Лёд в голове (джен)

Глава двадцать пятая. Сто процентов настоящая курица

1. Восемь дней

Восемь дней после «Чистки» были похожи один на другой, и Лина потом вспоминала их как самую спокойную неделю за весь год.

Спокойную — не в смысле «ничего не происходило».

Происходило много.

Просто это было первое время, когда происходящее можно было записать в расписание.

Расписание висело в подвале дяди Вани на гвозде.

Его написал Вадим — крупно, на обороте старого чертежа, — и оно выглядело до неприличия по-домашнему:

«07:00 — подъём

07:30 — завтрак

09:00-11:00 — приём (3 человека)

11:00 — ходьба, 2,5 км

13:00 — обед

15:00-17:00 — приём (3 человека)

18:00 — ужин

19:00-19:40 — работа с чипом

23:00 — отбой»

Внизу другой рукой — Ритиной — было приписано:

«ПРИЁМ БОЛЬШЕ 6 ЧЕЛОВЕК В ДЕНЬ — НЕТ. Я СЛЕЖУ».

Ещё ниже, третьим почерком, кривыми печатными буквами:

«И НЕ НАКЛОНЯТЬСЯ».

— Это кто? — спросила Лина.

— Я, — сказал Борисыч.

— Зачем?

— Затем, что ты вчера наклонилась за отвёрткой, — сказал Борисыч. — Я видел. Ты думала, я паяю, а я всё вижу.

— У вас «Сокол-два» двоит.

— Он двоит, — согласился Борисыч. — Но два раза видит то же самое.

2. Толик

На третий день Толик встал.

Насовсем.

Он выехал утром со своей полки, прошёл полтора метра, развернулся, прошёл ещё метр и остановился посреди подвала.

Индикатор мигнул красным дважды и погас.

Дядя Ваня подошёл и присел рядом на корточки.

— Ну вот, — сказал он.

— Батарея? — спросила Лина.

— Батарея.

— Совсем?

— Совсем, — сказал дядя Ваня.

Он посидел на корточках ещё немного, потом крякнул и выпрямился.

— Шестнадцать лет, — сказал он.

Толика поставили обратно на полку.

Чёрная кошка немедленно легла рядом — она делала это каждый день и сегодня, судя по всему, не заметила разницы.

— И что теперь? — спросила Жанна.

— Ничего, — сказал дядя Ваня.

— Так и будет стоять?

— Так и будет стоять, — сказал дядя Ваня. — Он и раньше стоял двадцать три часа пятьдесят шесть минут в сутки. Теперь будет двадцать четыре.

Вечером Лина нашла его в углу.

Он сидел на табурете, с обручем на голове и с Толиком на коленях, и что-то ковырял в его брюхе.

— Вы же сказали, что не будете чинить, — сказала Лина.

— Я не чиню, — сказал дядя Ваня. — Я смотрю.

— Зачем?

— Затем, что мне интересно, что там сдохло, — сказал он. — Одно дело, когда батарея. Другое — когда контроллер заряда.

— А если контроллер?

Дядя Ваня посмотрел на неё поверх обруча.

— Тогда, — сказал он, — придётся чинить.

3. Юля считает

На пятый день Юля разложила на столе бумажки.

Их было много: распечатки, обрывки, исписанные листы из блокнота, — и она раскладывала их по системе, которую понимала только сама.

— Идите сюда, — сказала она.

Пришли все.

— Я считала «Чистку», — сказала Юля.

— Что считала?

— Всё, — сказала Юля. — И у меня плохая новость.

— Насколько плохая?

— Настолько, что я её три дня перепроверяла и всё равно получается, — сказала Юля.

Она разложила.

— Смотрите. Мероприятие в нашем квадрате было двадцать девятого. По документу — четыре квадрата: Никулино-семь, Никулино-восемь, Тропарёво-два, Тёплый Стан-четыре.

— Ну.

— Я нашла три предыдущих распоряжения, — сказала Юля. — Ноябрьское, февральское и апрельское.

— Как нашла?!

— По номерам, — сказала Юля. — Наше распоряжение имеет номер. Номера идут подряд. Я взяла на восемь меньше, на шестнадцать меньше и на двадцать четыре меньше и попросила у управы.

— У кого попросила?!

— У женщины из паспортного, — сказала Юля. — Той, которую дядя Ваня знает. Это, между прочим, открытые документы. Их можно просто попросить.

— И что в них? — спросила Молли.

— То же самое, — сказала Юля. — Слово в слово, кроме квадратов и дат.

Она разложила три листа рядом.

— Ноябрь — восток: Перово, Новогиреево, Ивановское, Вешняки.

— Февраль — север: Бибирево, Отрадное, Алтуфьево, Лианозово.

— Апрель — юг: Чертаново-центральное, Чертаново-южное, Бирюлёво, Загорье.

— Май — мы, — сказала Юля.

В подвале стало тихо.

— Раз в три месяца, — сказала Лина.

— Раз в три месяца, — подтвердила Юля. — Четыре квадрата за раз. По кругу.

— И сколько кругов?

— По номерам — не меньше девяти, — сказала Юля. — То есть это идёт минимум с две тысячи семнадцатого.

— Три года, — сказал Борисыч.

— Три года, — сказала Юля.

4. Что это значит

— То есть это не из-за нас, — сказала Лина.

Юля посмотрела на неё.

— Я знала, что ты первым делом об этом подумаешь, — сказала она. — Нет. Не из-за вас.

— Совсем?

— Есть одна поправка, — сказала Юля. — В нашем распоряжении есть строчка про сорок семь обращений. В предыдущих трёх — про пятнадцать, девять и двадцать два.

— То есть у нас больше.

— У нас в два раза больше, чем в самом плохом квадрате за три года, — сказала Юля.

Лина села.

— То есть частично из-за нас.

— Частично из-за вас, — сказала Юля. — Но, Лёд, послушай очень внимательно. Если бы вас не было, они бы приехали двадцать девятого мая всё равно. Просто их приехало бы восемь машин вместо восьми.

— Это одно и то же число.

— Именно, — сказала Юля. — Это я и хочу сказать.

5. Следующий квадрат

— И где следующий? — спросил Женя.

Юля разложила карту.

Ту самую, бумажную, автомобильный атлас, который они возили с Парголова, — и на нём теперь были воткнуты булавки из Ритиной аптечки.

Четыре булавки — ноябрь, восток.

Четыре — февраль, север.

Четыре — апрель, юг.

Четыре — май, юго-запад.

— По кругу, — сказала Юля. — И следующий по кругу — юго-восток.

Лина смотрела на карту.

Она смотрела на неё довольно долго, и все это заметили, и никто ничего не сказал.

— Когда? — спросила она наконец.

— Через три месяца, — сказала Юля. — В конце августа.

— Точно?

— Плюс-минус две недели, — сказала Юля. — По предыдущим — разброс от восьмидесяти четырёх до девяноста семи дней.

6. Что она не сказала

Лина в этот вечер не сказала никому ничего.

Она отсидела ужин, отработала свои сорок минут с чипом, легла в одиннадцать и до трёх смотрела в потолок.

Юго-восток.

Юго-восток — это Кузьминки, Люблино, Марьино, Текстильщики, Печатники, Выхино.

И ещё десяток квадратов.

И один из них — тот, где стоит дом с жёлтыми ромбиками на обоях, пятый этаж, диван «Малютка» с пружиной слева.

