабы никогда не забывать, с каким ужасом ей довелось столкнуться.

И всё это освещалось теплым, обволакивающим золотисто-белым светом, исходившим из глубин нашего безмятежного озера. Тоже измененного, с выскобленным дном, украшенным многочисленными фресками и мозаиками, в центре которого, под толщей чистейшей воды, покоился величайший дар ушедшего века — сияющий осколок Ормала, одного из двух Изначальных Светильников, поверженных Мелькором. Наше спасение, надежда и опора, без которой выживание меня и моей семьи оказалось бы под большим вопросом.

От последней мысли я невольно остановился и посмотрел вниз. Туда, где под гладью водяного зеркала сверкали сотни мелких и крупных кристаллов, нанизанных на специально подвешенные тонкие нити. Еще давно, когда источник был только создан, я понял: оставлять его открытым и беззащитным с моей стороны было бы самым глупым поступком. Особенно учитывая судьбу Светильников, Древ, Сильмарилей, белых камней Ласгалена и прочих сокровищ, не раз становившихся причиной раздора.

Озеру нужна была защита. Надежная защита, и первой из них стала Andon Anwa Harwëo — Ворота Истинной Сокровищницы. Толстая, толщиной в два моих шага гранитная стена, укрепленная стальными балками, зачарованная и пропитанная десятками заклинаний и заговоров, в которые Глориэль дополнительно добавила многочисленные руны, до краев пропитанные ее силой.

Подобная стройка далась нам тяжело. Ведь не имея помощи со стороны и возможности использовать крупную технику, мне и дочерям приходилось использовать лишь деревянные вороты и силу противовесов, практически вручную укладывая эти многотонные блоки, вырезанные из самой скалы, на самой границе грота. Заняло это больше пятидесяти лет, но по итогу, почти надорвав спины, нам удалось закрыть свою святыню от всего остального мира, оставив лишь тяжелые мореные ворота, укрепленные сталью и закаленными решетками.

— Смотри, отец, — отвлек меня от размышлений голос Морилиндэ, указывающей наверх, на потолок пещеры. — Начинается ливень.

«И вправду», — подумал я, тоже подняв взгляд к сводам грота. Там, высоко над нами, через естественные солнечные окна, которые мы обточили и облагородили, хлынули первые капли темной, отдающей тьмой воды.

Изначально, когда Падение Светочей только произошло, это стало огромной проблемой. Эта вода, падая с небес, оскверняла и отравляла всё, к чему прикасалась — животных, растения, нас самих и даже камень, становившийся более хрупким и ломким. Первое время проблема решалась с помощью простых настилов и ведер, куда эта гадость собиралась, а затем вручную выплескивалась за пределы долины. Однако сейчас всё изменилось.

Теперь по всему гроту была создана сложнейшая система ливневок, которую мы пробивали в скалах целое столетие с расчетом на будущее. Каждое такое окно было устроено так, дабы дождевая вода с вершины горы не просто падала вниз грязным водопадом, а бережно собиралась в вырубленные нами желоба, проходя через каскад скрытых фильтров из речного песка, зачарованного кварца и тех самых кристаллов, образующихся на дне источника. По итогу часть этой воды стекала по стенам беззвучными нитями и попадала в само озеро, становясь его частью, а другая шла на полив тех крупных садов, которые были специально перенесены в отведенные места и теперь орошались не только с помощью источника, бывшего далеко не бесконечным.

Полюбовавшись одним из трех вечных зрелищ, мы с Морилиндэ отправились дальше, в жилую часть грота, нашими усилиями расширенную и превращенную в поистине невероятное зрелище. К примеру, наплывы гранита усилиями моей старшей дочери превратились в величественные цельные колонны, уходящие на десятиметровую высоту. При этом это не были простые столбы, подпирающие потолок — Глориэль расстаралась и высекла их в форме вековых деревьев, чьи ветви переплетались под сводами, образуя изящные растительные арки. Точно такие же, какие ей довелось увидеть в Эпоху Светильников.

Про многочисленные украшения, гобелены, мебель и статуи я вообще молчу. Всё это было создано и расставлено в соответствии со строгим планом, где каждый элемент имел свою цель. Например, двери, ведущие в многочисленные хранилища, кузницы и мастерские, имели сложную систему проходов и отверстий разного диаметра и длины, благодаря чему ветра, в великом множестве гуляющие снаружи, не только проветривали эти помещения, убирая любой намек на плесень и заразу, но и создавали невероятной красоты мелодию, одновременно напоминающую мягкий свист флейты, трель скрипки и даже какие-то элементы гитары, за что следует сказать спасибо старшенькой, придумавшей хитрый механизм со струнами и ветром.

Так и сейчас, стоило нам зайти в центральный зал, где посреди колонн был установлен массивный каменный стол на тринадцать персон (не знаю почему, просто захотелось сделать такой), там уже находились жена с дочерями, которые заняли свои места и ждали только нас.

— Что-то ты задержался, Эстандир, — мягко пожурила меня Анариэль, покачав половником. — Еще немного, и еда точно бы остыла.

— Виноват, — ответил я, поднимая руки в жесте капитуляции. — Ничего не мог с собой поделать. Дождь.

— До сих пор не веришь, что мы наконец закончили с этими ливневками? — спросила Ниэнтинда, приподняв бровь.

— Честно говоря — да, — кивнул я создательнице этой сложной системы. — Сама понимаешь: столько неудач на ровном месте…

— Сто пятьдесят четыре, если быть точной, — ответила она, хмыкнув. — Но ты же сам говорил…

— Терпение и труд всё перетрут, — хором повторили все присутствующие, а затем начали занимать места за столом. Анариэль была права — еда остывала, и нужно было расправиться с ней до того, как она потеряет весь вкус и привлекательность.

Последнее было особенно важным, ибо, являясь существами вечными и слабо связанными с материальным миром, мы ценили пищу в первую очередь за вкус и гармоничность, а не за сытость и полезность. При этом подобное не означало, будто эльфы являются любителями очень острой, горькой, сладкой или какой-либо иной пищи. Совсем наоборот — обладая очень тонкими и обостренными чувствами, в том числе вкусом, мы могли найти десятки, если не сотни различий в двух кусках мяса, которые простой человек назвал бы полностью одинаковыми.

Из-за этого почти вся наша еда была достаточно сдержанной, без особых изысков, отчего для остальных народов она могла показаться очень скучной и пресной.

— Итак, раз мы все собрались здесь, то у нас для вас есть новости, дочки, — сказал я, как только трапеза окончилась и по чашкам был разлит настой из меда и харадской мяты.

— Какие, если не секрет? — сразу спросила Морилиндэ, пока ее старшие сестры быстро переглянулись и начали прислушиваться к окружению.

— Хорошие, — ответил я, подойдя к жене и приобняв ее за плечи. — Особенно для тебя, милая.

— Ну… Не тяни, отец! — обратилась ко мне младшенькая, пока глаза Глориэль и Ниэнтинды едва заметно расширились, а на их губах заиграли радостные улыбки.

«Поняли, значит», — подумал я, бросив еще один взгляд на жену, в чреве которой отчетливо чувствовались два еще маленьких, но ярких огонька.

— Скоро ты перестанешь быть самой младшей в нашей семье, — сказал я черноволосой, перестав скрывать распиравшее меня счастье. — Ваша мама снова беременна.

Новость была озвучена. Очередная веха в нашей жизни нача свой неизбежный бег.