Осколки в кубке (гет)

Гермиона очнулась в госпитале.

Сначала она не поняла, где находится. Белый потолок, белые простыни, запах мазей и успокоительных зелий. Голова раскалывалась так, будто внутри кто-то бил молотом. Она попыталась приподняться — и застонала.

— Мисс Грейнджер, — раздался знакомый голос. — Я очень рада, что вы проснулись.

Макгонагалл сидела у её постели, прямая, как палочка. В её глазах было беспокойство — то редкое беспокойство, которое директор позволяла себе только в самых серьёзных случаях.

Гермиона открыла рот.

— А где… — начала она.

— С Драко Малфоем всё в порядке, — перебила её Макгонагалл. — Он сейчас проходит лечение. Полное очищение от тёмного воздействия займёт некоторое время. Я думаю, он напишет вам письмо, когда сможет.

Гермиона закрыла глаза. Облегчение смешалось с тревогой.

«Он жив. Он жив — это главное».

Она не стала спрашивать, почему Макгонагалл знает об их совместном спасении. Не стала спрашивать, кто их нашёл. Не стала спрашивать, что будет дальше. Внутри была только пустота — и странное, тихое спокойствие.

— Отдыхайте, мисс Грейнджер, — сказала Макгонагалл, вставая. — Вы заслужили.

Гермиона не ответила. Она смотрела в потолок и считала до ста. Снова и снова.

--

Она вернулась в башню Гриффиндора через два дня.

Два дня она провела в госпитале под присмотром мадам Помфри, которая колола укрепляющие зелья и заставляла есть овсянку. Два дня она думала о Драко. О том, как его руки обжигал меч. О том, как он упал на землю. О том, как чёрная дымка впивалась в её тело.

Он не приходил. Не присылал писем. Молчал.

«Он проходит лечение, — напоминала она себе. — Ему нужно время».

Но внутри всё сжималось от нехорошего предчувствия.

В башне Гриффиндора никто не заметил её отсутствия. Все были заняты своими делами — учёбой, турниром, подготовкой к Рождеству. Гермиона поднялась в спальню, переоделась в сухое и спустилась в гостиную.

Рон сидел у камина с газетой в руках. Увидел её — и не встал.

— О, Гермиона, — сказал он, даже не поднимая головы. — Сколько можно спать? Ты проспала все выходные.

Он швырнул газету на столик перед ней.

— Меня наградили как лучшего вратаря турнира, — сказал он с такой гордостью, будто выиграл войну в одиночку. — Читай.

Гермиона взяла газету. На развороте была фотография Рона — он стоял на поле, сжимая кубок, и улыбался во все тридцать два зуба. Она не улыбнулась.

— Что у тебя с лицом? — спросил Рон, наконец поднимая голову. Он разглядывал её мелкие порезы и синяки, оставшиеся после ледяной крошки и ударов о камни.

— Я упала, — ответила она.

— Боже, как обычно, — он закатил глаза и снова уткнулся в газету. — Вечно ты где-то падаешь или спотыкаешься. Слушай, скоро будет моя фотосессия в «Ежедневном пророке». Ты, конечно, снова не готова? Волосы вечно растрёпаны, под глазами круги…

Он посмотрел на неё критически.

— Хотя если ты наденешь форму — может, и сойдёшь. Ты слишком худая сейчас. И волосы сильно отросли. Мне кажется, лучше обрезать их.

Гермиона молчала.

Она смотрела на Рона — на его веснушки, на его красные волосы, на его губы, которые целовали другую и шептали «она всегда ждёт». И чувствовала странное отупение.

«Почему я вообще была с ним? — думала она. — Почему я терпела? Почему позволяла ему себя унижать?»

Она не знала ответа. Но знала другое: она больше не будет терпеть. Никогда.

— Рон, — сказала она.

— Что?

Он не оторвался от газеты.

Она промолчала. Не сейчас. Не так.

Она встала и пошла к лестнице в спальню.

--

Прошла неделя.

От Драко не было ни весточки.

Гермиона сидела на подоконнике в библиотеке, смотрела на Чёрное озеро и перебирала в голове все возможные причины его молчания. Он болен. Он занят. Он не хочет её видеть. Его запретили к ней приближать. Он решил, что всё было ошибкой. Он…

Она отгоняла эти мысли, но они возвращались снова и снова.

«Самое главное — что он жив, — говорила она себе. — Я спасла его. Амулет уничтожен. Метка больше не болит. Всё остальное — не важно».

Но это было важно. Очень важно.

Она чувствовала, что всё это — не конец, а только начало. Что где-то внутри неё поселилось что-то, чего она не могла контролировать. Что-то тёплое и пугающее.

Она ругала себя даже за одну мысль о нём. Как она может думать о мальчике, который когда-то называл её грязнокровкой? Как она может скучать по тому, кто был на другой стороне баррикады?

Но она скучала. Каждую ночь.

--

Рон не замечал её состояния.

Он был слишком занят собой — своей славой, своими планами, своей улыбкой, которая теперь не сходила с его лица.

— Гермиона, — сказал он за завтраком в субботу, намазывая джем на тост, — на Рождество мы поедем к моим родителям. Мама уже готовит индейку.

Гермиона смотрела в свою тарелку. Овсянка остыла и покрылась плёнкой.

— Зачем я поеду, Рон? — спросила она тихо.

Он удивился.

— Что значит «зачем»? Ты нравишься моей маме. Ей будет приятно.

— Мне будет приятно? — Она подняла голову. В её глазах не было злости. Только усталость.

Рон нахмурился.

— Гермиона, что с тобой в последнее время? Ты какая-то странная.

Она встала из-за стола. Взяла кружку с соком, но пить не стала — просто сжимала её, глядя в окно.

— Рон, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не поеду с тобой.

— Что? — Он отложил тост.

— Я не поеду к твоим родителям. И вообще… — она повернулась к нему, — я знаю про Лаванду.

Рон побледнел. Его веснушки стали ярче на побелевшей коже.

— Что ты… откуда… — начал он.

— Не важно, — перебила она. — Я знаю про твои чувства к ней. Я знаю про то, что вы встречались, пока мы были вместе. Я знаю про всё.

Она сделала шаг к нему.

— Я думаю, тебе лучше взять её на Рождество. Я уверена, что Молли полюбит её даже больше, чем меня. Лаванда умеет быть… удобной. Она не задаёт вопросов. Она не умничает. Она не заставляет тебя чувствовать себя глупым.

— Гермиона…

— Она идеально тебе подходит, Рон. — Гермиона говорила спокойно, почти безэмоционально. — А я — нет. И никогда не подходила.

Она развернулась и пошла к выходу из Большого зала.

— Гермиона! — крикнул он ей вслед.

Она не обернулась. Поднялась на пару ступенек, остановилась и сказала, не глядя на него:

— Я не поеду с тобой, Рон. Я больше не поеду никуда с тобой.

И ушла.

Она не дождалась его ответа. Не хотела его слышать. Не хотела видеть его лицо — растерянное, злое, виноватое.

Она вышла в коридор, прислонилась к стене и закрыла глаза.

Сердце колотилось. Руки дрожали. Но внутри было легко.

Впервые за долгое время — легко.