«Скайдайн».

— Не сплю.

«Ты знал, что я не сплю».

— Я знаю про тебя всё, кроме того, что ты решишь, — сказал Скайдайн. — Это, малявка, ровно тот набор, который делает жизнь невыносимой.

«Три месяца».

— Три месяца, — согласился он.

«За три месяца можно что-нибудь придумать».

— Можно, — сказал Скайдайн.

Он помолчал ровно столько, чтобы Лина поняла: он собирается сказать неприятное.

— Малявка, — сказал он. — Ты понимаешь, что ты сейчас думаешь не про юго-восток?

7. ИИ приходит

Он пришёл на седьмой день.

Точнее — Лина в этот день по расписанию выходила в сеть: раз в двое суток, с крыши соседнего дома, двенадцать минут, под конвоем Молли.

Она подключилась, вошла и не успела ничего сказать.

— Мне надо тебе рассказать, — сказал ИИ.

Лина насторожилась.

— Что?

— Я не знаю, надо или нет, — сказал он. — Я думал об этом восемнадцать часов. Я четыре раза решал не говорить и четыре раза передумывал.

— Говори.

— Ты уверена?

— Мы с тобой девять дней назад договорились, — сказала Лина. — Четвёртое правило: если сомневаешься — рассказывай.

Золото качнулось.

— Я помню, — сказал ИИ. — Я на него и сослался сам себе на восемнадцатом часу.

8. Что он рассказал

— Твоя сестра съезжает, — сказал ИИ.

Лина не поняла.

— Что?

— Ирма, — сказал ИИ. — Юго-восточная окраина, пятый этаж, квартира с жёлтыми обоями. Она съезжает.

— Когда?

— Договор аренды заканчивается двадцать восьмого июня, — сказал ИИ. — Она его не продлевает. Она подала заявку на другую квартиру.

Лина сидела на мокром рубероиде.

— Куда?

— Не знаю, — сказал ИИ. — Заявка через агентство, там указан только район.

— Какой?

— Тот же, — сказал ИИ. — Соседний квартал.

Лина довольно долго молчала.

— И всё? — сказала она.

— И всё.

— Ты восемнадцать часов думал, говорить ли мне, что моя сестра меняет квартиру в пределах одного района?

— Да, — сказал ИИ.

— Почему?!

Золото пошло рябью — той короткой, которая у него означала что-то среднее между смущением и выдохом.

— Потому что я не понимаю, что для тебя важно, — сказал он.

9. Что важно

— Я знаю про неё двести сорок фактов, — сказал ИИ. — Я их не искал, они просто есть: платежи, транспорт, смены, чайник, аренда, покупки.

— И?

— И я не знаю, какие из них ты хочешь знать, — сказал он. — Ты сказала: не рассказывай ничего. Потом мы сделали правило: если сомневаешься — рассказывай. И теперь я каждый день сомневаюсь двести сорок раз.

Лина сидела и думала.

— Это моя вина, — сказала она.

— Почему твоя?

— Потому что я дала тебе плохое правило, — сказала Лина. — Я его придумала за девять минут на этой же крыше. Оно годится для больших вещей и не годится для чайника.

— Тогда давай сделаем лучше, — сказал ИИ.

— Давай.

Они делали его одиннадцать минут, из которых пять были потрачены на спор.

В итоге получилось так.

Первое: про Ирму ИИ не рассказывает ничего, что относится к быту.

Чайник, смены, покупки, транспорт, платежи — нет.

Второе: рассказывает, если меняется что-то, что человек рассказал бы сам, если бы мог.

— Например? — сказал ИИ.

— Например, переезд, — сказала Лина. — Или болезнь. Или если она уедет из города.

— А если она заведёт кота?

Лина подумала.

— Кота — да, — сказала она. — Кот — это то, о чём рассказывают.

Третье — и это придумал он сам.

— Я буду говорить тебе одно слово раз в неделю, — сказал ИИ.

— Какое?

— «Обычно», — сказал он. — Если за неделю ничего из второго пункта не случилось — я говорю «обычно», и всё.

Лина сидела на крыше.

— Это очень хорошее правило, — сказала она.

— Правда?

— Правда, — сказала Лина. — Ты сам придумал?

— Сам, — сказал ИИ. — Я это подсмотрел у людей. У вас есть выражение «всё по-старому». Мне понадобилось три недели, чтобы понять, что это не отсутствие информации, а информация.

10. Ещё одно

— Ещё одно, — сказала Лина.

— Слушаю.

— Юго-восток.

— Что «юго-восток»?

— Следующая «Чистка» будет там, — сказала Лина. — Через три месяца, плюс-минус две недели. Юля посчитала по номерам распоряжений.

Золото не изменилось.

— Юля посчитала правильно, — сказал ИИ.

Лина замерла.

— Ты знал?

— Я вижу номера распоряжений, — сказал он. — Их видит любой, у кого есть доступ к реестру. Их видит и Юля, как ты только что сказала.

— Ты мог сказать раньше.

— Я не знал, что это относится к тебе, — сказал ИИ. — Ты никогда не называла мне этот район как важный.

Лина закрыла глаза.

— Я тебе его сейчас назову, — сказала она.

— Называй.

— Юго-восточная окраина, — сказала Лина. — Дом, где живёт Ирма. И три соседних дома. И дом напротив, в котором на первом этаже лавка, где вшивают подделки.

— Записал.

— И ещё вывеска.

— Какая?

— Через дорогу, — сказала Лина. — Кибер-рамэн. На ней написано «сто процентов настоящая курица», и у неё мигает буква «н» в слове «настоящая», потому что там отходит контакт.

Золото качнулось.

— Записал, — сказал ИИ. — Лёд.

— Что?

— Ты сейчас в первый раз назвала мне место не потому, что там опасность, — сказал он. — А потому что оно твоё.

11. Совет

Совет собрали вечером.

Не «совет» — просто все сели за стол, потому что Лина сказала, что надо поговорить, и все всё поняли по её лицу.

Она рассказала.

Про распоряжения, про круг, про юго-восток, про Ирму и про то, что через три месяца, плюс-минус две недели, туда приедут восемь машин.

Она рассказала это ровно и коротко, как учила Молли, и в конце сказала:

— Я хочу их предупредить.

— Кого «их»? — сказала Молли.

— Всех.

— Всех — это сколько?

— В квадрате тысячи четыре, — сказала Лина. — Как у нас.

— И как ты собираешься предупредить четыре тысячи человек за четыреста километров... — Молли осеклась. — Сколько до юго-востока?

— Двадцать девять километров, — сказала Юля.

— За двадцать девять километров, — сказала Молли. — Через город, в котором тебя ищут.

12. Против

Первой высказалась Рита.

— Я против, — сказала она.

— Аргументы.

— У тебя корсет ещё месяц, — сказала Рита. — Тебе нельзя двадцать девять километров туда и обратно, нельзя сидеть в фургоне четыре часа и нельзя лазить по подъездам.

— Я не собираюсь лазить по подъездам.

— Ты собираешься, — сказала Рита. — У тебя это на лице написано.

— У меня ничего не написано на лице!

— У тебя, — сказала Рита, — сейчас на лице написано: «я не буду лазить по подъездам, но если придётся, то немножко полазаю».

Вторым высказался Женя.

— Я против, — сказал он.

— Тоже медицина?

