После тебя остается сон (гет)

Джинни пришла в начале девятого.

Гермиона поняла, что это она, еще до того, как стук повторился: не осторожный, не официальный, не чужой. Так стучит человек, который слишком много лет считал твою дверь почти своей и теперь не собирается спрашивать у твоего молчания разрешения.

Она стояла у кухонного стола, перечитывая лист Андромеды с пометкой о попечительском доступе, и не открыла сразу. За этот короткий промежуток успела подумать, что можно не услышать. Можно сделать вид, что уже легла, что ушла, что камин не работает, что мир наконец потерял к ней дорогу. Потом Джинни сказала через дверь:

— Гермиона. Я знаю, что ты дома.

Вот это было хуже стука.

Гермиона положила лист на стол и пошла в прихожую. Только там заметила, что на ней все еще рабочая рубашка, рукава закатаны неровно, волосы выбились из пучка, а на манжете осталась тонкая чернильная полоска. В другое время она поправила бы все это прежде, чем открыть. Сейчас только повернула ключ.

Джинни стояла на площадке с бумажным пакетом в одной руке и бутылкой вина в другой. Волосы у нее были влажные после дождя, щеки чуть тронуты холодом; лицо собранное, но уже не такое жесткое, как днем в Министерстве.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Джинни приподняла пакет.

— У меня пирог, плохое вино и очень ограниченное терпение. Можно войти?

Гермиона сделала шаг в сторону.

— Это угроза или предложение?

— Это реалистичная оценка вечера.

Джинни прошла внутрь так, будто бывала здесь вчера, а не в какой-то другой жизни, где Гермиона еще умела открывать двери без внутреннего расчета. На кухне она положила пакет на стол, увидела бумаги, открытую папку, чашку с остывшим чаем, лист Андромеды у локтя — и ничего не сказала. За это Гермиона была почти благодарна. Почти, потому что молчание Джинни редко означало отсутствие выводов.

— Бокалы есть? — спросила Джинни.

— Где и были.

— Прекрасно. Значит, ты еще не совсем разучилась жить.

Гермиона села не из вежливости, а потому что внезапно поняла: если останется стоять, Джинни заметит, как сильно она устала. Это было глупо. Джинни уже заметила. Просто тело все еще пыталось сохранить хотя бы декоративную версию контроля.

Джинни достала из пакета контейнер с пирогом, открыла вино, налила им обеим и только тогда посмотрела прямо.

— Я пришла не допрашивать.

— Хорошо.

— Но и не делать вид, что все нормально.

— Это уже хуже.

— Да.

Она пододвинула Гермионе бокал. Вино оказалось ровно таким, как было обещано: посредственным, резковатым, без малейшей попытки показаться лучше, чем оно есть. Это неожиданно помогло. Вечер хотя бы не притворялся красивым.

— Тедди ждал тебя до половины десятого, — сказала Джинни, разрезая пирог. — Потом уснул у меня на коленях и во сне обиделся, когда я понесла его в кровать.

Гермиона подняла глаза.

— Джинни…

— Нет. Я не упрекаю. Я просто не хочу, чтобы ты думала, будто твое отсутствие никого не задевает.

Сказано было спокойно. Именно поэтому вошло глубже, чем злость. Злость можно было бы оттолкнуть, назвать несправедливой, ответить на нее тем же. Спокойствие требовало признать, что речь не о вине, а о последствиях.

Гермиона провела пальцем по ножке бокала.

— Сегодня был тяжелый день.

Джинни кивнула.

— Я заметила.

— И вчера.

— Это я тоже заметила.

— И позавчера.

— Да, Гермиона. Именно об этом я и говорю.

Гермиона сделала глоток. Очень захотелось закрыться сразу: сказать что-нибудь про Министерство, внутренние линии, неразглашаемые материалы, срочность, ответственность. Любое слово из рабочего языка подошло бы идеально, потому что рабочий язык умел делать из боли документ. Но Джинни сидела напротив не как человек, требующий объяснений. Она сидела как человек, который слишком давно знает цену ее молчания и больше не хочет называть эту цену характером.