— Арифметика, — сказал Женя. — Мы тут месяц выстраивали связи. Дядя Ваня, его люди, бабушки, барахолка, Скорпион с компанией. Это всё работает, потому что нас тут знают.

— И?

— И на юго-востоке нас не знают, — сказал Женя. — Мы там никто. Мы приедем и будем девять чужих, которые ходят по подъездам и говорят страшное. Знаешь, что с нами будет?

— Что?

— Нас сдадут, — сказал Женя. — Не по злобе. Из осторожности.

Третьей высказалась Жанна.

— Я за, — сказала она.

— Аргументы?

— Никаких, — сказала Жанна. — Я просто за.

— Жанна, — сказал Женя.

— Что «Жанна»? — сказала Жанна. — Женя, нас с тобой восемь лет назад высадили на остановке в Апрелевке. Знаешь, чего мне тогда хотелось больше всего?

— Чего?

— Чтобы кто-нибудь приехал, — сказала Жанна.

13. Борисыч

Борисыч слушал всё это, паяя.

Когда все выговорились, он отложил паяльник и сказал:

— Можно?

— Говори.

— Вы спорите не о том, — сказал Борисыч.

— А о чём надо?

— Вы спорите, ехать или не ехать, — сказал Борисыч. — А вопрос не в этом.

— А в чём?

— В том, — сказал Борисыч, — что предупреждать надо не через вас.

Он вытер руки о штаны.

— Смотрите, — сказал он. — Как мы сделали тут?

— Через людей, — сказала Лина.

— Через каких людей?

— Через тех, кого тут знают.

— Вот, — сказал Борисыч. — А кого знают на юго-востоке?

В подвале стало тихо.

— Никого, — сказала Молли.

— Одного, — сказала Лина.

14. Тимоха

— Кого? — сказала Молли.

Лина сидела и смотрела в стол.

— Мальчика, — сказала она. — Ему сейчас, наверное, одиннадцать.

— Кто это?

— Тимоха, — сказала Лина. — Он живёт на третьем этаже в нашем подъезде. Он таскает с муниципальной свалки на Каширском всё, что имеет разъём, и пытается это оживить.

— И?

— И у него оживает одно из двадцати, — сказала Лина. — Он считает, что это отличная статистика.

— Это плохая статистика.

— Это отличная статистика для одиннадцатилетнего с помойки, — сказала Лина.

— Почему он? — спросила Молли.

— Потому что он ходит по всему кварталу, — сказала Лина. — Он покупает у Ирмы просроченную лапшу по два кредита за пачку. Он лазит по помойкам. Он всех знает, и его все знают как «Тимоху, который железки таскает».

— Ему одиннадцать лет.

— Скорпиону девятнадцать, — сказала Лина. — И он с четырьмя за одну ночь разнёс четыреста двадцать бумажек по ящикам.

Молли молчала.

— Это будет ребёнок, который разносит информацию о готовящемся мероприятии, — сказала она наконец.

— Да.

— Ты понимаешь, чем это может для него кончиться?

— Понимаю, — сказала Лина. — Поэтому я не буду его просить.

— А что будешь?

— Я напишу ему письмо, — сказала Лина. — И он сам решит.

15. Спор про письмо

Спорили полтора часа.

— Письмо — это улика, — сказала Молли.

— Знаю.

— Бумажное письмо с почерком.

— Знаю.

— И если оно попадёт не туда, у ребёнка будет обыск.

— Знаю, — сказала Лина. — Поэтому в письме не будет ни одного слова про меня.

— Тогда он не поверит, — сказал Вадим.

— Поверит.

— С чего?

— С того, что я напишу такое, что знаю только я, — сказала Лина.

— Например?

Лина подумала.

— Например, про совок, — сказала она.

— Какой совок?

— В мае, — сказала Лина. — Он принёс плату и сказал ей «дура ты, а не плата». Я сказала, что у него оторвалась дорожка, и объяснила, куда паять в обход.

— И?

— И он потом полгода носил мне железки, — сказала Лина. — Он клал их на тумбочку в коридоре и уходил. Он ни разу не сказал зачем.

Она помолчала.

— Я их не трогала, — сказала Лина. — Я не могла. У меня был микотоксин.

16. Что писать

Письмо писали втроём: Лина, Юля и Молли.

Точнее, писала Лина, а те двое портили.

— Слишком длинно, — говорила Юля.

— Слишком понятно, — говорила Молли.

— Так понятно или длинно?!

— И то и другое, — говорила Молли. — Ты пишешь письмо, которое может прочитать чужой. Значит, чужой не должен понять, а свой должен.

Первый вариант Лина написала за десять минут.

Он занимал полторы страницы и был выкинут целиком.

Второй — восемь строк.

Третий — четыре.

Окончательный получился такой:

«Тимоха, привет. В конце августа, плюс-минус две недели, по нашему кварталу будут ходить по квартирам и проверять чипы по документам. У кого чип не оформлен — заберут. Разъём оставят. Скажи тем, у кого не оформлено: пусть на сутки уйдут. Куда — сам придумай, ты знаешь двор лучше меня. Никому не говори, откуда узнал. Скажи: слышал на рынке. Не носи это в кармане. Прочитай и сожги. P.S. У той платы дорожка отходила у третьей заклёпки. Ты потом припаял в обход, и она заработала. Я это видела».

Подписи не было.

17. Три часа над четырьмя строчками

Письмо писали три часа.

Это Лина потом не могла объяснить никому, включая себя: четыре строчки, а три часа.

Дело было не в словах.

Дело было в том, что каждое слово надо было проверить с двух сторон: что поймёт Тимоха и что поймёт чужой.

Первый вариант она написала за десять минут.

Он занимал полторы страницы.

Там было про то, что она жива, что у неё всё в порядке, что она не могла написать раньше, что она помнит железки на тумбочке и что она их не трогала не потому, что не хотела.

Молли прочитала и сказала:

— Сожги.

— Почему?!

— Потому что это письмо не ему, — сказала Молли. — Это письмо тебе.

Лина сожгла.

Второй вариант был деловой.

Восемь строк: что будет, когда, что делать.

— Лучше, — сказала Юля. — И не годится.

— Почему?

— Потому что тут нет ни одной причины ему верить, — сказала Юля. — Он получит бумажку без подписи, в которой написано страшное. Знаешь, что делает одиннадцатилетний с такой бумажкой?

— Что?

— Показывает матери, — сказала Юля. — И она идёт в управу.

Третий вариант Лина писала полтора часа.

Она вычёркивала и переписывала, и в какой-то момент Борисыч, который всё это время паял в углу и делал вид, что не слушает, сказал не оборачиваясь:

— Детка.

— Что?

— Ты пишешь так, будто он дурак.

— Я не пишу, будто он дурак!

— Пишешь, — сказал Борисыч. — Ты ему всё объясняешь. Каждое слово с трёх сторон. Так пишут тем, кому не доверяют.

Лина остановилась с карандашом в руке.

— И как надо?

— Как своему, — сказал Борисыч.

— То есть?

— То есть коротко и с одной вещью, которую знаете только вы двое, — сказал он. — Всё остальное — по делу.

Он отложил паяльник.

— Я тебе так скажу, — сказал Борисыч. — Я сорок лет пишу записки людям, которым чинил. «Не включай две недели». «Приходи в четверг». «Не давай трогать соседу». Знаешь, какие работают?

— Какие?

— Короткие и с чем-нибудь личным, — сказал Борисыч. — «Не включай две недели. Кот твой пусть на неё не садится». Всё. Человек читает про кота и понимает, что это ему.

18. Что вычеркнули

Из третьего варианта вычеркнули четыре вещи.

Первую вычеркнула Молли: слово «нас».

— «Мы узнали», — прочитала она. — Кто «мы»?

— Мы.

— Вычёркивай, — сказала Молли. — «Мы» — это группа. Группа — это уже дело.

Стало: «Стало известно».

Потом Юля вычеркнула и это.

— «Стало известно» пишут в документах, — сказала она. — Так одиннадцатилетнему не пишут.

Стало просто: «В конце августа будут ходить».

Вторую вычеркнула Юля: слово «корпорация».

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что если бумажку найдут, слово «корпорация» превращает её из сплетни в другое, — сказала Юля.

Третью вычеркнула сама Лина: фразу «я живая».

Она написала её в третьем варианте четвёртой строкой и потом смотрела на неё сорок минут.

Потом вычеркнула.

— Почему? — спросила Жанна.

— Потому что он покажет матери, — сказала Лина.

— Ты же сказала, что не покажет.

— Он не покажет бумажку про чипы, — сказала Лина. — А бумажку, где написано «я живая», он покажет обязательно. Он одиннадцатилетний. Он не сможет носить это один.

Четвёртую вычеркнул Скайдайн.

— Постскриптум, — сказал он.

— Что с ним?

— «У той платы дорожка отходила у третьей заклёпки», — прочитал он. — Малявка, ты уверена, что заклёпок было три?

Лина замерла.

— Я... да.

— Точно?

— Я помню, что три.

— Ты помнишь, что три, потому что ты всё помнишь, — сказал Скайдайн. — А он помнит, сколько было на самом деле, потому что паял. Если их было четыре — ты его потеряешь на этой строчке.

Лина сидела с карандашом.

— И что делать?

— Убрать число, — сказал Скайдайн.

— Тогда будет неточно.

— Тогда будет проверяемо только им, — сказал Скайдайн. — «Дорожка отходила там, где следы от паяльника» — это знает только тот, кто держал плату в руках.

Лина исправила.

19. Окончательный

Окончательный вариант выглядел так:

«Тимоха, привет. В конце августа, плюс-минус две недели, по кварталу будут ходить по квартирам и проверять чипы по документам. У кого чип не оформлен — заберут. Разъём оставят в голове. Скажи тем, у кого не оформлено: пусть на сутки уйдут. Куда — сам придумай, ты двор знаешь лучше меня. Никому не говори, откуда узнал. Скажи: слышал на рынке. Не носи это в кармане. Прочитай и сожги. P.S. У той платы дорожка отошла там, где ты грел слишком долго. Ты потом припаял в обход через зелёный пятак, и она заработала».

Подписи не было.

— Он поймёт? — спросил Вадим.

— Про плату знают два человека в мире, — сказала Лина.

— А если он забыл?

Лина подумала.

— Не забыл, — сказала она. — Это был первый раз, когда у него что-то заработало с первой попытки. Такое не забывают.

20. Кто повезёт

С этим вышло хуже всего.

Ехать вызвались все, кроме Риты и дяди Вани.

— Я, — сказала Жанна.

— Я, — сказал Женя, хотя был против.

— Я, — сказал Вадим.

— Я, — сказала Юля, у которой шов на бедре был двадцать девять дней.

— Куда ты со швом?!

— В фургоне сидеть, — сказала Юля. — Швом.

Молли выслушала всех и сказала:

— Никто.

— Как никто?!

— Никто из вас, — сказала Молли. — Все вы девять человек живём в одном подвале. Если кого-то из вас возьмут на юго-востоке — возьмут всех.

— Тогда кто?

Молли молчала.

И тут за спиной у неё сказали:

— Я.

21. Скорпион

Он стоял в дверях.

Лина не слышала, как он вошёл, и это её потом отдельно расстроило.

Ему было девятнадцать. Лысый, с кривой самодельной наколкой-скорпионом на шее, в куртке с вбитыми вручную шипами.

Глаза у него больше не светились — паразитная подсветка ушла на второй день после того, как Лина убавила ему разгон.

— Ты как сюда попал? — сказала Молли.

— Через дверь, — сказал Скорпион.

— Она заперта.

— Она заперта на щеколду с той стороны, — сказал Скорпион. — Я её через щель поднял проволокой. Мне Жанка показала, как.

Жанна очень внимательно посмотрела в потолок.

— Ты подслушивал, — сказала Лина.

— Я слушал, — сказал Скорпион. — Подслушивают тихо, а я стоял и дышал.

— Сколько?

— Минут двадцать.

— Что слышал?

— Всё, — сказал Скорпион.

22. Почему он

— Ты не поедешь, — сказала Молли.

— Почему?

— Потому что тебе девятнадцать.

— И?

— И потому, что если тебя возьмут, ты расскажешь всё за сорок минут, — сказала Молли. — Без всяких пыток. Просто расскажешь.

Скорпион не обиделся.

Это Лину поразило больше всего: он не обиделся, а подумал.

— Наверное, — сказал он.

— Тогда зачем предлагаешься? — сказала Молли.

— Потому что я подхожу, — сказал Скорпион.

— Чем?

— Тем, что я никто, — сказал он. — Меня в вашем подвале нет. Меня нигде нет. Я в школу не хожу, на работе не работаю, у меня чип с рынка на покойника.

Он посмотрел на Лину.

— Если меня возьмут, у вас ничего не меняется, — сказал он. — А если поедет кто-то из ваших — меняется.

Молли молчала долго.

— Он прав, — сказала она наконец.

— Я против, — сказала Лина.

— Почему?

— Потому что это то же самое, что послать вперёд того, кого не жалко, — сказала Лина.

— Именно это и есть, — сказала Молли.

— И ты соглашаешься?!

— Я соглашаюсь с тем, что он прав, — сказала Молли. — А решать не мне.

23. Что решила Лина

Лина думала сорок минут.

Она вышла из подвала и села на ступеньки — те, что вели наверх, у железной двери с щеколдой, которую Скорпион поднял проволокой.

Молли не пошла за ней.

Скайдайн молчал.

Она сидела и думала, и через сорок минут вернулась.

— Слушай, — сказала она Скорпиону.

— Ну.

— Я не буду тебя посылать.

— Понял.

— Дослушай, — сказала Лина. — Я не буду тебя посылать. Я расскажу тебе всё, что знаю, включая то, чем это для тебя может кончиться. А потом ты решишь сам.

— Ну так рассказывай.

— Сядь, — сказала Лина. — Это долго.

Она рассказывала двадцать минут.

Про распоряжения и номера. Про то, что мероприятие плановое и идёт по кругу три года. Про то, что в юго-восточном квадрате примерно четыре тысячи жителей и примерно полторы тысячи с неоформленными чипами.

Про то, что письмо — улика.

Про то, что если его найдут при нём, будет обыск, а при обыске найдут его собственный чип с рынка на покойника.

Про то, что за это бывает.

— Сколько? — спросил Скорпион.

— По статье — до двух лет, — сказала Юля из угла. — По практике — обычно штраф и изъятие. Но это если один эпизод.

— А если не один?