— Гарри сказал, что Рон заходил к тебе, — произнесла Джинни.

Гермиона подняла на нее взгляд.

— Очень мило с вашей стороны обсуждать меня по очереди.

— Не драматизируй. Мы не обсуждаем тебя. Мы пытаемся понять, насколько глубоко ты опять ушла, пока нам не осталось только ждать, когда ты сама выйдешь обратно.

— Я не уходила.

Джинни отпила вина и посмотрела на нее так, как умеют смотреть только очень близкие люди, когда у них заканчивается терпение участвовать в удобной лжи.

— Это неправда.

Гермиона промолчала.

— И хуже всего, — добавила Джинни тише, — что ты сама это знаешь.

На тарелке пахло яблоками и корицей. Совершенно нормальный, домашний запах; почти грубый в своей непричастности к тому, чем последние дни была заполнена ее голова: коридор, свиток, Нотт, архивная лакуна, попечительское право, записи без подписи, лестница, Рон, молчание Драко, вода в нелепой мензурке, его руки у края старого стола. Гермиона взяла вилку только затем, чтобы занять руки.

— Что Рон тебе сказал?

Джинни не ответила сразу. Слишком честно выбирала слова, и от этого Гермионе стало хуже еще до ответа.

— Что пришел не вовремя. Что ты снова смотришь мимо человека, даже когда он стоит перед тобой. И что самое страшное не злость, а то, как быстро ты делаешься недоступной.

Гермиона уставилась в тарелку. Это было почти слово в слово. Рон умел быть неточным во многом, но иногда попадал в самую больную формулировку без всякого права на такую точность.

— Он не должен был…

— Гермиона, прекрати, — перебила Джинни. — Прекрати говорить так, будто у людей вокруг тебя есть инструкция, как правильно выдерживать твое молчание.

Фраза ударила точно.

Гермиона подняла голову слишком резко.

— А что я, по-твоему, должна делать?

— Для начала — не ставить между собой и всеми остальными такую дистанцию, будто иначе тебя невозможно выдержать.

После этого стало почти совсем тихо. Даже дождь за окном будто отступил от стекла, чтобы не мешать. Гермиона не нашла ответа не потому, что Джинни была во всем права, а потому, что в ее правоте было слишком много старой, накопленной боли. На такую боль не существовало быстрой умной реплики.

Джинни первой отвела взгляд и взяла бокал.

— Прости. Это было грубо.

— Нет.

— Было.

— Нет, — повторила Гермиона. — Просто не мимо.

Она произнесла это и поняла, что сказала больше правды, чем за весь день кому бы то ни было. Не признание, не объяснение, даже не просьба. Только короткое подтверждение попадания. Для нее сейчас это уже было почти неприличной откровенностью.

Джинни поставила бокал на стол.

— Тогда давай без уклонений. Я не прошу рассказать мне все. Скажи хотя бы одно: тебе сейчас опасно?

Опасно.

В обычной жизни этот вопрос значил бы одно. В нынешней — сразу слишком много. Опасно телу. Опасно памяти. Опасно работе. Опасно тому, что еще оставалось от привычной карты близости. Гермиона почувствовала, как позвоночник становится жестче.

— Не так, как ты думаешь.

— А как я думаю?

— Что речь о ком-то или о чем-то, что можно остановить, если все узнают вовремя.

Она ответила быстрее, чем стоило. Джинни это заметила.

— И это не так?

Гермиона взялась за бокал обеими руками. Вот и край. Дальше — либо врать, либо сказать слишком много. А слишком много сейчас означало не просто доверие. Означало втянуть Джинни туда, где уже и без того стало тесно всем, кто пытался дышать рядом.

— Я не могу об этом говорить.

Джинни закрыла глаза на секунду. Потом кивнула.

— Хорошо.

Это «хорошо» не было согласием. Скорее признанием границы, которую она не собиралась ломать, даже если ненавидела ее существование. Гермиона ненавидела такие моменты почти физически: никто не кричит, не требует, не устраивает сцену. Просто ты снова смотришь на человека, который когда-то был слишком близко, и понимаешь, что даже теперь не можешь впустить его туда, где действительно болит.