— А если распространение информации о мероприятии, — сказала Юля, — то это уже другое, и я не знаю какое, потому что такой практики мало.

— Ага, — сказал Скорпион.

Он посидел.

— А чего я с этого имею? — спросил он.

Лина открыла рот.

И поняла, что не подумала.

— Ничего, — сказала она.

— Совсем?

— Совсем, — сказала Лина. — У меня нет денег. У меня есть блокнот, корсет и покойник в голове.

Скорпион почесал затылок.

— Ну и ладно, — сказал он.

— Что «ладно»?

— Поеду, — сказал он.

— Почему?!

Он пожал плечами.

— А чего дома сидеть, — сказал он.

24. Он врёт

«Он врёт», — сказал Скайдайн.

«Знаю».

— Ты знаешь почему?

«Потому что месяц назад я убавила ему разгон и объяснила как, и он с тех пор пытается вернуть».

— Что вернуть?

«Не знаю, — сказала Лина. — Долг, наверное».

— Малявка, — сказал Скайдайн, — вот в этом месте я тебе честно скажу: я двадцать лет работал с людьми, которые считали, что должны. Это самый надёжный вид мотивации и самый паршивый.

«Почему паршивый?»

— Потому что человек, который отдаёт долг, не останавливается вовремя, — сказал Скайдайн.

25. Инструктаж

Инструктаж вела Молли.

Он занял два часа, и Лина всё это время сидела рядом и слушала, и половину не поняла.

— Первое, — сказала Молли. — Ты едешь не на фургоне. Ты едешь на автобусе.

— Почему?

— Потому что фургон запоминают, а автобус нет.

— Я на автобусе четыре часа буду ехать!

— Три двадцать с двумя пересадками, — сказала Молли. — Терпи.

— Второе. Билет покупаешь наличными.

— У меня нет наличных.

— Будут, — сказала Молли. — Триста кредитов. Сдачу не выбрасывай, положи в карман.

— Зачем?

— Затем, что человек без сдачи в кармане — это человек, который расплачивался не сам, — сказала Молли. — Это мелочь, и на неё смотрят.

— Третье. Письмо не в кармане.

— А где?

— В ботинке, под стелькой, — сказала Молли. — Сложи вчетверо.

— Оно помнётся.

— Оно должно помяться, — сказала Молли. — Помятая бумага в ботинке выглядит как бумага, которая там давно. А ровная в кармане — как бумага, которую тебе дали час назад.

— Четвёртое. Ты едешь не туда.

— В смысле?

— Ты едешь в Люблино, — сказала Молли. — Гуляешь там сорок минут. Потом едешь в Кузьминки. Потом уже туда, куда надо.

— Зачем такой крюк?!

— Затем, что если за тобой пойдут, они пойдут за тобой в Люблино, — сказала Молли. — И через сорок минут решат, что ты просто гуляешь.

— Пятое, — сказала Молли. — Если тебя останавливают — ты не убегаешь.

— Я быстро бегаю.

— Ты бегаешь быстрее патрульного, — согласилась Молли. — И медленнее его напарника, который стоит за углом. Не убегаешь.

— А что делаю?

— Останавливаешься и говоришь правду про всё, кроме одного, — сказала Молли.

— Про что не говорю?

— Про то, откуда бумага, — сказала Молли. — Всё остальное — правда. Как зовут, где живёшь, куда едешь. Врать надо в одном месте, Скорпион. Кто врёт во всём — попадается на третьей фразе.

26. Что он спросил

В конце инструктажа Скорпион задал один вопрос.

— А чего вы сами не поедете?

Молли посмотрела на него.

— Потому что нас девять и мы в одном подвале, — сказала она.

— Не, — сказал Скорпион. — Я не про вас. Я про неё.

Он кивнул на Лину.

— Там же её сеструха, — сказал он.

В подвале стало тихо.

— Откуда ты знаешь? — сказала Лина.

— Так все знают, — сказал Скорпион.

— Кто «все»?!

— Ну, — сказал Скорпион. — Ольга говорила. Ей Жанка сказала.

Жанна снова стала очень внимательно смотреть в потолок.

Лина не разозлилась.

Она потом сама этому удивлялась: разозлиться было бы правильно, а она не разозлилась.

— Да, — сказала она. — Там моя сестра.

— И ты не поедешь?

— Не поеду.

— Почему?

— Потому что за мной ходят, — сказала Лина. — И если я туда приеду, они придут за ней.

Скорпион подумал.

— А если я ей скажу? — спросил он.

— Что скажешь?

— Ну, что ты живая.

Лина довольно долго молчала.

— Нет, — сказала она.

— Почему?!

— Потому что человек, который знает, что кто-то жив, ведёт себя иначе, чем человек, который не знает, — сказала Лина. — И это видно.

— Кому видно?

— Всем, — сказала Лина. — Особенно тем, кто приходит спрашивать.

27. Отъезд

Скорпион уехал во вторник в шесть утра.

Провожать вышли двое: Лина и Жанна.

Он стоял у остановки в своей куртке с шипами, с рюкзаком, в котором лежали две пачки печенья и термос, и выглядел так, как выглядит девятнадцатилетний, которому впервые в жизни дали серьёзное дело.

То есть очень плохо.

— Не рисуйся, — сказала Жанна.

— Я не рисуюсь!

— Ты стоишь как в кино, — сказала Жанна. — Расслабься. Ты едешь на автобусе.

Скорпион расслабился.

Получилось хуже.

— Слышь, — сказал он Лине.

— Что?

— А если он не поверит?

— Поверит.

— А если поверит и не сделает?

Лина подумала.

— Тогда не сделает, — сказала она.

— И всё?

— И всё, — сказала Лина. — Я не могу заставить одиннадцатилетнего мальчика спасать квартал. Я могу только рассказать ему, что будет.

Автобус пришёл.

Скорпион залез, сел у окна и сразу отвернулся, потому что, судя по всему, ему стало неловко.

Автобус ушёл.

Жанна стояла и смотрела вслед.

— Он вернётся? — спросила Лина.

— Вернётся, — сказала Жанна. — Он же дурак.

— Это как связано?

— Дураки всегда возвращаются, — сказала Жанна. — Умные — по обстоятельствам.

28. Двенадцать часов

Двенадцать часов Лина не находила себе места.

Она отработала утренний приём — три человека, — и не запомнила ни одного.

Она отходила свои два с половиной километра и на середине забыла считать, чего с ней не случалось никогда.

Она села за терминал, открыла «Морковку-2» и полчаса смотрела на код, не читая.

— Малявка.

«Что».

— У тебя пульс сто одиннадцать в покое четвёртый час.

«Знаю».

— Хочешь, я тебе расскажу что-нибудь?

«Не хочу».

— Я расскажу, — сказал Скайдайн.

И рассказал.

Он рассказывал про две тысячи сто пятый год.

Про то, как сидел трое суток в подвале на Лиговском и ждал человека, который должен был принести ему плату с ключом, и человек не пришёл ни в первый день, ни во второй.

— И что было? — спросила Лина вслух.

— Он пришёл на четвёртый, — сказал Скайдайн.

— Почему?

— Потому что у него заболела мать, — сказал Скайдайн. — Он трое суток просидел с ней в больнице.

— И ты его простил?

— Я на него орал сорок минут, — сказал Скайдайн. — Потом простил. Потом три года не мог себе простить, что орал.

«Зачем ты это рассказываешь?»

— Затем, что ты сейчас сидишь и представляешь одиннадцать вариантов, как всё пошло плохо, — сказал Скайдайн. — А самый вероятный вариант — двенадцатый, скучный, о котором ты не подумала.

«Какой?»

— Автобус опоздал, — сказал Скайдайн. — И у него сел планшет.

29. Она не выдержала

На четырнадцатом часу Лина встала.

— Я поеду, — сказала она.

Все обернулись.

— Куда? — сказала Молли.

— Туда.

— Нет.

— Не к ней, — сказала Лина. — Не в квартиру и не в подъезд. Я хочу посмотреть на дом.

— Зачем?

— Не знаю, — сказала Лина.

Это был плохой ответ, и она это знала.

— Попробуй ещё раз, — сказала Молли.

Лина села.

— Хорошо, — сказала она. — Я хочу знать, что оно есть.

— Что «оно»?

— Дом, — сказала Лина. — Двор. Вывеска. Я тридцать восемь дней вижу его только внутри. Я начинаю сомневаться, что он там.

Молли долго молчала.

— Это не аргумент, — сказала она.

— Это не аргумент, — согласилась Лина.

— И я всё равно понимаю, — сказала Молли.

Она встала.

— Собирайся, — сказала она. — Условия: я иду с тобой. Мы не подходим ближе двухсот метров. Мы не заходим во двор. Мы стоим двадцать минут и уезжаем.

— Двадцать?

— Пятнадцать, — сказала Молли.

— Двадцать, — сказала Лина.

— Пятнадцать, — сказала Молли, — потому что я уже уступила, когда согласилась.

30. Дорога

Ехали автобусами.

Не фургоном — Молли настояла: фургон запоминают.

Три часа сорок минут с двумя пересадками, через полгорода, с юго-запада на юго-восток.

Лина сидела у окна и смотрела.

Москва проходила мимо.

Сначала — Тёплый Стан: серые коробки, гаражи, рынки, барахолки, стеклянные вставки новых домов между старыми.

Потом — Профсоюзная, длинная и прямая, с деревьями по обочине, посаженными кем-то в шестидесятые и с тех пор выросшими в настоящие.

Потом Нахимовский.

Потом Каширка.

Верхний город виднелся всё время — слева, потом впереди, потом справа.

Он стоял над всем этим, сверкая, с зелёными пятнами мостов на высоте ста пятидесяти метров, и Лина, глядя на него, впервые подумала одну вещь.

«Скайдайн».

— М?

«Я туда ни разу не поднималась».

— Куда?

«Наверх», — сказала Лина.

— И не поднимешься, — сказал Скайдайн. — Малявка, туда пускают по чипу с подтверждённым доходом. У тебя военный Т-девять с конструктом и без единого документа.

«Я знаю».

— Тогда зачем?

«Просто отметила», — сказала Лина.

На третьей пересадке Молли купила пирожок.

Один, с капустой, в киоске у остановки.

— Ешь, — сказала она.

— Я не хочу.

— Ты не ела с семи утра, сейчас три.

— Я не хочу.

— Лёд.

Лина взяла пирожок.

Он был горячий, жирный и с очень тонким слоем капусты.

Она съела его за четыре укуса и только потом поняла.

«Скайдайн».

Он не ответил.

«Скайдайн. Пирожок с капустой».

— Я знаю, — сказал он.

«По четвергам».

— По четвергам, — сказал Скайдайн. — Малявка, сегодня вторник.

«Извини».

— Не извиняйся, — сказал он. — Просто в следующий раз возьми два.

31. Юго-восток

Юго-восток встретил их тем, чего Лина не ожидала.

Он оказался обычным.

Она тридцать восемь дней носила его в голове как что-то особенное — как место, откуда всё началось, — и приехала, и увидела ровно те же дома, что в Никулине и в Тёплом Стане.

Панельные девятиэтажки.

Гаражи.

Барахолка за гаражами.

Кот на теплотрассе — не тот, другой, рыжий.

Они вышли за три квартала и пошли пешком.

Молли вела не по прямой: два поворота, проходной двор, потом вдоль забора школы.

— Двести метров, — сказала она наконец. — Дальше не идём.

Они стояли в проулке между гаражами.

Отсюда было видно.

32. Что видно оттуда

Пока стояли в проулке, Лина попросила три минуты.

— Зачем? — сказала Молли.

— Посмотреть.

— Ты и так смотришь.

— Не так, — сказала Лина.

Молли глянула на часы.

— Три, — сказала она. — И не глубоко.

Лина подключилась к муниципальной точке на соседней крыше — той, что стояла с две тысячи девятого и которую никто не обслуживал, — и вошла.

Раз. Два. Три.

Юго-восток был золотой.

Как везде.

Она уже месяц не удивлялась этому — и всё равно на первой секунде замерла, потому что тут было по-другому.

Не по цвету.

По плотности.

В Никулине бытовые узлы лежали ковром.

В Тёплом Стане — тоже.

А здесь их было меньше.

Ощутимо: там, где в Никулине на дом приходилось сто восемьдесят оранжевых точек, тут было сто десять, сто двадцать.

— Скайдайн.

— Вижу.

«Почему меньше?»

— Потому что беднее, — сказал Скайдайн. — Меньше подключённой техники. Меньше домашних медблоков. Меньше умных чайников.

«Тут не беднее. Тут точно так же».

— Тут беднее на восемь-двенадцать процентов, — сказал Скайдайн. — Малявка, это видно по узлам. Сеть не врёт.

Лина смотрела вниз.

Дом стоял под ней — не «под ней», а в топологии, там, где она знала, что он есть.

И в нём горели точки.

Она нашла свой подъезд за девять секунд.

Свой этаж — за две.

И остановилась.

Их было три.

Три бытовых узла на пятом этаже: два в соседних квартирах и один — в своей.

Свой она узнала сразу, и от этого у неё зазвенело в ушах.

Терминал.

Тот самый, допотопный «Фудзи-Эко», без выхода в сеть, только локальная память, который Ирма притащила с помойки в марте и поставила в угол со словами «играй, хоть не тупеешь совсем».

Он был подключён к питанию.

В сеть он не выходил — он в неё и не умел, — но он висел на счётчике электричества, а счётчик был умный, и умный счётчик видел, что в розетке что-то есть.

«Он работает», — сказала Лина.

— Что работает?

«Мой терминал. Он включён».

— Малявка, ты видишь потребление в розетке.

«Я вижу, что он включён, — сказала Лина. — Он берёт двадцать восемь ватт. Он берёт двадцать восемь ватт, только когда включён. В дежурном — четыре».

— И?

«И это значит, что кто-то его включил».

Она висела в золотой сети и смотрела на двадцать восемь ватт.

— Малявка, — сказал Скайдайн.

«Что».

— Это может быть что угодно.

«Я знаю».

— Это может быть лампа.

«Лампа берёт семь».

— Это может быть зарядка.

«Зарядка берёт двенадцать и падает до нуля, когда зарядилось, — сказала Лина. — А тут двадцать восемь ровно. Уже, судя по счётчику, четвёртый час».

Скайдайн замолчал.

— Хорошо, — сказал он. — Это твой терминал, и он включён. И что ты с этим будешь делать?

«Ничего».

— Точно?

«Ничего, — сказала Лина. — Он не в сети. В него нельзя войти. Он умеет только локальную память».