Джинни потянулась к пальто, лежавшему на соседнем стуле, и достала сложенную вчетверо салфетку.

— Это Тедди.

Гермиона развернула бумагу.

Кривыми детскими буквами там было выведено:

ГЕРМИОНЕ ТОЖЕ КУСОК

Ниже Тедди нарисовал пирог — неровный, круглый, с тремя огромными точками вместо яблок.

Гермиона смотрела на надпись дольше, чем следовало. Потом аккуратно сложила салфетку обратно, будто от ровности сгиба зависело, останется ли внутри хоть что-то на месте.

— Он просил не забыть тебе передать, — сказала Джинни.

— Спасибо.

Голос прозвучал глухо.

Джинни не ушла сразу. Сначала доела кусок пирога, закрыла контейнер, убрала нож, завинтила бутылку и только потом посмотрела на Гермиону сверху вниз.

— Я не буду приходить завтра. И послезавтра, скорее всего, тоже. Не потому, что мне все равно. А потому, что я не хочу становиться еще одним человеком, которого ты держишь ровно настолько близко, насколько сама готова выдержать.

Гермиона подняла глаза.

Джинни уже взяла пальто.

— Но если ты сама придешь — хоть ночью, хоть молча, хоть в том виде, в каком тебе самой будет противно на себя смотреть, — я все равно открою.

Она сказала это просто. Без слез. Без большой любви на лице. Именно эта простота и сломала остаток защиты лучше любой мягкости.

Гермиона отвернулась к окну.

— Я знаю.

Когда дверь закрылась, квартира сразу стала тише, чем была до Джинни. На столе остались полбутылки плохого вина, надкусанный пирог, салфетка с кривой надписью и рабочая папка, раскрытая на пометке о частном праве Люциуса Малфоя к внутреннему фонду. Все это лежало рядом так, будто обычная жизнь и расследование наконец перестали соблюдать между собой приличную дистанцию.

Гермиона сидела неподвижно, пока кухонные часы не отсчитали еще несколько минут. Потом потянулась к салфетке, снова развернула ее и посмотрела на кривые буквы.

И именно тогда, без всякого предупреждения, подумала о нем. Не о коридоре, не о книге, не о Нотте, а о том, как Драко поставил перед ней воду в старой мензурке и ничего не добавил к жесту.

Мысль была настолько не к месту, что Гермиона прикрыла глаза.

Нет.

Не сейчас, когда Джинни только что вышла из квартиры, оставив после себя запах дождя и обычной человеческой жизни. Не сейчас, когда Рон молчит слишком тяжело, Гарри уже видит больше, чем она готова признать, а Тедди пишет ей на салфетке так, будто она все еще принадлежит дому, куда можно просто прийти за пирогом. И уж точно не сейчас, когда все это должно было оставаться работой, архивом, аномалией, угрозой, схемой.

Она встала так резко, что стул заскрипел о пол. Пошла в спальню за блокнотом, вернулась на кухню и открыла чистую страницу.

Записала:

День без сна.

29-е пусто.

Люциус был в фонде.

Рон молчит.

Джинни больше не ждет молча.

Перо остановилось. Чернила собрались на кончике тяжелой точкой.

Ниже, уже мельче, она написала:

Нельзя, чтобы рядом с ним становилось легче, чем рядом со своими.

Гермиона уставилась на строчку. Не вырвала лист. Не зачеркнула. Просто смотрела, пока чернила окончательно не высохли, и от этого написанное сделалось не мыслью, а фактом, который теперь существовал отдельно от ее согласия.

В этот момент внутренний камин вспыхнул зеленым.

Она вздрогнула сильнее, чем должна была. Из огня вылетела короткая записка и упала на край стола, почти задев салфетку Тедди.

Почерк был его.

Сегодня без сна. Но было ощущение двери. Не библиотеки. Другой. Не уверен, что это важно.

Гермиона прочла один раз. Потом второй. Слово дверь за несколько секунд стало тяжелее всей дневной пустоты.

Она медленно села обратно, держа записку между пальцами, и вдруг поняла: отсутствие сна не было передышкой. Оно было ожиданием.