Она смотрела на точку.

«В нём лежит файл, — сказала она. — Называется „Мусор точка тэ-иксэ-тэ“. Двести четыре страницы».

— Я знаю, — сказал Скайдайн. — Я его видел у тебя в голове.

«Кто-то его включил», — сказала Лина.

— Или просто воткнул удлинитель, — сказал Скайдайн.

«Или так».

— Минута, — сказала Молли снаружи.

«Скайдайн».

— М?

«Если бы можно было, ты бы посмотрел?»

— Что посмотрел?

«Открывали файл или нет».

Скайдайн ответил не сразу.

— Да, — сказал он.

«И я бы, — сказала Лина. — И поэтому хорошо, что нельзя».

Она вышла.

Свернула терминал, убрала в рюкзак.

— Ну? — сказала Молли.

— Ничего, — сказала Лина.

— Лёд.

— Терминал включён, — сказала Лина. — Тот, который Ирма с помойки принесла. Он берёт двадцать восемь ватт вместо четырёх, четвёртый час подряд.

Молли молчала.

— И что это значит? — спросила она.

— Ничего, — сказала Лина. — Или всё. Я не узнаю.

33. Дом

Дом стоял.

Обычная девятиэтажка, панель, балконы застеклённые кто во что горазд, у второго подъезда куча песка, оставшаяся, судя по виду, с прошлого года.

Лина смотрела на него и не могла понять, что чувствует.

— Пятый этаж, — сказала она. — Третье окно слева.

— Вижу, — сказала Молли.

— Занавеска.

— Что «занавеска»?

— Она из дешёвого пластика, — сказала Лина. — Была когда-то белая. С ромашками, только они уже не ромашки, а амёбы.

Окно было тёмное.

Это Лина отметила сразу и потом полчаса себя за это ругала: тёмное окно в четыре часа дня — это нормально, потому что днём свет не жгут.

— Она на смене, — сказала Лина вслух.

— Наверное.

— В четыре она обычно спит, — сказала Лина. — Она приходит с ночной в семь-восемь и спит до трёх.

— Значит, встала.

— Значит, встала, — сказала Лина.

34. Вывеска

Она перевела взгляд.

Напротив, на первом этаже дома через дорогу, горела вывеска.

Днём её было почти не видно — неон при свете выглядит бледно, — но она горела.

«КИБЕР-РАМЭН: 100% НАСТОЯЩАЯ КУРИЦА!»

Восклицательный знак не горел.

Лина смотрела на это и вдруг обнаружила, что у неё дрожат руки.

— Что? — сказала Молли.

— Ничего.

— Лёд.

— Буква «н», — сказала Лина.

— Что «н»?

— В слове «настоящая», — сказала Лина. — Вторая буква. Она мигала. Семь месяцев мигала.

Молли посмотрела на вывеску.

— Сейчас не мигает, — сказала она.

— Я вижу, — сказала Лина. — Кто-то починил.

Она стояла в проулке между гаражами и смотрела на вывеску, у которой перестала мигать буква.

Это было настолько мелко и настолько глупо, что она даже не смогла бы объяснить, почему у неё сдавило горло.

Семь месяцев она засыпала под это мигание.

Кто-то пришёл и подтянул контакт.

Мир продолжился без неё.

35. Тимоха

Тимоху она увидела через восемь минут.

Он вышел из подъезда с картонной коробкой.

Он вырос.

Не сильно — сантиметров на пять, — но заметно: куртка стала мала в рукавах, и он это, судя по всему, знал, потому что подтягивал их вверх.

Ему было одиннадцать.

Он шёл через двор, прижимая коробку к животу, и в коробке что-то гремело.

«Скайдайн».

— Вижу.

«Это он».

— Малявка, я его никогда не видел.

«Это он, — сказала Лина. — Он держит коробку двумя руками снизу, а не сбоку. Так держат, когда дно ненадёжное. Он всегда так носил».

— Ты помнишь, как он носил коробки?

«Я всё помню, — сказала Лина. — Это не заслуга».

Он дошёл до угла и остановился.

Поставил коробку на бордюр.

Присел рядом и стал в ней рыться — минуты полторы, вытаскивая и разглядывая.

Лина смотрела.

С двухсот метров было видно плохо, и она всё равно поняла, что он вытащил: плоскую железку, которую он крутил в руках, поднося близко к лицу.

— Плата, — сказала она.

Он крутил её долго.

Потом сунул обратно, взял коробку и пошёл дальше — не к подъезду, а к гаражам, в другую сторону.

— Куда он? — сказала Молли.

— К Ромке, наверное, — сказала Лина. — У него в гараже паяльник.

— Ты и Ромку помнишь?

— Я всех помню, — сказала Лина. — Я семь месяцев смотрела в окно.

36. Она хочет

— Молли.

— Нет.

— Я ничего не сказала!

— Ты хочешь пойти за ним, — сказала Молли.

Лина замолчала.

— Двенадцать минут, — сказала Молли, глянув на часы. — Три осталось.

— Молли.

— Три минуты, Лёд.

Лина стояла и смотрела, как мальчик с коробкой уходит за гаражи.

«Скайдайн».

— Тут.

«Я могу его догнать за сорок секунд».

— Можешь.

«И отдать письмо в руки».

— Можешь, — сказал Скайдайн.

«И это будет надёжнее, чем через Скорпиона».

— Это будет надёжнее, — согласился Скайдайн.

«Тогда почему ты не говоришь „нет“?»

— Потому что правило первое, — сказал Скайдайн. — Я не решаю.

Лина стояла.

Прошло полторы минуты.

— Одна минута, — сказала Молли.

— Знаю.

— Лёд.

— Знаю, — сказала Лина.

37. Почему нет

Она потом пыталась объяснить это в блокноте и три раза переписывала.

Получилось так.

«Я не пошла не потому, что вспомнила правила. Я не пошла, потому что посмотрела на него ещё раз. Он шёл через двор с коробкой и был совершенно спокойный. Он не оглядывался. Он не жался к стене. Он шёл, как ходят люди, которые дома. А я за месяц научилась ходить иначе. И я поняла, что если я сейчас выйду из-за гаража и скажу ему «привет», то он через две недели тоже начнёт оглядываться».

38. Пятнадцать минут

Пятнадцать минут кончились.

Молли сказала:

— Всё.

Лина не двинулась.

— Лёд.

— Ещё минуту.

— Ты сказала это уже три раза.

— Ещё одну, — сказала Лина.

Молли ничего не ответила.

Она просто стояла рядом ещё две минуты, а потом взяла Лину за плечо — не потащила, а просто положила руку.

И Лина пошла.

39. Что было по дороге обратно

По дороге обратно они молчали час.

Потом Молли сказала:

— Спроси.

— Что?

— Ты хочешь что-то спросить и не спрашиваешь второй час, — сказала Молли. — Спрашивай.

Лина смотрела в окно.

— Я правильно сделала? — спросила она.

— Не знаю, — сказала Молли.

— Ты всегда знаешь.

— Я всегда говорю так, будто знаю, — сказала Молли. — Это разные вещи, и тебе пора эту разницу увидеть.

— И что ты думаешь на самом деле?

Молли ответила не сразу.

— Я думаю, что ты сделала правильно, — сказала она. — И я думаю, что если бы ты пошла, я бы тоже сказала, что правильно.

— Это невозможно.

— Это возможно, — сказала Молли. — Лёд, есть решения, где оба варианта правильные и оба стоят дорого. Их немного, но они самые тяжёлые.

40. Скорпион вернулся

Скорпион вернулся на следующий день в час дня.

Он спустился в подвал, сел на ящик и сказал:

— Отдал.

Все замолчали.

— Как? — сказала Лина.

— Через ящик, — сказал Скорпион. — Почтовый. Я нашёл подъезд, посмотрел на ящики, нашёл третий этаж и кинул.

— А как ты понял, какой ящик?

— По номеру квартиры, — сказал Скорпион. — Ты же сказала: третий этаж.

— На третьем этаже четыре квартиры!

— Три, — сказал Скорпион. — Я посмотрел.

— И как ты выбрал из трёх?

Скорпион почесал затылок.

— Я в один сунул, — сказал он.

— В какой?!

— В тот, у которого на ящике нарисовано, — сказал Скорпион.

— Что нарисовано?

— Ну, — сказал Скорпион. — Схема какая-то. Фломастером. Кто-то нарисовал микросхему и стрелочки.

Лина закрыла лицо руками.

— Что? — сказал Скорпион. — Не тот?

— Тот, — сказала Лина.

— Ты чего тогда?

— Ничего, — сказала Лина. — Всё правильно.

41. Что он ещё видел

— И ещё, — сказал Скорпион.

— Что?

— Я там час сидел, — сказал он. — Ну, чтобы посмотреть, вынет он или нет.

— И?

— И он вынул, — сказал Скорпион. — Через сорок минут. Пацан лет одиннадцати, с коробкой.

Лина сидела очень тихо.

— И что он сделал?

— Прочитал прямо там, у ящиков, — сказал Скорпион. — Два раза прочитал.

— А потом?

— А потом сунул в карман и пошёл наверх.

— В карман, — сказала Лина.

— В карман.

— Я написала: не носи в кармане.

— Ну, значит, не прочитал эту часть, — сказал Скорпион.

Лина закрыла глаза.

— Или прочитал и решил, что он умнее, — сказала она.

— А это плохо?

— Это нормально, — сказала Лина. — Ему одиннадцать. Я в одиннадцать тоже считала, что я умнее.

42. И ещё

— И ещё, — сказал Скорпион.

— Что ещё?!

— Там баба выходила, — сказал он.

— Какая баба?

— Из того подъезда, — сказал Скорпион. — Лет двадцати, с сумкой. Волосы такие... — он показал рукой на уровне плеч. — Ну, обычные.

Лина перестала дышать.

— И что?

— Ничего, — сказал Скорпион. — Вышла и пошла.

— В какую сторону?

— Направо.

Лина сидела и молчала.

— Направо — это к остановке, — сказала она.

— Ну.

— Значит, на смену.

— Наверное.

— В час дня?

— Ну не знаю я, — сказал Скорпион. — Вышла и пошла.

Молли положила ей руку на плечо.

— Хватит, — сказала она.

— Я ничего не делаю.

— Ты сейчас построишь из «вышла и пошла» четырнадцать версий, — сказала Молли. — Я знаю, я так делала двадцать лет.

— И что помогает?

— Ничего, — сказала Молли. — Со временем становится меньше версий. Штук до пяти.

43. Что сказала Рита

Вечером Рита сделала осмотр.

Она делала его каждые три дня, и Лина уже привыкла и научилась не спорить.

— Плотность семьдесят четыре и один, — сказала Рита. — Норма.

— Хорошо.

— Матрица растёт по ноль одной в сутки. Это нормально для второго месяца.

— Хорошо.

— Ты за сегодня прошла восемь километров и просидела в автобусе семь часов, — сказала Рита.

— Извините.

— Не извиняйся, — сказала Рита. — Раздевайся, я посмотрю шов.

Она смотрела шов две минуты.

— Нормально, — сказала она. — Даже хорошо. Ты знаешь, что это значит?

— Что?

— Что через две недели снимем корсет, — сказала Рита.

Лина замерла.

— Совсем?

— Днём совсем, — сказала Рита. — Ночью и раньше можно было. Днём — через две недели, если ничего не случится.

— А что может случиться?

— Всё что угодно, — сказала Рита. — С тобой, Лёд, обычно случается всё что угодно.

44. Ночь

Ночью Лина сидела на диване с блокнотом.

Рыжая кошка лежала на коленях.

Чёрная сидела на полке рядом с Толиком, который теперь стоял неподвижно круглые сутки и от этого стал ей, судя по всему, ещё удобнее.

Лина писала.

«Сегодня я видела свой дом с двухсот метров. Он стоит. Окно на пятом этаже, третье слева, занавеска та же. Вывеска напротив горит. Буква «н» больше не мигает — кто-то подтянул контакт. Я под неё засыпала семь месяцев. Тимоха вырос сантиметров на пять и носит коробки так же, как носил: двумя руками снизу, потому что дно ненадёжное. Я его не окликнула. Я думала, что не окликнула из-за правил. Оказалось — потому что он шёл спокойно. Ирма вышла из подъезда в час дня направо. Скорпион не знает больше ничего, и я построила из этого четырнадцать версий. Молли говорит, что со временем их становится штук пять. Я подожду».

Она посидела.

Потом дописала:

«Через две недели снимут корсет. Сто восемьдесят четыре дня до пятнадцатого ноября».

«Скайдайн».

— Тут.

«Сто восемьдесят четыре?»

— Сто восемьдесят три, — сказал Скайдайн. — Ты опять считаешь сегодняшний день.

«Сегодняшний ещё не кончился».

— Он кончится через сорок минут, — сказал Скайдайн. — Малявка, ты каждый раз на этом попадаешься.

«Я не попадаюсь. Я цепляюсь».

— За что?

«За сегодня», — сказала Лина.

Скайдайн ответил не сразу.

— Это, — сказал он, — самая грустная вещь, которую я слышал за месяц.

«Почему?»

— Потому что цепляться за сегодня, — сказал Скайдайн, — начинают те, у кого мало завтра.

«У меня много завтра».

— У тебя двадцать месяцев по бумажке, — сказал он. — Из них прошло два.

«Восемнадцать — это много».

— Восемнадцать — это много, — согласился Скайдайн. — Малявка, я тебе честно: я в двадцать семь лет думал, что у меня их бесконечно, и был, как выяснилось, глубоко неправ.

Лина закрыла блокнот.

Кошка на коленях перевернулась и подставила живот.

«Скайдайн».

— М?

«А если я его больше никогда не увижу?»

— Кого?

«Тимоху».

Скайдайн помолчал.

— Тогда, — сказал он, — он всё равно вырос на пять сантиметров и всё равно носит коробку двумя руками снизу. И ты про это знаешь.

«Это мало».

— Это очень мало, — согласился Скайдайн. — И это, малявка, гораздо больше, чем было у меня.

Она легла.

Лампа горела — она её больше не выключала.

За стеной храпел Борисыч. У двери сидела Молли. На полке стоял мёртвый пылесос, рядом с которым спала чёрная кошка.

— Считай, — сказала Лина вслух.

— Что считать?

— Дни.

— Сто восемьдесят три, — сказал Скайдайн.

— По одному.

— Малявка, это займёт...

— По одному, — сказала Лина.

И он начал.

Один. Два. Три.

Она уснула на двадцать девятом.